Последняя мера

Ричард хорошо помнил, как началось его безумие. Это случилось в Надоре, когда пришла весть о смерти отца. Позже Ричард осознал: они, дети, не должны были узнать об этом так. Они всего лишь хотели посмотреть, что за гости к ним пожаловали. Услышав страшное, матушка не изменилась в лице, только смертельно побледнела, сестры заплакали, а Ричард… Ричард сбежал. И по сей день его мутило от собственной трусости в тот темный час, но тогда подобный шаг показался единственно правильным. Не слушать, не смотреть в пустые жестокие лица талигских офицеров, не верить, не понимать, что отец больше не вернется, не улыбнется, не хлопнет по плечу. Это проклятое «никогда» было огромным — больше Ричарда, больше Надора, больше всей прежней жизни, счастливой несмотря ни на что. От этого «никогда» хотелось сбежать и скрыться навсегда. Ричард хорошо знал и любил родные скалы, и те в ответ хранили его даже в мелочах. Он ни разу не спотыкался на неудачно подвернувшемся камушке, не боялся подходить к самому краю обрыва, а когда они с Айрис затевали игру в прятки, та долго не могла его найти. В тот день Ричард затаился в одной из расщелин. Он лежал прямо на камнях, не обращая внимания на холод и острые края, немилосердно впивавшиеся в бок, и горько плакал об отце и том будущем, что у него отняли. Эгмонт Окделл не хотел, не мог хотеть ничего дурного, он желал лишь свободы и справедливости, а его убили безо всякой жалости!.. От одной этой мысли горло сводило тошнотворным спазмом. Слезам не было конца: едва Ричарду казалось, что он успокоился, как его накрывало новым приступом бессильных рыданий. Ричард опасался, что по жалким громким всхлипам его и отыщут, но скалы берегли до самого заката. Лишь когда на небе взошла полная луна и засияли ясные звезды, Ричард услышал шаги невдалеке и зычные голоса, что звали его. — Я должен вернуться, мне пора, — прошептал Ричард, положив ладонь на прохладный камень. Он чувствовал свою огромную вину и стыд за то, что бросил матушку и сестер одних, наедине с чужаками и с огромным, невыносимым горем, но в тот миг потрясение оказалось слишком сильным, и смирить себя не вышло. Хоть и нехорошо так думать, но отец любил Ричарда больше всех своих детей. Сестры были маминой заботой, а единственный сын и наследник — отцовской. Они вместе ездили на охоту, вместе купались в ледяном Наде; вместе посещали деревни, чтобы знать, как живут их люди; вместе сидели вечерами у камина, и отец иногда просил рассказать, что нового сегодня Ричард узнал от менторов, причем по-настоящему интересуясь ответом. Делиться свежими знаниями было приятно, и приходилось одергивать себя, чтобы не тараторить слишком восторженно. Подобные вечера становились все более и более редким подарком — у отца имелось немало важных дел, но теперь их и вовсе не будет, ничего не будет, и принять это одним махом, точно горькое лекарство, не выходило. Грядущее рисовалось отныне сплошной непроглядной чернотой, подобно той, сквозь которую Ричарда провожали к дому растерянные молчаливые слуги. — Вы опозорили меня, — так сказала матушка, когда Ричарда привели в ее покои. — Вы опозорили меня и память о своем отце. Как вы посмели сбежать? Она произнесла эти слова прямо при слугах, не дожидаясь, пока те уйдут, и от этого сказанное стало еще унизительнее. — Я… Я прошу прощения, — голос мерзко дрогнул. — Мое поведение было недостойным. Ричард не мог найти подходящих слов, чтобы оправдаться, и заранее знал, что убедить матушку в чем бы то ни было не выйдет. Та ни на миг не сомневалась в его вине и в том, пожалуй, была права. Щеки загорелись от мучительного стыда, и Ричард опустил глаза. — Недостойным, — сухо подтвердила матушка. Она встала из-за стола, подошла к Ричарду и посмотрела на