Резонанс

*** В их кабинете было столь же сыро и зябко, как и с утра. Не помогли и распахнутые шторы — солнце решило их не баловать, и лишь мигнуло тусклым светом сквозь тяжелую ткань покрытых пылью портьер. Даже то, что они были под самой крышей, не спасало. Отопления уже не было и не предвидится. Конан привычно скинула туфли, дав свободу стопам, и подогнула пальцы. Домашняя обувь уже давно пала жертвой голодной моли, а остатки растащили крысы. Она окинула взглядом два матраса, но её ждало разочарование — двух пар носков, которые служили ей мягкими тапочками, там не оказалось. Что же, не впервой. Легко и быстро, на полупальцах, Конан добралась до старого потертого кресла. Его зелёная обивка местами зияла серыми пятнами, под которой виднелся деревянный каркас, тронутый временем. Она неспешно опустилась на сиденье, чтобы затем откинуться на спинку, подогнув под себя ноги. Конан снова легко прикоснулась к коже и провела по спинке носа — должно восстановиться без изменений в форме. Обширный отёк тяжелым песком давил на стенки и капилляры, поэтому дышать было непросто; Конан приоткрыла рот и попыталась вспомнить, осталось ли что-то из медикаментов в их кабинете. Скользнув глазами по стеклянной, уныло свисающей вниз дверце настенной полки, она удостоверилась: всё именно так, как она помнила. Остался только аспирин. Он разжижает кровь, а повторное кровотечение было последним, чего хотела Конан. Она откинула голову назад, позволяя току крови ослабить давление на стенки сосудов — так легче было дышать. Конан прикрыла глаза. Под веками заплясали яркими, секундными отрезками воспоминания сегодняшнего дня: вот русский солдат хватает её за руку, крепко и цепко, и Конан упирается каблуками туфель в кафельный пол; затем удар — ожидаемо, она успела крепко сжать челюсти, избежав вывиха сустава; после еще более сильная хватка и лицо уже офицера. Конан предположила, что до ранения он был довольно красив — окажись он только в тот момент не на поле боя, а в госпитале, инфекции бы не было. Сейчас можно лишь предполагать и представлять, как поправить то, что сейчас было половиной его лица лишь номинально. Сакура бы справилась. Она любила вызовы, и всегда справлялась. Конан помотала головой самой себе в отрицание собственных мыслей. Стала бы она? Слишком сильны принципы, что были в прошлом посеяны в плодотворной почве её сознания. Насколько они сильны сейчас? Раздались гулкие торопливые шаги по железной лестнице, ведущей в кабинет, чтобы затем отозваться молочной пеленой из пыли и побелки с потолка. Сакура выбила её из раздумий громким хлопком двери — проржавевшие петли уныло заскрипели, закончив на траурно-высокой ноте в унисон. Сакура выглядела так, будто только что сдала норматив по физ подготовке: грудная клетка вздымалась высоко и часто, щеки заалели в тон волосам, и на абсолютно побелевшем лице выбивались из общей картины лишь они и потемневшие от ярости глаза. — Чёрт бы его побрал! — она резко захлопнула дверь, и та повторно застонала. — Чёрт, чёрт, чёрт! Сакура бегло скользнула взглядом по комнате, минуя Конан, и двинулась к столу. Выдвинув передний ящик, коленом придавив его днище — оно держалось всего на пару маленьких гвоздях — она принялась лихорадочно что-то искать, закусив губу. Беспокойство навязчиво заскреблось заостренными когтями где-то под диафрагмой. Но внешне Сакура была абсолютно цела, разве что немного потрепана и бесконечно зла. — Что случилось? — Конан произнесла негромко и в то же время гнусаво. Сакура вздрогнула, рефлекторно подтолкнув коленом ящик, и резко обернулась. Будто осознав присутствие Конан, она бегло окинула её взглядом. Затем охнула, и в один широкий шаг подлетела к креслу, чтобы оказаться настолько близко, что Конан смогла отследить динамику её зрачков, от трепетно сжавшихся до огромных. — Боже, Конан! — Сакура запнулась, рвано выдохнув, почти выплюнув её имя; засуетилась, и принялась ощупывать нос мягко-ломкими движениями, едва касаясь. — Кто тебя так? Неужели это тот, кто за тобой таскается уже вторую неделю? Я тебе говорила не появляться в том холле, если что было нужно, ты могла бы… Сакура невольно умолкла, когда Конан перехватила её пальцы