Резонанс

*** Помещение было палатой явно в лучшие времена, вероятно, около десяти лет назад. Сейчас язык поворачивался назвать его только подсобкой для хранения швабр и метел. И то с натяжкой. По левой стене сиротливо, и одновременно роскошно, пролегала внушительная трещина от потолка до пола, вздымая осколками старого бетона остатки паркета. Благо, прежде чем оставить его одного, Какаши откопал где-то керосиновую лампу на последнем издыхании со скудным запасом топлива и пару свечей — длинных, из желто-коричневого воска, явно церковных. И точно — Обито вспомнил, что по соседству с госпиталем располагалась небольшая деревянная церквушка, — что при Рейхстаге, что теперь, популярностью она не блистала. Эта пара свечей пробудили воспоминание о том, как матушка и Рин имели привычку тайно ходить на службы каждый четверг и каждую субботу, после принося вместе с собой дурманящий запах ладана, запутавшегося в тканях послойно надетых юбок. По правую сторону от покосившейся двери, в еще меньшей каморке, раздалось металлическое бряцание — кажется, это было очень редкое в военное время алюминиевое ведро — и тихий писк. Обито поморщился. Даже здесь в сортире крысы. Тонкого, косящегося от малейшего дуновения воздуха света свечи хватит, чтобы осветить каморку. Он щелкнул зажигалкой, и та уныло скрипнула, блеснув истёртыми до рыжины боками. Обито склонился над раковиной — вода бежала рвущейся, захлебывающейся воздухом струйкой с примесью песка. Но этого было более чем достаточно, чтобы освежиться. На пробу протянул руку вверх и дернул за верёвочку слива на бачке унитаза — тот заклокотал, выплеснув в двух толчках порцию воды, и затих. Обито не смог сдержать вздоха облегчения — ну хоть это работает. У старой кровати с задорно выбивающимися из общей сетки пружинами, обнаружилось подобие комода. Кое — где дерево прогнило, и о былой покраске служили напоминанием лишь остатки цвета в виде жухлых полос по бокам. Обито на пробу выдвинул ящик — днище оказалось пробито чем-то тяжелым и теперь зияло огромной дырой. К использованию ящик пригоден не был. Зато поверхности комода было достаточно, чтобы на ней поместилась лампа, одна свеча — вторую Обито предусмотрительно оставил в туалете — и спичечный коробок с табаком. Обито присел на кровать, предварительно раскатав по ней старый матрас, свернутый в рулон. Та протяжно скрипнула, прогибаясь под его весом. Скользнув взглядом по подоконнику, Обито заметил маленький, покрытый облупившейся зеленой краской колокольчик. — Вот ты где. Я тебя нашёл. Какаши упомянул о его наличии прежде чем уйти — мол, если что — звони, на вызов придет дежурная медсестра. Тогда в ответ Обито хмыкнул — как будто ей будет дело. Скорее всего она предпочтет нарочно не услышать звона ради шанса чтобы кто то здесь подох. Через стенку справа кто то пронзительно застонал и чертыхнулся, затем дважды чихнул. Обито потянулся к коробке с табаком, и ухватив её двумя пальцами, плюхнулся спиной на кровать, растянувшись на ней. Лежать пришлось по диагонали — ступни почти что упирались в стенку кровати. Обито перевёл взгляд на автомат, сиротливо ожидавший своего часа у стены напротив. Может, выломать стенку и растянуться по-человечески? Затем покачал головой сам себе. Очевидно, что незачем — после порции никотина он забудет об этом неудобстве. *** Конан вновь перевела взгляд на пожухлые страницы книги учета расхода спирта. Наличие последнего было что то из разряда влажных мечтаний Сакуры, поэтому на посту журнал заполнялся Конан лишь тогда, когда она не могла уютно умоститься и уснуть в дежурном кресле. А сейчас была как раз такая ночь. Больные стонали, порой выли, сыпали проклятиями на разных языках- их возгласы и оханья сливались в какофонию из звуков, прерываясь лишь размеренным и четким ходом настенных часов. Конан посмотрела на стрелки — было около двух часов ночи. Прошло около трёх с момента, как того самого, выстраданного Сакурой пациента его друг завёз в то подобие палаты. Она корпела над ним около шести часов, и по выходу из операционной пыталась унять