Резонанс

*** Солдат грубо втолкнул её в кабинет и захлопнул дверь за собой. На мгновение окружающую обстановку пронзила абсолютная тишина, чтобы через минуту рассыпаться об глухой смех советов из холла и звон бутылок. Но Конан никогда не теряла себя. Происходящее ничуть не выбивало из нее разум. Удивительно, что она вообще жива спустя столь долгое время. Конан перевела взгляд на своего вынужденного компаньона и зацепилась глазами за погоны. В том, что их вернули на рукава формы Красной армии была некоторая доля иронии. Погоны явно были полевые — грязно-зелёного цвета жухлой зелени. На них расположился значок из двух перекрещенных между собой артиллерийских снарядов, снизу три крупных серебряных звезды. Офицер. Старший или младший? До этого в госпитале были в основном рядовые — такие же погоны из плотной ткани цвета хаки, но лишенные каких-либо звёзд или символов. Офицер прервал её размышления хлопком по плечу — ладонь была тяжелая и увесистая. Для того чтобы посмотреть на него, ей понадобилось откинуть голову до хруста шейных позвонков. Высокий. Он заступился за неё перед тем мужиком ради того, чтобы уединиться с ней самому? Что же, этот всё же лучше, чем тот солдат. Медсёстры говорили, что большинство советов, ублажая себя, хотя бы не кончали внутрь. У того же индивида были специфические вкусы. Пускай Конан и принимала экспериментальные пилюли (Орочимару утверждал, что первые в своём роде — а он не врал, так и было) — рисковать не хотелось. Она было начала расстегивать верхние пуговицы блузки, но солдат перехватил её руку и покачал головой. Затем кивком головы указал на её нос. О, и правда, её нос — боль притупилась, стала уже привычной, хотя и дышать проблематично. Но Конан ко всему быстро привыкала, особенно к неудобствам. Она шагнула вперёд, и солдат разжал руку, отпуская её. Конан подошла к столу, выдвинула верхний ящик — запасов марли было крайне мало, но этого было больше чем достаточно. Рядом, смотанные в пару рулонов, находились отрывки тканей из простыней, которые выступали в роли перевязочного материала. По крайней мере, в этом кабинете хотя бы осталась вата, в чем ей крайне повезло — она сможет скрутить себе пару турунд. Сзади послышался тихий стук каблуков о деревянный пол. Офицеру было достаточно одного широкого шага, чтобы добраться до кушетки и расположиться на ней, широко расставив ноги. Конан предусмотрительно разложила на стол перед собой пару мотков ткани. Ощупала перегородку носа, кажется, вправить сама сможет. В этом деле главное действовать оперативно — Конан расположила большой палец правой руки с правой стороны, указательный и средний легли слева. Быстрое, резкое движение вниз с нажимом и с влажным, чавкающим хрустом верхнее ребро четырехугольного хряща встаёт на своё место, подпирая носовую кость. Крови выдалось не особо много — сказался уже имеющийся отёк — и той ткани на столе было достаточно, чтобы впитать её всю. Конан скрутила две ватные турунды и ввинчиваемым движением расположила в полостях носа. С кушетки послышался сдавленный смешок. Видимо, офицер нашел её самопомощь весьма забавной. Кожа носогубного треугольника и подбородка чесались от потеков засохшей крови, и помимо сломанного носа, как видно, офицера не устраивал так же её внешний вид. Конан подошла к рукомойнику. В ладони ударил мутный ледяной поток воды, смешанный с песком. Мыла не было уже давно. Где-то внизу, в подвале, рядом с жаровыми печами для останков, были припрятаны запасы «чисто еврейского жира». Конан не успела их сжечь, и от мысли, что кто-то наткнётся на подобные припасы, становилось зябко. Кожа онемела, пока Конан усердно пыталась оттереть засохшую кровь с перегородки носа и губ. Она подняла взгляд наверх, в зеркало, чтобы оценить результаты своих стараний, и скользнула взглядом за своё отражение. Кушетка была прямо напротив. Офицер смотрел не на неё, а куда-то в сторону — казалось, либо он забыл о её существовании, либо она была