него сверху вниз помертвевшим взглядом. — Скоро к нам приедут чиновники из Олларии. Они заберут все, что покажется им подозрительным… Или просто понравится. — Они не посмеют! — вырвалось у Ричарда отчаянное. Губы матушки скривились. — Они все посмеют теперь. Все, что захотят, и наше дело — держаться достойно. Если вы снова попробуете сбежать, я решу, что у меня больше нет сына. От ужаса, от одного намека на то, что и матери у него тоже больше не будет, и сестры наверняка от него отрекутся, Ричарда затрясло. — Нет, пожалуйста, — он бессильно упал на колени и уткнулся в материнский подол. — Прошу вас, не отказывайтесь от меня. Я… Я никогда больше не сбегу, никогда! Я все искуплю. — Разумеется, искупите, — матушка отошла в сторону, и Ричард, лишенный поддержки, едва не завалился набок. — Вы проведете эту ночь в часовне, — она говорила, чеканя каждое слово. — Вы будете молить Создателя о прощении за свою трусость. Понадеемся, что он явит вам свое милосердие и впредь избавит нас от вашего позорного малодушия. Слова звучали издалека, точно их несло горное эхо. — В часовне? — бесцветно повторил Ричард. Втайне он не любил посещать ее даже при свете солнца. Да что там, Ричард безотчетно боялся ее, боялся запаха сырости, почерневших от времени икон и мутных теней, что мерещились ему в углах. Сам святой Алан смотрел со стены над алтарем не ласково, а с немым укором, будто заранее считая всех своих наследников слабыми и недостойными. Ричард всегда опускал глаза и чувствовал себя при этом именно таким — слабым и недостойным. — Вам будет позволено взять с собой свечу, — матушка чуть смягчилась. — Встаньте на ноги, отряхнитесь и найдите отца Маттео. Он откроет вам дверь часовни. Отец Маттео был почти стариком, но обладал удивительно молодым пронзительным взглядом. Ричарду стало заранее стыдно и перед ним. Отец Маттео наверняка уже знал, как опозорился наследник Окделлов, и презирал, подобно матушке. Однако Ричард обманулся: священник смотрел на него, как прежде, будто ничего постыдного он вовсе и не совершил. — Сядьте ближе к алтарю, там теплее, — посоветовал он, распахнув перед Ричардом дверь часовни. — И свечу поставьте у иконы, в руках не держите, чтобы не затушить ненароком. В темноте заново разжечь непросто будет. Ричард послушно кивнул. — Спасибо вам, — тихо сказал он. — Я… Я выдержу. — В этом я вовсе не сомневаюсь, — отец Маттео улыбнулся, и темнота немного рассеялась. — Создатель вас не оставит, герцог Окделл. От этого «герцог Окделл» сердце замерло. Ричард вспомнил об отце — о том, что никогда больше его не увидит, и в глазах вмиг стало влажно. Как он мог забыть о случившемся, пусть и на мгновение! Прежде Ричард ни разу не презирал себя настолько сильно. Дозволено ли такому, как он, хотя бы молиться о прощении? Распрощавшись с отцом Маттео, Ричард зажег свечу, установил ее у алтаря и сел на холодную рассохшуюся от времени скамью. Он знал, что ему полагается просить Создателя о милосердии, но слова не шли. Они застревали в горле, царапали губы и упрямо не слетали с языка. — Создатель, — наконец выдохнул Ричард, ежась от холода, угнездившегося внутри и обступающего снаружи. — Создатель и святой Алан, я прошу… Пусть все это окажется неправдой! Пусть окажется, что мой отец не умер. Пожалуйста, пусть он вернется. Просить о таком было грешно, но Ричард не мог со всей искренностью попросить ни о чем ином. Перед глазами, точно вспышки молнии, загорались картины прежней жизни. Отец сжимает маленькую ладонь Ричарда в своей, сильной и огромной, и хочется поскорее стать таким же: взрослым, смелым, способным защитить; отец задорно подмигивает Ричарду за ужином, пока матушка не видит, и это становится их маленькой общей тайной, одной из многих; отец отводит его к