тремор рук и коленей. Конан точно не показалось, как тот самый ненавистный Сакурой совет умудрился незаметно для неё же пихнуть американский батончик в карман её халата. Конан даже отчасти призналась себе, что посчитала это милым. Операционной медсестрой в ту смену была не она — лишь ожидала Сакуру на посту, заполняя никому не сдавшуюся отчётность. Но любопытство свисало с ветки безразличия спелым, аппетитным, румяным яблоком. Да и Конан никому не была обязана. Накинув на себя куртку Сакуры, она в который раз скользнула взглядом по записи учета пациентов — скорее по привычке, нежели чтобы удостовериться. Четвертая палата. То, что это был тот самый офицер, не было никакого сомнения. Света лампы было достаточно, чтобы он позволил разглядеть то, что впечаталось в память Конан при первой встрече — крепкое, вытянутое, но худощавое тело, резкие линии лица и черная смоль волос, косыми линиями расходившаяся ото лба. Конан запомнила его имя. Обито. Кровать явно была слишком мала, чтобы вместить его всего — правая нога свисала с матраса, утянув полевую куртку вслед за собой. Та очевидно была не его, а друга — погоны капитана медика залихватски отблёскивали позолотой от пламени угасающей свечи. Его собственная куртка сползла на пол, обнажая белую нательную майку, под которой часто и с очень мелкой амплитудой вздымалась грудная клетка. Грудные мышцы при каждом подъеме натягивали хлопковую ткань. Конан невольно скользнула взглядом к шее и к яремной ямке, где расположился весьма скромный, девичий, небольшой серебряный крестик на несуразно толстой для него цепочке. Половина лица была надежно скрыта за слегка пожелтевшими марлевыми повязками — под ними проглядывала ткань вафельного полотенца. Сакура явно побеспокоилась о том, чтобы сменить повязку не в ночь, а на утро — при обширном участке операционного поля и после повторного вмешательства зачастую швы кровили больше обычного. Да и сосудосуживающие в виде инъекций подошли к концу. Тело Обито пробрала дрожь, он неразборчиво что то пробормотал и замотал головой из стороны в сторону по походному рюкзаку — некоторому подобию подушки. Конан осмотрела оголенное предплечье в поиске следа инъекции. Судя по наличию лишь одной отметки, укол морфина был единичным. Конан поколебалась на мгновение, и свет свечи вторил её чувству извивающейся тенью на стене. Она всё же подошла ближе и прикоснулась ладонью к его лбу. Кожа была влажной и оглушающе горячей. Обито вздрогнул, казалось бы, от контраста жара с прохладной ладонью, и перехватил её ладонь со лба, судорожно сжав пальцами. — Мама, — он пробормотал довольно отчётливо, и Конан невольно вздрогнула. По горлу в район желудка спешно скатился едкий ком. Она резко вырвала ладонь. Рука Обито плетью упала обратно на матрас, и он впился в него пальцами, снова замотав головой. Конан быстрым шагом покинула комнату, и застыла в коридоре с вытянутой вперёд рукой, удерживая лампу. Прошло не менее пять минут, прежде чем она, решив что то для себя, вернулась обратно, но уже с готовой дозой морфия в стекле металлического шприца. Будь на его месте Яхико, она была бы бесконечно рада, если бы кто-то облегчил его страдания таким образом. Это казалось справедливым. Конан опустилась на колени, обхватив руку Обито — он сильно дрожал, и чтобы попасть острием углы куда надо, она второй ладонью ухватилась за его плечо. Под её пальцами напряженно сокращались мышцы. Конан медленно надавила на поршень, позволяя жидкости мягким потоком слиться с кровью. Она вновь невольно посмотрела на Обито. Он не был Яхико, и не был на него похож ни в одной своей черте — то, что не было скрыто за марлевой повязкой, было лишь проявлением благородной и мрачной, утопической красоты. Конан вдавила поршень до упора, и Обито снова задрожал. Он просто не был им. *** Зеркало не давало полной картины. Обито помотал головой и поправил сам себя: тёмные пятна на всё том же зеркале скрывали за собой всё, поэтому даже детали лица были трудно узнаваемы сквозь изъеденную временем и сыростью зеркальную поверхность. Он на