История одной смерти

      Чу Ваньнин ходил по берегу, раздраженно вздыхая и пиная носком ботинка траву.              Мо Жань шел следом, злой, каким и положено быть трехсотлетнему демону, которого задвинули подальше, словно он мальчишка-неумеха. Высокомерный дохляк планами делиться не соизволил и непрозрачно намекнул, что с удовольствием поехал бы на дело без напарника.              Наконец Чу Ваньнин наклонился, поднял с земли увесистый камень и направился к воде.              — Слушай, мы плохо начали, но не стоит из-за этого топиться, — осклабился Мо Жань.              — То, что мертво, умереть не может, идиот, — сказал Чу Ваньнин, поморщился и нырнул в темную муть.              — Эй!.. Водолазы тут все прошерстили! — крикнул Мо Жань в пустоту.              Он выругался, стоя над расходящимися по воде кругами.              Мо Жань чувствовал что-то вроде давным-давно позабытого сожаления. Чу Ваньнин был холоден во всех смыслах, как и полагается покончившему с жизнью человеку.              Когда Мо Жань понял, что красавчик, с которым его отправляют на первое задание, и есть легендарный Юйхэн, в прошлом мстительный и беспощадный дух, именем которого пугали даже в аду, он едва не облизнулся в предвкушении. Встреть он Чу Ваньнина живым, будучи еще Тасянь-Цзюнем — непременно затащил бы его в свой гарем.              Чу Ваньнин носил одежду только с высоким воротом, поэтому нетрудно было догадаться, что за тканью прячется уродливая борозда.              — Повесился от неразделенной любви? — тут же укусил его Мо Жань в ответ на неласковый прием. — Разбивал чужие сердца, а потом не вынес, когда тебе ответили тем же?              Чу Ваньнин прижал ладонь к шее и подарил ему долгий взгляд, в котором Мо Жаню почудились отблески человеческих эмоций. Ему хотелось разглядеть их поближе, поэтому он продолжил:              — Самоубийцы такие скучные ребята. Я думаю, только трус полезет в петлю. Не мог потрахаться на стороне и забыть о своих страданиях? Пока ты живой, столько возможностей. Вот ты труп — и что дальше? Целая вечность с привкусом праха? Ни поесть, ни поебаться. Ничего не хочется, — сказал он и развел руками.              Но Чу Ваньнин оказался крепким орешком. Он не подтверждал, но и не опровергал версию Мо Жаня, те искры эмоций, которые удалось поначалу заметить, потухли, и теперь только холод и безразличие разливались по темным радужкам.              — Ты ошибаешься. У нас есть желания и эмоции.              Чу Ваньнин приблизился, и Мо Жань невольно вдохнул поглубже. Вместо запаха тлена до него донесся аромат сладкий, тонкий, едва уловимый. Такой, что хотелось оттянуть воротник и уткнуться в пепельно-серую кожу, чтобы найти источник, напиться этим запахом.              — Я бы с радостью вспорол твое брюхо и напился горячей крови, Тасянь-Цзюнь, — сказал он без единой эмоции. — Но директор Сюэ расстроится.              

* * *

             Сюэ Чжэнъюн обладал маниакальной страстью собирать под своим крылом отщепенцев всех мастей. Духов, демонов, нечисть и нежить на любой вкус, всех он заботливо отмывал от налипших грехов и ставил на службу отечеству. И Чу Ваньнин, как самый первый его ученик, отвечал за новичков. Да и кто, кроме него, мог совладать с демоном, который поставил на уши ад, назвался Императором, а после пропал, чтобы потом всплыть в отделе Сюэ Чжэнъюна, который ручался за “мальчика” и пророчил ему прекрасное будущее на службе?              Тасянь-Цзюнь неплохо маскировался. До тех пор, пока Чу Ваньнин не глянул на него по-серьезному, он видел только высокого весельчака и балагура, загорелого, словно его хорошенько опалило адским пламенем. С растрепанными короткими волосами, одетый по последней человеческой моде — никаких вам доспехов, черепов и прочего демонического барахла — он казался даже обаятельным, пока рот не открыл, разумеется.              Но Чу Ваньнин знал по себе — старые привычки так быстро не отпускают, поэтому вместо приветствия предупредил:              — Один неверный шаг, и я разорву тебе глотку.              Может, это были не лучшие первые слова для наставника, но он не собирался давать новичку ложную надежду. Да, Сюэ Чжэнъюн закрыл глаза на их прошлые прегрешения и подарил возможность жить без той всепоглощающей жажды, которая двигала всеми темными тварями. Но каждый нечеловек из их команды обязан был держать себя в руках. И Чу Ваньнин не дрогнет, если эту возмутительно живую нечисть придется ликвидировать.              Как настоящий демон, Тасянь-Цзюнь плевать хотел на иерархию — если не он стоял на вершине — поэтому задался целью вывести Чу Ваньнина из себя. А что, по его скудному демоническому разумению, может разозлить самоубийцу больше, чем причина его смерти?              — Проигрался в карты?              — Подхватил СПИД?              — Долго не брал отпуск?              — Решил остаться молодым?              — Не перенес смерти любимого кота?              Градус неадекватности предположений возрастал, и Чу Ваньнин бросил хмурый взгляд на Тасянь-Цзюня. Тот гадко улыбался, выстреливая очередную нелепость, но его взгляд не оставлял сомнений, что он ловит мельчайшую реакцию Чу Ваньнина. Сукин сын. Чу Ваньнин не собирался его развлекать, так что едва заметно сжимал руки на руле. До озера ехать было не больше часа, но весь этот час Тасянь-Цзюнь не затыкался, и так достал Чу Ваньнина своим трепом, что он прыгнул в озеро едва ли не со счастливой улыбкой, и давление толщи воды было в сто крат лучше потока пустых слов.              Чу Ваньнин опустился на дно и осмотрелся. Стоило ему почувствовать чужое присутствие, и он медленно повернулся.              Перед ним стояла девушка, почти девочка. Бывшая когда-то белой ткань ночной сорочки сгнила и едва прикрывала хрупкое тело. Когтистые руки-лапы утопленница выставила перед собой, показывая, что она не собирается нападать.              — Ты часто поднимаешься на поверхность? — спросил ее Чу Ваньнин, не разжимая губ.              — Только ночью и ранним утром, мой господин, — послушно ответила девушка.              — Дети пропадают. Уже трое. Приходили к озеру как раз утром.              — Это не я!              Утопленница замотала головой и отступила.              — Я не по твою душу. Видела кого-то подозрительного на берегу?              — На берегу не видела, но на озере часто бывает один и тот же рыбак. Разок я видела, как он катал на своей лодке мальчика.              — Куда они пошли потом? — спросил Чу Ваньнин со взглядом гончей, взявшей след.              — Они сошли там, где стоят три старые ивы.              Чу Ваньнин коротко кивнул на это и собрался всплывать, но утопленница кинулась к нему и вцепилась в руку.              — Сколько мне еще страдать? — спросила она с тихим отчаянием.              — У меня нет ответа, — сказал Чу Ваньнин, разжимая ее пальцы.              Он отбросил камень, который тянул его на дно, и оттолкнулся как следует.              