кабаньим головам, выточенным в скалах, и Ричард впервые чувствует, безо всякой внятной на то причины, насколько крепко Надор пророс в него, в его плоть и кости. — Пожалуйста, пусть он окажется жив… — на ходу придуманная молитва бездумно слетает с губ. Ричард знал: надежды бесполезны, такой случайности выйти не могло, ведь была дуэль. Даже странно, что он запомнил услышанное, хоть и сбежал. Сбежал, но запомнил имя убийцы — Рокэ Алва. Пальцы бессильно вцепились в скамью, в неровную древесину, что пахла старостью и прошлым. Оно одно им теперь и осталось. То, что давно ушло. Рокэ Алва, Ричард слышал про него и прежде: Кэналлийский ворон, проклятый наглый южанин, непобедимый, безумный… Ненавистный. — Я отомщу, — Ричард почувствовал, как острая щепка царапает палец, и нарочно надавил на нее, распарывая кожу. — Отомщу. От слабой, но неприятной боли по спине прошла дрожь. Раненый палец саднил, и это почему-то успокаивало. Словно бы Ричард наконец сделал именно то, что требовалось. То, чего от него всегда ждали. Стыд, гнев, отчаяние — все вдруг растворилось в этой неприятной, мелкой, зудящей ранке. Не рассуждая, он провел ладонью по скамье, с теплым, незнакомым прежде удовольствием ощущая все неровности, каждую трещину, каждую выступающую щепку. Поутру нужно будет достать занозы, они наверняка останутся под кожей, но сейчас об этом не хотелось думать. Холод исчез, вокруг было лишь тепло и покой. «Я не один», — невпопад пронеслось в голове. На самом деле он был совершенно один, и свеча спешно догорала, и эта мысль — «пусть отец будет жить» — вдруг показалась страшной. Что, если молитву услышат, и отец вернется выходцем? — Нет, — Ричард мотнул головой и решительно опустился на колени. — Не надо, пусть не вернется, пусть… Дай мне сил отомстить, ни о чем другом я просить не смею. От налетевшего порыва сквозняка свеча погасла, и это явно было знаком: Ричарда услышали. — Спасибо, — с облегчением выдохнул он и поерзал коленями по каменному полу, нарочно причиняя себе боль. Из распоротого щепкой пальца тонкой струйкой сочилась кровь, и все вместе это примирило с неизбежным. Темнота мягко обнимала, и хотелось сделать себе еще больнее, чтобы урвать побольше этого тихого, сладостного покоя. Ричард взял окровавленный палец в рот, облизал, а затем прикусил острыми зубами. Сердце восторженно заколотилось. Все было правильно. Отец получит свою справедливость. Так началось безумие Ричарда, но в тот день он этого не понял. Он уснул без снов, свернувшись на скамейке, а наутро проснулся разбитым и насквозь больным, и матушка посчитала его наказание достаточным. Возможно, она побоялась, что лихорадка заберет Ричарда, и Надор будет навсегда потерян для их семьи. Осознание случившегося в ту роковую ночь приходило постепенно, по кусочкам, особенно ярко — когда матушка в очередной раз решала высказать накопившееся недовольство. Ричард не понимал толком, в чем постоянно виноват, но терпеливо слушал, молчал и только ритмично впивался в свою ладонь отросшими ногтями. Он знал, что на нежной коже останутся полукруглые следы, и эта мысль приятно жглась, как если бы он засунул в палец в пламя свечи. Однажды они с Айрис делали это на спор, и Ричард продержался куда дольше. Раз — ногти впиваются в ладонь, теперь дави крепче, два — расслабь кулак и так повторяй, повторяй, пока внутри не станет опять мирно и ясно. Боль меняла Ричарда, в этом не было сомнений, и он не до конца понимал, отчего так выходит. Возможно, со всеми взрослыми случалось подобное, просто об этом не говорили? Уже тогда Ричард втайне догадывался, что далеко не у всех, а может, так и вовсе у него одного. Однажды, когда матушка распекала его особенно яростно за слишком долгую прогулку в лесу, Ричард осознал, что впивающиеся