пробу наклонил голову влево, и тень его смутного отражения вторила ему. Новые, плотные швы ограничивали движение — кожа на шее натянулась, и наклон удался лишь на десятую долю градусов. Обито поморщился, взирая на сплошное белое пятно, что представляло из себя его свежую повязку. Он даже не помнил момент, когда его повторно перевязали с утра. Он попытался напрячь память и вспомнить хоть что-нибудь, но в голове глухими до тошноты вспышками появлялось лишь обеспокоенное лицо склонившееся над ним Какаши, и по соседству — напряженное, скрытое под плотной марлевой маской, лицо врача-немки. На удивление, тело казалось относительно легким и расслабленным, как после хорошей порции сна. Обито помнил это состояние лишь до войны — тогда родным приходилось его будить чуть ли не пинками в бок. Горячий воск свечи капнул на тыльную сторону ладони, и он разжал пальцы. Капля стекла по поверхности большого пальца, затерявшись в складке кожи. Он оттолкнулся от холодного металла раковины. Двух небольших шагов хватило, чтобы добраться до кровати — матрас всё ещё был влажным, и Обито предположил, что его лихорадило. Но как именно, он осознал, что не помнит — спал глубоко, долго и крепко, и когда открыл глаза, его встретило предзакатное солнце, ласкающее поверхность колокольчика. На старом комоде ожидала кружка остывшего чая, покрытого изломанной прозрачной плёнкой, и упаковка галет с парой сухих таблеток горохового супа. Какаши — очевидно, что только он — побеспокоился. Но пить, как и есть, Обито не хотелось совсем. Тело было окутано сладкой негой, и Обито потянулся, растягивая мышцы, позволяя крови на мгновение их покинуть, чтобы затем ощутить её прилив вновь. Было томительно хорошо. Спустя пару часов бесполезных попыток уснуть, Обито осознал, что теперь ему было омерзительно плохо. Приятная истома покинула тело, и вместо неё мышцы наполняла лишь рвущаяся пустота, зудящая под кожей. Было невероятно душно и до одури жарко. Он скинул с себя верхнюю форму, оставшись лишь в майке и штанах, на которых тускло поблескивал старой пряжкой кожаный ремень. Обито спустил стопы на пол, и кровать протяжно крякнула, пропружинив вниз. Света керосиновой лампы хватало, чтобы разглядеть коробок с табаком. Он протянул к нему трясущуюся ладонь, но при мысли об очередной дозе начало мутить. Опустил ладонь обратно на матрас, чтобы следом откинуться на него всем весом своего тела. Кровать в ответ устало скрипнула. Спать хотелось невыносимо отчаянно — до тошноты и без табака, до остриев иголок под кожей и плывущих, раздваивающихся трещин потолка перед глазами. Спустя полчаса раздумий и полубредовых попыток проанализировать, Обито, казалось, осознал, что к чему. Впервые за пару лет он засыпает один. Рядом всегда тихо сопел Какаши, а когда в землянке или в одном-другом окопе было уж сильно холодно и зябко, они грели друг другу спины. Разница сейчас была только в том, что Какаши не было рядом, и Обито сгорал от лихорадки. Ему нужен был тихий человек, чтобы он и был, и его не было. Чтобы не гундел под нос, не ввязывал в ненужный и неинтересный диалог, пытаясь разговорить. Нужен был человек лишь своим присутствием — возможно, позже он избавится от этой дурной привычки, но пока что это выше его сил. То, что он находился в челюстно-лицевом отделении, было неопровержимым фактом. В голове роились странные и глупые расчеты, но в итоге варианта другого быть не могло. Обито перевёл взгляд на колокольчик. Потянулся в его сторону, прикоснулся пальцами к холодному металлу, и в этом пару секундном прикосновении его обуяла волна раздумий. Он мотнул головой, что-то для себя решив и отогнав мысли прочь, и теперь уже уверенно ухватился колокольчик. Сел на кровати и повертел его в руках, со всех сторон осматривая остатки облупившейся краски. Обито позвонил. Дверь позволила себе протяжно скрипнуть, прежде чем впустить Конан внутрь. Обито окинул её взглядом всю — она была столь же худа, как он и запомнил. Кончики пальцев закололо в невольном воспоминании о хрупкости и угловатости её бёдер. Сейчас, в изломанном