ладонью и слегка сжала. Надо же, они оказались тёплыми. — Всё в порядке, я обошлась меньшей кровью, — Конан почувствовала, как пальцы Сакуры дрогнули — возможно, от осиплости её голос был чересчур груб. — Расскажу потом. Что случилось? Эмоция, что проскользнула по лицу Сакуры, была читаемая и нет одновременно: её брови на мгновение взметнулись вверх, губы сжались до побеления красной каймы, местами кожа проступила розовыми пятнами. В довершении Сакура посмотрела куда-то вниз, под ноги, чтобы в следующий момент на подлокотнике кресла скрестить руки и опустить на них голову. — Я встретила совета этим утром. Он показался мне безобидным по началу — не лапал, не приставал, даже заговорил со мной на немецком почти без акцента. Был удивительно вежлив. — Сакура горько хмыкнула. — А потом… потом он как будто знал куда идти, где хранится всё, что я приберегла для наших — в той комнате с грязным бельем и простынями. Сакура перенесла вес с ноги на ногу, затем размяла стопы одну за одной движением с пятки на носок — ей тоже давили эти чертовы туфли. — Он почему-то потащил меня за собой, туда, вниз. Он увидел. Он увидел всё, — прошептала она, пальцами сжав рукав серой формы. — Понимаешь что это значит для нас, Конан? Конан понимала. Как и сейчас, так и раньше — когда она не успела сжечь всё окончательно, в то время как армия союза неумолимо отрывала каждый кусочек родной земли голодной оскалившейся пастью. Вопрос их жизни тянуло только время. — Я понимаю, — Конан наклонилась вперёд, и кресло протяжно скрипнуло. Слегка коснулась в неловком жесте округлости плеча Сакуры. — Ничего, мы что-нибудь придумаем. Сакура подняла голову, и их взгляды неуловимо столкнулись, словно два поезда сошедшие с путей. — Мы ничего с тобой не можем придумать, Конан. То, что мы пытались с тобой облегчить участь людей, не оправдывает наше бездействие. — Сакура перевела взгляд на стену с облупившейся краской позади Конан. Там уютно расположился в мастерски свитой паутине крупный паук. — Когда война кончится, будет суд. Конан невольно посмотрела на свою старую дублёнку, покоящуюся на крючке у двери. Она служила негласным напоминанием о ночах, когда Конан спускалась в подвальные помещения. Надевать родную дублёнку, ощущать ее тяжесть на себе, сотканную из воспоминаний, скрытых под грубой кожей, сейчас было до сухости в горле зябко и горько. Но в её левом нагрудном кармане ожидали своего часа два ключика на свободу. — Даже не думай, — Сакура встрепенулась, она проследила за её взглядом своим. Теперь её голос звучал надломлено и глухо. — Даже не думай, Конан. Кажется, Сакура просила. Просила так, как она умела — настойчиво и грубо, но с прозрачными, слегка заметными нотками мольбы. Эгоистично. Конан прикрыла глаза в знак согласия. Пусть пока что это будет так. Сакура облегченно выдохнула, выпрямилась и вновь перевела взгляд на паука. Затем закрыла глаза и помотала головой, будто сбрасывая с себя оковы навязавшихся мыслей. — Я забыла упомянуть, — она отошла к столу. В ящике снова загремело. — Он меня настойчиво попросил помочь его другу. В плане моих хирургических навыков. — О, — Конан не смогла сдержать возгласа удивления. Попросил и она так легко согласилась? Наверное, соскучилась по ощущению мягкой живой ткани под острием своего скальпеля. Или по тяжелым случаям. Сакура питалась тем, что ощущала себя нужной. Теперь она целенаправленно смотрела куда угодно, но только не на Конан, обследуя выдвинутый ящик чуть ли не на ощупь. — И мне будет нужна твоя помощь, — Сакура всё-таки пересилила себя, оставив ящик в покое. Развернулась, облокотилась на стол руками, скрестив ноги. Конан смотрела на кончики ее туфель, знававших крем для обуви аж пару лет назад. Они износились, взирали на мир потёртыми боками, и наверняка уже утратили приятный скрип свеж-выдубленной кожи. — Хорошо, — Конан согласно кивнула. Сакура почти что улыбнулась уголками губ. Следом, будто опомнившись, с плохо скрываемым беспокойством вновь пробежалась взглядом по её лицу, цепляясь за малейшие детали и морщинки. — Я принесу противовоспалительное. Затем наклонилась под стол, подняв клуб пыли, и в довершении оглушительно чихнула. — Держи, — следом