в ладони ногти больше не приносят прежнего покоя. Нужно было нечто другое, более сильное, новое. Получив свободу, Ричард дошел до своей спальни, запер дверь и с удовольствием царапнул себя по внешней стороне руки. На бледной коже мгновенно вспыхнули розовые полосы, и смотреть на них было приятно. Спокойно. Ричард царапнул еще раз, и еще, и еще, пока не выступила кровь. Один ее вид отозвался раскаленным жаром внутри. Ричард чувствовал, что переступил некую важную грань, и ощутил гордость за себя и свою смелость. Безумие крепло, но тогда Ричард не осознавал всей его серьезности. Он отчаянно царапал свои руки, и никто, ни одна живая душа не замечала этого. Отметины, по счастью, быстро заживали. Если бы это были следы от ножа… Но такую опасную границу Ричард пока что переступить не мог. Нож режет острее, шрамы останутся надолго, и его тайна перестанет быть таковой. Однажды Ричарду показалось, будто отец Маттео заметил. Раздавая благословения, он посмотрел — или так лишь почудилось? — на царапины Ричарда, и его лицо вдруг помрачнело. Но никаких укоряющих слов между ними не было произнесено, и Ричард даже подумал: что, если это умерщвление плоти угодно Создателю? Нет. Он знал, уже тогда знал, что лжет себе, что в ту ночь в церкви оно, быть может, и было угодным, но теперь… Теперь Ричард причинял себе боль вовсе не ради Создателя. Он делал это для себя. Осознание собственной порочной слабости оглушило. Кажется, именно тогда Ричард впервые мысленно назвал происходящее безумием. Но прекратить навсегда было страшно. Боль сдерживала это пустое, отчаянное «никогда», что пришло после отцовской смерти и осталось. Без поддержки Ричард падал в пропасть и понимал, что, достигнув дна, уже не поднимется. Иногда, после особенно жестоких материнских выговоров, Ричард позволял себе касаться края отцовского кинжала, что теперь принадлежал ему, и мечтал крепко сжать лезвие в ладони. Наверное, это действительно было грехом с самого начала, с той самой острой щепки в церкви, но думать так значило лишить себя последнего утешения. Ричард не был к этому готов — и втайне чувствовал, что никогда не будет. В Лаик, однако, стало и сложнее, и проще. Поранить себя без свидетелей выходило лишь под вечер, зато сама жизнь, из размеренной превратившаяся вдруг в шумную и наполненную самыми разнообразными обязанностями, подавляла эту потребность. Пожалуй, Ричард был доволен: если оглушительный покой, что наступал после причиненной себе боли, греховен, лучше отказаться от него, пока не поздно. Оставить это последней мерой, отчаянным шагом, а не ежедневным успокоительным ядом. Ричард держался. Он не сорвался, когда проклятый Рокэ Алва избрал его в оруженосцы — впрочем, тогда укушенная крысой рука и без того горела огнем, и эта боль отвлекала от моральных терзаний. Ричард не царапал себя, даже когда столичная жизнь путала, пугала и вынуждала вести себя бесчестно. И когда эр Рокэ издевался над ним — или, что еще хуже, одаривал милостями. Ричард думал о матушке и сестрах, о святом Алане, что недовольно смотрел с иконы в его далекой надорской часовне — и запрещал себе царапать свои ладони. За все время Ричард не совладал с собой лишь единожды — когда казнили Оскара Феншо. Он был малодушен, он закрыл глаза и не видел самого выстрела, но слышал звук, и в этот миг крепко, до боли впился ногтями в ладонь. Когда Ричард разжал кулаки, то увидел на своей коже темно-розовые борозды, и от этого неприглядного зрелища внутри стало спокойнее. Разумеется, никто и ничего не заметил. Никто даже не смотрел на Ричарда, у него не имелось здесь друзей, а Ворону и вовсе было плевать на своего оруженосца. Потом пришел жгучий, невыносимый стыд — за свою трусость и особенно за облегчение, что вновь принесла