полумраке, Обито на мгновение показалось, что она сама — титановый стержень, на который были нанизано её тщедушное тело. Подует ветер, и оно затрепещет полотном на ветру. Но наваждение было обманчивым и глупым, он снова удостоверился в этом, встретив её прямой и холодный взгляд. Обито поддался позорной слабости — контур Конан невольно окутала женственная мягкость Рин, оттенками проскользнув по линиям плеч и бёдер, чтобы следом гулко разбиться об глухую реальность. Она продолжала молча смотреть на него, не теряя терпение в его замешательстве, лишь вопросительно наклонила голову. — Садись, — Обито скользнул взглядом по табуретке, сиротливо расположенной напротив. Конан покорно кивнула и двинулась в её сторону — отчего-то осознание того, что она поняла, что он хочет, доставило сиюминутное подобие наслаждения. Как только она села, Обито откинулся на кровать уже в неисчислимый раз за эти сутки. — Я вот только понял, что никак не могу уснуть, — Конан примостила керосиновую лампу возле своих ног. — Думаю, ты не против посидеть здесь со мной. Снаружи всё равно делать нечего, не находишь? Послышался шелест бумаги — Конан аккуратным движением по диагонали вырвала страницу из журнала, прихваченного с собой. Обито продолжил говорить, ведомый странным желанием заполнить окружающую пустоту хоть чем-то. — Порой я вспоминаю деревню. Надеюсь, дом всё еще цел, — говорить становилось всё тяжелее — казалось, язык увязал в бочке со смолой. — Нас перебросили в Лейпциг, когда ваши бежали, сверкая пятками. Тем путём как раз была моя деревня. Он невольно презрительно фыркнул и добавил: — Ни шагу назад, только вперёд — это ваша хваленая храбрость великих арийцев? Обито перевёл взгляд на Конан — её силуэт расплывался, но видимости было достаточно, чтобы понять, что она зачем-то сминает и складывает несчастный кусок бумаги. Само собой разумеется, она ничего не ответила. — Да вы просто жалкие трусы. Тоже мне — великие освободители и спасители Европы от больше… большевизма, — помимо языка, теперь и губы налились свинцовой тяжестью. Конан молчала. Да и что она могла понимать в его сбивчивой русской речи. — По заслугам, — окончательно добавил Обито, прежде чем сил на бессмысленное изливание слов не осталось. Вскоре его поглотила сдавливающая виски темнота: сквозь сомкнутые веки пробивалось лишь затухающее пламя свечи. Он погрузился в забытье, и его трепещущему отголоску сознания показалось, что лоб накрыла прохладная ладонь. *** Какаши невесело взирал на его подоконник. Ему понадобилось пару минут, чтобы прикрыть глаза и глубоко, тяжело вздохнуть. Он посмотрел на Обито так, что горло невольно стянуло тугим узлом. — Что? — Обито спросил резко, будто выплюнув. — Ну вот и зачем тебе они? — взгляд Какаши снова устремился к окну. Шесть бумажных фигурок лишь слегка покачнулись от порыва воздуха — из-под оконной рамы сквозило. Обито отвернулся и лишь принялся еще усерднее молотить ложкой кусочек сахара в алюминиевой кружке. — Жалко мне, — пробормотал себе под нос. — Красиво ведь. Какаши покачал головой, прежде чем потянуться к карману за принесенными лекарствами. Сакура так пристально разглядывала каждый стежок швов, наложенных ею, что Обито невольно потянул из стороны в сторону носом, в попытке сбросить розовые пряди, упавшие на лицо — отчаянно хотелось чихнуть. Слишком сильно. — Апчхи! — он вовремя успел отвернуться, чтобы уткнуться носом в рукав формы. Обито повернулся обратно спустя пару секунд, и это было что-то сродни прострации — настолько ярко и живо засияли её глаза. Она улыбнулась то ли ему, то ли самой себе, и затем резко развернулась в сторону Какаши, радостно защебетав на немецком. Тот в привычной глазу картине слушал её, не отвлекаясь от очередной книжонки, чтобы под конец воодушевленной речи удивленно охнуть и, вскинув брови, посмотреть на Обито, а потом — на радостную Сакуру. — Мои поздравления, — Какаши сунул книжку — кажется, это был справочник — в глубокий карман лабораторного халата и подошел вплотную к Обито. — Воспаления почти нет, швы затянулись, нервная