она протянула Конан пару носков. Когда Конан укутала ноги, Сакура уже смотрела в окно — в небо, едва тронутое красками закатной теплоты, и Конан на мгновение вновь поразилась её мягким округлостям щек и резкими линиями носа и скул. Плавное и будоражащее сочетание несочетаемого. Из оконной рамы под вечер, как обычно, дуло с трепещущим, заикающимся свистом. Паук недовольно поёжился и сложил лапки себе под брюшко. Замер. Конан поймала себя на мысли, что имени у него нет. А ведь она всегда давала им имена. *** Помещение было палатой явно в лучшие свои времена, вероятно, около десяти лет назад. Сейчас язык поворачивался назвать его только подсобкой для хранения швабр и метел. И то с натяжкой. По левой стене сиротливо, и одновременно роскошно, пролегала внушительная трещина от потолка до пола, вздымая осколками старого бетона остатки паркета. Благо, прежде чем оставить его одного, Какаши откопал где-то керосиновую лампу на последнем издыхании со скудным запасом топлива и пару свечей — длинных, из желто-коричневого воска, явно церковных. И точно — Обито вспомнил, что по соседству с госпиталем располагалась небольшая деревянная церквушка, — что при Рейхстаге, что теперь, популярностью она не блистала. Эта пара свечей пробудили воспоминание о том, как матушка и Рин имели привычку ходить на службы каждый четверг и каждую субботу, после принося вместе с собой дурманящий запах ладана, запутавшегося в тканях послойно надетых юбок. По правую сторону от покосившейся двери, в ещё меньшей каморке, раздалось металлическое бряцание — кажется, это было очень редкое в военное время алюминиевое ведро — и тихий писк. Обито поморщился. Даже здесь в сортире крысы. Тонкого, пугающегося малейшего дуновения воздуха света свечи хватит, чтобы осветить каморку. Он щелкнул зажигалкой и та уныло скрипнула, блеснув истёртыми до рыжины боками. Обито склонился над раковиной, вода бежала рвущейся, захлебывающейся воздухом струйкой с примесью песка. Но этого было более чем достаточно, чтобы освежиться. На пробу протянул руку вверх и дернул за верёвочку слива на бачке унитаза — тот заклокотал, выплеснув в пару толчках порцию воды, и затих. Обито не смог сдержать вздоха облегчения — ну хоть это работает. У старой кровати с задорно выбивающимися из общей сетки пружинами, обнаружилось подобие комода. Кое-где дерево прогнило, о былой покраске служили напоминанием лишь остатки цвета в виде жухлых полос по бокам. Обито на пробу выдвинул ящик — днище оказалось пробито чем-то тяжелым и теперь зияло огромной дырой. К использованию ящик пригоден не был. Зато поверхности комода было достаточно, чтобы на ней поместилась лампа, одна свеча — вторую Обито предусмотрительно оставил в туалете — и спичечный коробок с табаком. Обито присел на кровать, предварительно раскатав по ней старый матрас, свернутый в рулон. Та протяжно скрипнула, прогибаясь под его весом. Скользнув взглядом по подоконнику, Обито заметил маленький, покрытый облупившейся зелёной краской колокольчик. — Вот ты где. Я тебя нашёл. Какаши упомянул о его наличии прежде чем уйти — мол, если что звони, на вызов придёт дежурная медсестра. Тогда в ответ Обито хмыкнул — как будто ей будет дело. Скорее всего она предпочтёт нарочно не услышать звона ради шанса, чтобы кто-то здесь подох. Через стенку справа неизвестный пронзительно застонал, чертыхнулся, затем дважды чихнул. Обито потянулся к коробке с табаком и ухватив её двумя пальцами, плюхнулся спиной на кровать, растянувшись на ней. Лежать пришлось по диагонали — ступни почти что упирались в стенку кровати. Обито перевёл взгляд на автомат, сиротливо ожидавший своего часа у стены напротив. Может, выломать стенку и растянуться по-человечески? Затем покачал головой сам себе. Очевидно, что незачем — после порции никотина он забудет об этом неудобстве. *** Конан вновь перевела взгляд на пожухлые страницы книги учета расхода спирта. Наличие последнего было что-то из разряда влажных мечтаний Сакуры, поэтому на посту журнал заполнялся Конан лишь тогда, когда она не могла уютно уместиться и уснуть в дежурном кресле. А сейчас была как раз такая ночь. Больные стонали, порой выли, сыпали проклятиями на разных