боль. Глядя в бескрайнюю степь, Ричард поклялся себе, что никогда больше не прибегнет к этой последней мере. Каким бы испуганным и беспомощным он себя ни чувствовал — никогда. Секундный покой не стоит того, чтобы навеки загубить свою душу. …Алые камни, оправленные золотом, хищно поблескивали в свете свечей. Ричард отвел взгляд. Он не хотел смотреть на старинный перстень, таящий в себе смерть, не хотел думать о неизбежном. Однако пути назад не было: Ричард согласился, да и можно ли было отказать? Он — последняя надежда и эра Августа, и Катари, и всех Людей Чести. Ворону придется умереть, чтобы они жили. Ричард остро почувствовал, что был ужасно счастлив до момента, когда ему вручили кольцо. Это казалось малодушием — сожалеть о личном благополучии, зная, что на кону стоит общее благо, но сдержаться не вышло. Ричард еще раз бросил взгляд на кольцо. Золотая молния, символ Эпинэ, откровенно кричала: это не твое, это чужое, отступись, пока не поздно. «Ложь, — строго напомнил себе Ричард. — Нет никого более подходящего, чем я». Сердце тревожно билось, ладони вспотели. Неужели Ричард и в самом деле собирался это сотворить? Подло, как трус, подсыпать яд в вино и позволить его выпить. От одной мысли затошнило. Все из-за Дорака! Если бы не этот гнусный подлый старик, эр Рокэ… Он хороший человек, иногда злоязычный и неприятный, но душа у него добрая. Пусть бы он брезгливо рассмеялся, услышав эту наивную похвалу, но от своего суждения Ричард не отказался бы и тогда. Только здесь, в столице, он узнал, каким разным может быть добро и зло, и эру Рокэ больше не обмануть его своими насмешками. И все же Алву придется отравить. Эр Август прав, другого способа спасти хрупкую, беззащитную, прекрасную Катари и остальных Людей Чести не существует. Ричард задрожал. Невозможно. Немыслимо. Разве что самому принять яд и не жить с последствиями своей безжалостной справедливости, не ненавидеть себя за содеянное, пусть и тысячу раз правильное. Да, так и нужно поступить. Но как же страшно, и к тому же самоубийство — еще один грех едва ли не тяжелее убийства! Ричард почувствовал себя беспомощным. Почти как в тот день, когда умер отец. Или нет, хуже, куда хуже. Теперь Ричард сам должен стать убийцей, причем вероломным. Ни доблести, ни славы, ни награды этот поступок не принесет. Бежать было некуда. Сердце заколотилось еще чаще, перед глазами потемнело. Липкая дурнота нахлынула, точно волна. Следовало успокоиться, иначе все будет потеряно. Ричард не помнил, каким образом у него в руках появился отцовский кинжал. Лезвие сияло тускло, совсем не как алые камни, но отвести взгляд не получалось. Вот он, такой нужный покой, мерцает на самом острие, и следовало признаться хотя бы себе самому, хотя бы под конец — подобного всегда хотелось. Ни о чем больше не думая, Ричард обнял лезвие ладонью левой руки и закрыл глаза. Стало очень тихо, снаружи и внутри. Однако боль была слабой, и пришлось стиснуть чуть крепче. Хоть бы крови не натекло слишком много… Стук в дверь показался громче, чем звук сошедших с гор камней. — Дор Рикардо, — голос принадлежал Хуану. — Соберано хочет вас видеть. Он в своем кабинете. Кинжал выпал из руки, и Ричард тупо уставился на пересекающую ладонь рану. Между разошедшийся кожей выступила кровь, и немало. — Да, сейчас… Сейчас я приду, — отозвался Ричард. Кровь стекала по запястью; несколько капель упало на ковер. Ричард торопливо заметался по комнате. Нужно было перевязать руку, хоть бы и платком, но, как назло, ни одного найти не получалось. Манжета рубашки испачкалась в алом. Платок отыскался под бюро: вероятно, Ричард обронил его и сам не заметил. Пальцы дрожали, и перевязка вышла кривой и недостаточно тугой, но времени исправлять не было. Эр Рокэ не любил ждать.