ему абсолютно неинтересна. Половину его лица, скорее всего, повредил кассетный снаряд, уж сильно характерны были ранения и разрывы ударной силы. Отсутствие пенициллина сказалось — кое-где свежие швы рытвинообразно приподнялись, розовыми кромками натягивая нити под собой. На определенных участках выглядело очень плохо. Пальцы отчаянно холодила вода, когда офицер повернул голову и через зеркало посмотрел ей прямо в глаза. Кажется, он попытался улыбнуться, об этом свидетельствовало легкое движение губ. Или же это была насмешка? Конан перевела взгляд на опустевший проржавевший крючок — полотенец тоже уже не было. Они в первую очередь отправились на замену перевязочному материалу. Ничего не оставалось кроме как вытереть подолом халата сначала лицо, затем руки. Вроде бы всё, тянуть уже некуда. От Конан до кушетки около четырёх шагов. Это были не семенящие четыре шага, а уверенные и чёткие. Края коричневой плиссированной юбки коснулись натянутой ткани брюк колен офицера — это было довольно близко, потому что Конан почувствовала, как он резко втянул носом воздух, и она остановилась в ожидании указаний. От его формы тянулся легкий запах табака — не такой въедливо резкий, как сигаретный дым, к которому она привыкла. Что он хочет, чтобы она сделала? С присутствием только ротового дыхания сейчас, то, что обычно хотят солдаты, когда им надо по-быстрому, в данный момент было невозможно. Офицер смерил её долгим взглядом, от белого отворота медицинской шапки до кромок туфель. Только сейчас Конан отметила его разрез глаз — миндалевидный, и цвет радужки — ядрёно-угольный, настолько тёмный, что только присмотревшись, можно видеть границу зрачка. Офицер положил ладонь ей на живот — секунда, две, три — и мягко, но уверенно оттолкнул. Покачал головой. Его волосы были настолько же тёмными, как и цвет радужки, кое-где разной длины, рвано обтёсанные ножом. Его ладонь опустилась обратно на колено, и, судя по интонации, он спросил у неё что-то. Конан вопросительно воззрилась на него, слегка наклонив голову вбок. Секунда заминки, в течении которой офицер ждал ответа, а потом не характерно для своего образа и статуса озадаченно почесал голову, как маленький ребёнок над алфавитом. Так же делала Сакура, когда рассчитывала пропорции и дозы препаратов, уткнув кончик карандаша в висок. У Сакуры всё было в порядке, правда же? Офицер откинулся назад и произнёс: — Name? — грубо, и ударение не там, но суть ясна. — Конан. Солдаты не спрашивают у них имён. Это им просто не нужно. Что не так с этим? Особенный фетиш? — Конан, — отчего-то удовлетворенный ответом, офицер кивнул. У русских проблема с произношением буквы «о» — это почти что другое имя. Ева, Мэри, хоть кто угодно — Конан было неважно, как он будет её называть. — Конан, — он повторился. Затем поднёс указательный палец к поврежденной стороне лица и перевёл взгляд на манипуляционный стол. Так вот оно что. В груди лёгкой и приятной дымкой осело облегчение. Прежде чем она сделала шаг, он мягко ухватил её за ладонь. — Обито, — легко стукнул кулаком по груди. Видимо, его имя. — Обито, — произнесла она вслед. — Анестетиков нет, будет больно. Он снова посмотрел ей в глаза, выдержал прямой взгляд в ответ и медленно кивнул. Конан была уверена, что Обито не понял, насколько. *** Обито не мог утверждать, что осознал смысл того, что именно произнесла Конан. Но он кивнул и покорно расположился на кушетке. Боль не была особым откровением, в том окопе Какаши впопыхах шил его наживо. Обито повезло: он отрубился между попытками то ли проглотить, то ли выплюнуть кровь вперемешку с землей и пылью пороха, где-то на границе бреда, под громкий гул снарядов. То, как тогда тряслась земля, до сих пор отдавалось оглушительным набатом в голове. А может, виной тому пульсирующая боль, раскалывающая череп пополам. Движения Конан были и медленными и резкими одновременно — он зажмурился, когда очередной ватный тампон проскользил где-то по коже