языках, их возгласы и оханья сливались в какофонию из звуков, прерываясь лишь размеренным и четким ходом настенных часов. Конан посмотрела на стрелки, было около двух часов ночи. Прошло около трёх с момента, как того самого, выстраданного Сакурой пациента, его друг завёз в то подобие палаты. Она корпела над ним около шести часов, и по выходу из операционной пыталась унять тремор рук и коленей. Конан точно не показалось, как тот самый ненавистный Сакурой совет умудрился незаметно для неё же пихнуть американский батончик в карман её халата. Конан даже отчасти призналась себе, что посчитала это милым. Операционной медсестрой в ту смену была не она — лишь ожидала Сакуру на посту, заполняя никому не сдавшуюся отчётность. Но любопытство свисало с ветки безразличия спелым, аппетитным, румяным яблоком. Да и Конан никому не была обязана. Накинув на себя куртку Сакуры, она в который раз скользнула взглядом по записи учета пациентов, скорее по привычке, нежели чтобы удостовериться. Четвертая палата. *** То, что это был тот самый офицер, не было никакого сомнения. Света лампы было достаточно, чтобы он позволил разглядеть то, что впечаталось в память Конан при первой встрече — крепкое, вытянутое, но худощавое тело, резкие линии лица и черная смоль волос, косыми линиями расходившаяся ото лба. Конан запомнила его имя. Обито. Кровать явно была слишком мала, чтобы вместить его всего — правая нога свисала с матраса, утянув полевую куртку вслед за собой. Та очевидно была не его, а друга — погоны капитана медика залихватски отблёскивали позолотой от пламени угасающей свечи. Его собственная куртка сползла на пол, обнажая белую нательную майку, под которой часто и с очень мелкой амплитудой вздымалась грудная клетка. Грудные мышцы при каждом подъеме натягивали хлопковую ткань. Конан невольно скользнула взглядом к шее и к яремной ямке, где расположился весьма скромный, девичий, небольшой серебряный крестик на несуразно толстой для него цепочке. Половина лица была надежно скрыта за слегка пожелтевшими марлевыми повязками — под ними проглядывала ткань вафельного полотенца. Сакура явно побеспокоилась о том, чтобы сменить повязку не в ночь, а на утро — при обширном участке операционного поля и после повторного вмешательства зачастую швы кровили больше обычного. Да и сосудосуживающие в виде инъекций подошли к концу. Тело Обито пробрала дрожь, он неразборчиво что-то пробормотал и замотал головой из стороны в сторону по походному рюкзаку — некоторому подобию подушки. Конан осмотрела оголенное предплечье в поиске следа инъекции. Судя по наличию лишь одной отметки, укол морфина был единичным. Конан поколебалась на мгновение, и свет свечи вторил её чувству извивающейся тенью на стене. Она всё же подошла ближе и прикоснулась ладонью к его лбу. Кожа была влажной и оглушающе горячей. Обито вздрогнул, казалось бы, от контраста жара с прохладной ладонью, и перехватил её ладонь со лба, судорожно сжав пальцами. — Мама, — он пробормотал довольно отчётливо, и Конан невольно вздрогнула. По горлу в район желудка спешно скатился едкий ком. Она резко вырвала ладонь. Рука Обито плетью упала обратно на матрас, и он впился в него пальцами, снова замотав головой. Конан быстрым шагом покинула комнату, и застыла в коридоре с вытянутой вперёд рукой, удерживая лампу. Прошло не менее пять минут, прежде чем она, решив что-то для себя, вернулась обратно, но уже с готовой дозой морфия в стекле металлического шприца. Будь на его месте Яхико, она была бы бесконечно рада, если бы кто-то облегчил его страдания таким образом. Это казалось справедливым. Конан опустилась на колени, обхватив руку Обито — он сильно дрожал, и чтобы попасть острием углы куда надо, она второй ладонью ухватилась за его плечо. Под её пальцами напряженно сокращались мышцы. Конан медленно надавила на поршень, позволяя жидкости мягким потоком слиться с кровью. Она вновь невольно посмотрела на Обито. Он не был Яхико, и не был на него похож ни в одной своей черте — то, что не было скрыто за марлевой повязкой, было лишь проявлением благородной и мрачной, утопической красоты. Конан вдавила поршень до упора, и Обито снова задрожал. Он просто не был им.