***

Темная резьба на двери кабинета завораживала. И отчего прежде Ричард не замечал, насколько она необычна? Изгибы и спирали напоминали гонимые ветром облака. Сглотнув, Ричард коротко постучался и после резкого: «Войдите!» повернул ручку. Раненая ладонь дергала, голова немного кружилась. Шагнув через порог, Ричард осознал, что забыл кольцо с отравой в своих покоях — и почувствовал облегчение, хотя должен был злиться на себя. Значит, все случится не сегодня, будет время решиться. Да и с порезанной ладонью не выйдет сделать необходимое с достаточной ловкостью. Алва сидел на шкуре у камина; со всех сторон, подобно вражескому войску, его окружали многочисленные бумаги — письма, документы, пустые смятые листы… Некстати Ричард засмотрелся на блики огня, что играли в черных волосах. — Монсеньор, — он отвел взгляд. — Вы хотели меня видеть? — Хотел, да, — Алва кивнул, не оборачиваясь. — Я решил, что сегодня мне требуется не оруженосец, а секретарь. Давно пора навести порядок в бумагах и с наслаждением сжечь большую их часть. Вдвоем, думается, мы управимся быстрее. Садитесь рядом, не стойте. Ричард почувствовал себя мерзавцем. Находиться так близко к человеку, которого ты задумал убить, пусть и ради общего блага, разговаривать с ним, улыбаться… Было в этом нечто невыразимо подлое. Однако следовало подчиниться, чтобы не вызвать подозрений. Взгляд случайно упал на замотанную платком ладонь: сквозь белую ткань проступали красные пятна. Дыхание перехватило. Если сесть рядом, Алва непременно заметит, и испачканную манжету — тоже. Даже на войне Ричарду не было так страшно, как теперь. Путей к побегу не оставалось. — Вам что-то непонятно в моих словах? — раздраженно спросил Алва. Ричард быстро спрятал ладонь за спину, но было поздно: Алва повернулся к нему и, кажется, все разглядел. — Что там опять с вашей рукой? — он смотрел снизу вверх, но отчего-то казалось, будто дело обстоит совершенно наоборот. — Покажите мне. Не дожидаясь ответа, Алва пружинисто поднялся с пола и шагнул ближе. Ричард попятился, но его схватили за запястье и грубо сдернули окровавленный платок. От стыда вспыхнуло лицо. Ладонь вся перемазалась в крови; Алва, впрочем, не боялся запачкаться. — Я просто порезался, — пробормотал Ричард, чувствуя себя до крайности униженным. — Я… Я был неосторожен. — Не похоже, — сказал Алва, внимательно рассматривая влажный от крови порез. — Больше похоже на то, что вы сжали лезвие ладонью. Могу я спросить зачем? — Случайность! Ричард понимал, что его жалкое вранье очевидно, но признаться в том, чего он и сам до конца не осознавал, было невозможно. — Я спрошу еще раз, — Алва поймал его взгляд, ухмыльнулся и вдруг стиснул раненую руку в крепком захвате. Перед глазами потемнело от боли, и Ричард сипло вскрикнул. Еще одно: «Зачем?» донеслось будто издалека. — Я не знаю, — прошептал Ричард — и понял, что не солгал. Он действительно не знал, почему боль дарит покой и отчего ее так хочется. Рокэ посмотрел на него внимательно и цепко, будто вознамерившись прочесть все тайные мысли Ричарда. Даже те, которые он сам пока не мог ни объяснить, ни выразить. — Возможно, я знаю, — проговорил