лица. Где именно, сказать было невозможно, Обито не чувствовал ничего, кроме как с десяток натянутых нитей, которые раскаленным металлом жгли подлежащие мышечные ткани и цепкими крюками царапали кости. Справа на кушетке загремели инструменты в лотке, похоже, у Конан кончился материал. Сквозь полузакрытые веки она тенью проскользнула обратно к столу. Обито невольно подумал о том, что она непозволительно хрупкая по сравнению с другими немками. Особенно внизу, в месте перехода округлости таза к мягкости бедра, где он непроизвольно схватился пальцами, когда Конан резко прошлась ватной турундой по линии его нижней челюсти. Конан осталась на месте — ни попыталась вырваться, ни сбросить его захват. Лишь где-то на периферии сознания, поглощенного болью, Обито услышал спокойный, размеренный выдох. В попытке унять разъедающее чувство в месте ранения, Обито резко втянул носом воздух. От Конан пахло сыростью, бинтами и старым кофе. Так пахнут женщины здесь? До этого все эти немки пахли всем — пудрой на коже, углём под линией ресниц, заутюженными стойками воротников, — но никогда не так. Скорее так пахнет полевой врач, играющий в кости со смертью за жизни солдат, нежели сидящая в безопасности под крышей госпиталя девица. Уши заложило, когда Конан произнесла что-то совсем близко к его лицу. Она действительно что-то сказала? Обито попытался приоткрыть глаза, но вместо чёткой картинки — тягучая белесая пелена из-под тени слипшихся ресниц. У неё было сильные пальцы, она прошлась ими по лбу, костям носа и лица, надавила в области носогубного треугольника. Точно так же делал Какаши, когда первично осматривал его после ранения, опасаясь наличия перелома. Подушечки пальцев были невероятно сухими — судя по всему сказывался постоянный контакт с растворами. Казалось, еще немного, и он услышит пергаментно-бумажный хруст — им живительно не хватало влаги. Обито кивнул, и разжал пальцы, впившиеся в её бедро. Когда-то было намного больнее — это можно еще перетерпеть. Удалось раскрыть глаза. Картина была немного мутной, кабинет плыл, будто каюта раскачивающегося на волнах корабля, но этого было более чем достаточно. — Спасибо, — вырвалось непроизвольно, на автомате. Но Конан отчего-то кивнула, будто понимая. Пару шагов назад, прядь волос, лезвием скользнувшая по щеке, а затем — дверной скрип. Обито остался один. Из коридора доносился звон бутылок, хруст стекла под ногами солдатских сапог, и хлопки холостыми. Он позволил себе закрыть глаза снова, впервые долгое время оставшись наедине с самим собой. *** Обито обнаружил Какаши напротив соседнего кабинета. Тот подпирал спиною дверь, спрятав руки в карманы штанов, и выслушивал не самым внимательным образом — кажется, её звали Сакура? — ту самую особу, что прежде тащил по полу за собой. На её плечи была накинута серая куртка униформы СС. Диалог явно не заладился: Сакура выцеживала фразы сквозь зубы, яростно прожигая глазами область кадыка Какаши — выше не могла дотянуться. Какаши лишь иногда кивал, продолжая изучать трещины побелки на потолке. Обито невольно задержал взгляд на сапогах друга, всё те же из знакомой потёртой кожи, на пару сантиметров больше, чем надо. Другую пару себе по размеру тот так и не нашел. Когда Обито подошел к ним, Сакура вздрогнула, её зрачки расширились на пару секунд, и в целом она чем-то напомнила ему пугливую собаку из соседского двора, повадившуюся то и дело таскать у них петухов да кур. — О, вот и ты, — Какаши явно оживился, оторвавшись от лицезрения потолка. Он оттолкнулся от двери, вставая в полный рост. — У меня для тебя две хорошие новости. — Надеюсь, это не одна из них? — Обито многозначительно взглянул на Сакуру, и та поджала губы в ответ. — На самом деле, так и есть, — наконец-то Какаши соизволил на неё посмотреть, и та немедленно ответила ему прямым взглядом. — Она врач, челюстно-лицевой хирург, очень достойный. Она тебя осмотрит. — Есть ли смысл спорить? — Обито удержался от желания