проводимость восстановилась. Он наклонился, и прежде чем Обито успел перехватить его руку, слегка ткнул пальцем в щеку. Прикосновение отдалось лишь чувством давления, хотя на мгновение Обито показалось, что он почти что-то почувствовал. — Чувствительность тоже со временем восстановится, — Какаши сказал это почти торжественно, будто поздравляя Обито с днём рождения. — Рад слышать, что твоя лабораторная мышка почти исцелилась, — хотелось произнести ехидно, но Какаши знал его слишком хорошо. Он распознал нотки облегчения в его голосе. Сакура нетерпеливо повела плечами и шмыгнула носом. — Надо идти, — теперь её голос снова пронизывали ледяные, усеянные острыми шипами нотки. Какаши не посмотрел на неё — лишь кивнул. Его взгляд вновь невольно скользнул на подоконник, уже почти не пропускающий солнечный свет. Теперь фигурок было по меньшей мере двадцать. Какаши обычно заходил днём, сегодня же он пришёл с самого раннего утра. В руках — дежурная чашка прогорклого, старого кофе, откопанного где-то в завалах сгоревшей библиотеки. По-крайней мере, так он ему сказал. — Что-то случилось? Лезвие ножа соскользнуло с кожи щеки, и Обито поморщился — порез был небольшим, но от этого не становился менее неприятным и раздражающим. В отражении смутного и старого, потертого зеркала, Какаши был словно соткан из серой пелены военных будней — настолько неживым, восковым, ненастоящим казалось его лицо. Уборная была крошечная, и трудно было даже развернуться. Но что-то было явно не так. Пол оборота и снесенного хозяйственного ведра хватило, чтобы встать к Какаши вплотную. Обито чувствовал его сбитое и неровное дыхание, теряющееся в высоком вороте шерстяного свитера. — Я не знаю, что у вас там с той медсестрой. — У нас ничего, — Обито перебил его слишком резко. — Она выступает мне твоей заменой на ночь, пока ты оставил меня одного. Ютишься там со всякими фритцевскими банками и той девицей. Вот и мне грустно. Какаши запустил руку в карман халата и достал маленький, небольшой бумажный квадратик, оказавшийся фотокарточкой. Удержал двумя пальцами, прежде чем тихо дополнить: — Именно поэтому твоя комната завалена бумагой. Какаши плавным движением протянул Обито снимок — и прижал к его груди, почти не касаясь. — Взгляни-ка. Обито вновь развернулся к раковине — там лучше видно. На неё падал свет затухающей свечи. Видно было настолько хорошо, что сбилось дыхание. По коже горла стекало что-то щекочаще-липкое, убегая в ярёмную впадину, и растворяясь бурым пятном в ткани майки. Он смотрел пару мгновений. Затем взглянул на оборот карточки, чтобы потом снова скользнуть взглядом по черно-белым линиям чужого сладкого, щемящего мгновения, запечатленного на бумаге. Обито склонился над раковиной и прежде чем открыть кран, произнёс: — Какое мне дело? Поступай как знаешь. Какаши извлёк фотокарточку из его пальцев — невесомо, незаметно — прежде чем оставить его одного, уже не прошаркивая пол подошвой сапог. Видимо, нашёл подходящую себе пару — эти были по размеру. Обито скользнул пальцами по порезу. Кровь была яркой, насыщенной, до слепоты алой, как и брызги крови из тела того паренька, когда он вновь и вновь прикладывал его прикладом родного автомата. Образ молчаливой Конан, приходящей ночью, невольно возник перед глазами. Её трепетание ресниц, когда она слишком быстро скользила пальцами по бумаге; шумный удивленный вдох, когда он впервые схватил её в коридоре; и медленный, спокойный выдох, на мгновении ощущения его пальцев своей кожей. То, что её любовь сгнила на чужой земле, принося с собой лишь горе и страдание, никак не тронуло Обито. — Каждому по заслугам, — он снова взглянул на себя в зеркало. Принялся разматывать остатки бинтов. Кто знает, скольких он успел убить, изнасиловать, сжечь? Чёртовы фрицы. Обито бы повторил всё, что сделал, окажись он сейчас там, в той березовой чаще. Образ Конан заскользил вновь, извивался змеей, хватал подушечками пальцев за его плечи. Рин вторила ему, и как когда-то давно, горячими ладошками скользила по груди, выбивая воздух из лёгких. Обито вновь