Алва наконец. — Признаться, я уже давно подозревал нечто подобное. Сердце мгновенно заколотилось в горле. Ричард ощутил дикий, звериный страх: что, если Алва уже знает про яд? Что, если у него всюду есть прознатчики; что, если ему уже донесли? Ричард задрожал точно в лихорадке. — Но об этом позже, — Алва откинул с лица мешавшие волосы. — Надо обеззаразить и перевязать вашу рану. Что ни говори, вы крайне последовательны в своем желании остаться без той или иной руки. Наверное, на лице Ричарда отразился искренний ужас, потому как Алва смешливо, по-мальчишески фыркнул и прибавил мягче: — Садитесь. Ваше счастье, что сухожилие не задето. И зашивать не придется, само заживет, причем быстро. «Так уже было, — подумал Ричард, подчиняясь. — С этого все началось». Он смутно помнил, как Алва лечил его загноившуюся ладонь — состав, которым его предварительно опоили, путал мысли. На этот раз Ричард, находясь в трезвом уме, внимательно наблюдал за происходящим: вот Алва стягивает волосы лентой, вот достает из высокого черного шкафа какие-то склянки, вот кладет ладонь Ричарда на стол и осторожно обрабатывает рану разными жидкостями по очереди. Щипало невыносимо, но пришлось терпеть — на сегодня с Ричарда было достаточно позора. Кровь быстро остановилась, и чистая повязка, что наложил Алва, не слишком давила. — Завтра покажетесь врачу, — сказал он, закончив со своей работой. — Хочу быть уверенным, что ваша рука останется при вас. — С-спасибо, — выдохнул Ричард. Он чувствовал себя усталым и почему-то беспричинно счастливым. В следующий миг в памяти всплыл образ кольца с алыми камнями. Оно никуда не исчезло, оно ждало Ричарда, и Алва ничего не знал. Или притворялся? Втайне Ричард малодушно хотел, чтобы Алва догадался об его секрете и отправил хоть бы и в Багерлее, лишь бы не пришлось стоять перед ужасным выбором, никогда! — А что до остального, — Алва посмотрел на него со знакомым уже цепким вниманием. — Вы — все еще мой оруженосец, и я за вас в известном смысле в ответе. Если вас снова посетит шальная идея обхватить нож или причинить себе боль неким иным образом, вы придете ко мне, и я сам сделаю вам больно. Будет неприятно, если вы по-настоящему покалечитесь. От нереальности происходящего закружилась голова. Каким образом Алва понял о Ричарде то, что он так старательно пытался скрыть? Неужели он и в самом деле сделает обещанное? Почему, во имя Создателя, он не осуждает и не насмехается? Ричард бы сам, первым себя засмеял за эту слабость. — Я узнаю, если вы снова поможете себе сами, — заметил Алва, опять возвращаясь к камину. — Последствия подобного вам не понравятся. Если вам так проще, то я запрещаю вам причинять себе боль. Вы меня поняли? — Да, — это покорное слово слетело с языка легко и бездумно. Это была еще одна слабость, обуздать которую не вышло. — Что ж, разобраться с бумагами сегодня не вышло, — Алва устало опустился на шкуру. — Впрочем, я не жалею. Можете быть свободны, юноша. «Я не попрошу вас, — подумал Ричард, плетясь к двери. — Этому не бывать». Он не хотел возвращаться к себе — там было кольцо, напоминавшее о несделанном. Однако и остаться Ричард не мог.