закатить глаза. Какаши пожал плечами. — Очевидно, что нет. И правда. С Какаши действительно спорить бесполезно — в девяносто случаев из ста Обито капитулировал безоговорочно. По правую сторону пару солдат весело хрюкнули, разбив друг об друга пару бутылок, затем радостно-пьяно заржали. Сакура осуждающе окинула их взглядом и поёжилась. — Ладно, а вторая? Какаши вытащил руку из кармана, и, разжав кулак, открытой ладонью протянул ему упаковку таблеток. По виду та пережила многое: бумага кое-где изъедливо поистёрлась, отпечатанные буквы были смазаны временем и влагой. Но очевидно, своей ценности она от этого отнюдь не утратила. — Держи. Морфин. Но только после того, как она тебя осмотрит и перевяжет. — Лучше бы ты прихватил табак, — Обито закинул упаковку в нагрудный карман. — Думаю, мне это не понадобится. Но я возьму, чтобы ты не ворчал как старая бабка. Какаши почти что улыбнулся — слегка углубившимися лучиками вокруг глаз — и кивнул в сторону кабинета напротив. — Ну что, идём? *** Сакура двигалась быстро и чётко, Обито казалось, будто где-то там, под халатом и формой, был заводной ключик, и Какаши взглядом выкрутил его до упора. Они о чем-то договорились? Она не церемонилась: цепко ухватилась одной рукой за подбородок, второй нажала в область сустава где-то возле уха, Обито и сам и не понял, как теперь сидел с открытым ртом; прошлась по слизистой с другой стороны щеки, ощупала альвеолярный отросток; осмотрела нос и уши, заставив его запрокинуть голову, оттянув за волосы; затем внимательно изучила зону повреждения, нахмурилась, обернулась к Какаши и спросила что-то на немецком. Тот, не отрываясь от чтения захудалой книжонки, найденной в стеллаже кабинета, протянул: — Она говорит, что твои раны недавно обрабатывали. Это не даёт ей полной картины. Когда ты успел? Обито вырвался из захвата, чтобы иметь возможность ответить. — Оказал услугу одной медсестре, она мне помогла взамен. Какаши поднял глаза от книги и наградил его долгим взглядом. Перенёс вес тела на другую ногу, скрипнув кожей сапог, и затем вновь уткнулся обратно в текст, заговорив по-немецки. Сакура отошла и расположилась на стуле, закинув ногу за ногу. Она скрестила руки на груди, и поглубже уткнувшись в куртку формы, спокойно и с расстановкой ответила — сейчас её слова не сочились и толикой яда, как недавно в коридоре. Какаши одним движением ладони захлопнул книгу перед собой, и та ответила ему пылью из-под желтых страниц. Её явно некому было читать. — Не буду озадачивать тебя медицинской терминологией. Скажу лишь, что ты относительно легко отделался. — Он отложил книгу на стол. — Но отсутствие антибиотиков и адекватного ухода играет свою роль. Если позволить зажить тебе так, как есть сейчас, вторичного рубцевания и перетяжек не избежать, в принципе, как и вероятности некроза. Какаши взглянул на Сакуру, но та прожигала взглядом старую кушетку, прикусив нижнюю губу. — Она предлагает тебе остаться в госпитале, — он перевёл взгляд на Обито. — Рассечет старые швы и наложит новые. Утром она очень… любезно устроила мне экскурсию, и мы обнаружили много всего интересного в хранилищах. В том числе и остатки порошковых антибиотиков. В общем, будешь как новенький. Прежде чем Обито успел ответить, он добавил: — К тому же, мне надо изучить подвальные помещения. Там много чего занимательного. Обито посмотрел на Сакуру. Ей то что, какой прок? Зачем ему помогать? Могла бы просто пожать плечами и сказать, что уже ничего нельзя сделать. Какаши, кажется, уловил его мысли. — Всё нормально. С ней всё нормально. Головная боль продолжала нарастать, обручем сжимая черепную коробку в тисках, так, что было уже почти невозможно терпеть. Обито сжал челюсти до выступивших желваков, в попытках ее унять. Зубы противно скрипнули. Желание было одно: закинуть в рот горькую пилюлю, выпить если не горячего чая, так просто кипятка, и провалиться к Морфею. — Я понял. Надеюсь, мне предоставят палату с личным унитазом?