* * *

             Уже стемнело, когда без единого звука над водой появился Чу Ваньнин.              Его глаза отражали свет, как у кота, а волосы змеились по поверхности воды, пока он бесшумно греб. Мо Жань опустился на колени и протянул руку — Чу Ваньнин посмотрел на нее и даже заморгал, позабыв, что ему давно это не нужно.              — Давай, тут крутой берег, иначе придется грести до пляжа, а я столько тебя прождал, что жрать захотелось.              — Надеюсь, в меню не входят юные девственницы, — нахмурился Чу Ваньнин, но схватился за протянутую руку.              — Престарелые девственники мне тоже по вкусу, — прошептал Мо Жань, рывком притянув его к себе.              Чу Ваньнин на ощупь был таким же холодным, как озерная вода. Мо Жань проигнорировал возмущенный взгляд и набросил ему на плечи свое пальто.              — Мне не холодно.              — Зато у меня зубы стучат от одного твоего вида.              — Туда, — сказал Чу Ваньнин, затушив разгорающуюся перепалку, и указал на противоположный берег.              Мо Жань расстроенно поджал губы.              Они шли вдоль берега, небо было темным, но им обоим свет не был нужен. Когда они приблизились к ивам, Мо Жань потянул носом и сказал:              — Кровь.              — Веди, — нахмурился Чу Ваньнин.              Мо Жань хотел было ради забавы порычать недовольно — слишком уж тон Чу Ваньнина напоминал приказ хозяина своему псу, но ветер донес до его носа новые запахи, и улыбка сползла с его лица.              — Тасянь-Цзюнь?              Но он уже бежал вглубь леса, окружавшего озеро.              Тропинка быстро закончилась опушкой, на которой стоял крошечный охотничий домик.              — Стоять! — сказал Чу Ваньнин. — Мы не жрем и не разрываем людей на части, — напомнил он.              — Но мы их пытаем? — с надеждой спросил Мо Жань.              — Мы допрашиваем с применением специальных сил, — поправил его Чу Ваньнин.              Мо Жань сделал шаг, но пройти первым ему не позволили. Чу Ваньнин распахнул дверь, словно и не заметив замок, и шагнул внутрь.              Домик пустовал, но Мо Жаня затошнило от смеси запахов — таких, которые говорили о нескончаемых для жертвы часах боли и страданий.              — Люк.              Чу Ваньнин кивнул и опустился на колени — под пыльной ковровой дорожкой обнаружился ход в погреб. Хоть вокруг и царило запустение, медное кольцо на деревянной крышке было отполировано до блеска.              Спасать было некого. Это стало ясно, как только они спустились. На груде тряпок, жестких от крови, лежало то, что можно было назвать только останками.              Чу Ваньнин, не спросив разрешения, стащил со своих плеч пальто Мо Жаня и укрыл мальчика. Он застыл у тела ребенка, сжимая ткань и не поднимая взгляд.              Мо Жань открыл рот, чтобы задать очередной вопрос о самоубийстве, но так и не произнес ни слова до тех пор, пока его острый слух не поведал ему, что к домику идет человек.              — Наш клиент на подходе.              Чу Ваньнин поднялся, одарил Мо Жаня этим своим пустым взглядом и сказал:              — Подожди снаружи.              Мо Жань должен был спросить, нельзя было упускать такой шанс. Просто обязан был. Но вместо этого он позволил Чу Ваньнину встретить гостя и, не слушая возмущенных воплей, втащить его внутрь. Сам Мо Жань уселся прямо на земле перед хижиной, покусывая травинку и слушая сладкие крики из-за двери.              После плена он стал слишком сентиментальным.