взглянул на себя в зеркало — швы сняли пару дней назад, и лишь бледно-розовые линии служили напоминанием о том, что было. Он почти такой же, как и раньше, пять лет назад. Обито провёл пальцами по порезу — тот почти что перестал кровить — и в отражении наблюдал за своими пальцами, скользящими по коже, бередящими свежую кровь, позволяя ей вновь бездумно прочертить всё ту же алую дорожку по шее. Ему не было жалко, его это не трогало — лишь жалкое чувство отчаянно гадкого удовлетворения смешалось с глухой и едкой грустью. Обито грустил лишь потому, что война кончается, а убитых чёртовых нацистов на его счету было слишком мало. Он торчит здесь, в этой дыре, вместо того чтобы быть на передовой. Он мысленно вновь прокрутил в голове фотокарточку — юная, отчего-то краснеющая Конан и бесконечно счастливый паренёк. Обито было абсолютно всё равно. *** Конан пришла к нему сама этой ночью — колокольчик томительно молчал. Кажется, ни тени горя или отчаяния, ни боли на грани безумия не скользнуло по её лицу. Таким Обито помнил себя, когда Какаши буквально вырывал остывшее тело у него из рук — что-то на грани помешательства, что-то на грани того, чтобы сойти с ума. Но лишь взгляда на Конан было достаточно, чтобы понять: она задыхалась в себе, трепетала сломанной собой под этой тугой и колючей, отвратительно-серой формой. Стержень — в былом несгибаемый, титановый — плавился и растекался ядом по её венам, прожигая плоть. Конан смотрела на него так же остро, не отводя глаза. Смотрела столь же на него, сколько и сквозь. — Вечер, — Обито произнёс, когда она остановилась напротив своей табуретки. Скользнула взглядом по окну, заваленному её ночными оригами. Конан смотрела и молчала, не садилась, отбрасывая изломанную, дрожащую темную тень в свету керосиновой лампы. Обито жгло отнюдь не сочувствие — лишь едкое, отчего-то мерзкое любопытство, сбивающее с ног желание забраться глубже, внутрь, под кожу, сквозь мышцы и кости. Почти что научный интерес — умеет ли она вообще плакать. Или, даже если да, вдруг её слёзы — лишь сплошные ошмётки исписанной бумаги, стекающие вниз по таким же бумажным и сухим щекам. Он протянул руку вперёд и ухватился за её рукав. Потянул на себя, чтобы грубо сжать её бедра, усадил на себя сверху — так, чтобы она почувствовала его. Конан была легкой, невесомой, рассыпающейся в ладонях. Она посмотрела на Обито — теперь уже точно на него, не сквозь — и глубоко и сильно впилась кончиками ногтей ему в плечи. Так, чтобы он тоже почувствовал. Конан заерзала у него на коленях, прижалась крепче, раздвинула ноги, чтобы обхватить его бёдра своими, и внутри Обито что-то дрогнуло, задрожало, прежде чем упасть вниз и налиться там сладкой, губительной истомой. Он выдохнул ей в макушку, зарывшись ладонью в волосы, и сжал их до побеления костяшек. — Теперь ты чувствуешь хоть что-то? И к чёрту что на русском. Конан молчала. Она подняла голову, посмотрела на него, скользнув взглядом по лицу — проследила от мельчайших шрамов до длинных, бледно-розовых полос, — и пальцами повела вверх, по шее, к линии губ. Обито перехватил её ладонь и сжал. — Нет, — сказано глухо и хрипло. Она мягко высвободила ладонь из захвата, и та плетью скользнула вниз, вдоль их тел. Оконная рама засвистела, впуская в себя ночной поток воздуха — бумажные фигурки затрепетали, тихо шелестя исписанной бумагой. Конан затрепетала следом — она прижалась к груди Обито, зарылась пальцами в майку, цепляясь и въедаясь в кожу. Опустила лицо. Задрожала. И вслед за этим, Обито почувствовал как тугой, вязкий, склизкий ком где-то внутри — кажется, под рёбрами — разлился тёрпкой патокой. — Дура. Обито скользнул руками под её халат, форму, прямо к рубашке, и прижал к себе еще ближе, так, что не вдохнуть — просто некуда. Конан плавилась в его руках, слёзы оказались настоящими и очень солеными — Обито почувствовал их вкус, когда она скользнула щекой по его губам, прежде чем уткнуться в шею. Заскреблось, завертелось — так, что до тошноты, и Обито вздрогнул, когда Конан обняла его в ответ. Где-то горел Берлин.