Последняя мера

Наложенный Алвой запрет оказался мучительнее, чем Ричард себе вообразил. Прежде он самонадеянно полагал, что обуздал свою жажду боли, однако короткое: «Я запрещаю вам» толкало за грань. Хотелось расцарапать ладонь до крови, снова порезать себя отцовским кинжалом, обжечь пальцы в свечном пламени… Алва сказал, что узнает и накажет, и это удерживало от подобных порывов крепче, чем кандалы. Ричард не понимал, отчего слова этого человека вдруг получили над ним такую власть. Что, если Алва и в самом деле продал душу Повелителю кошек за дар управлять и подчинять и прежде лишь в насмешку не отбирал у Ричарда его свободу? Объяснение граничило с безумием, однако иного найти не удавалось. «Ворон не узнает, и никто ему не расскажет», — думал Ричард, терзаясь искушением надавить на закрытую белой повязкой рану. Доктор сказал, что та хорошо заживает и совсем скоро перестанет беспокоить. Кажется, он, как и Алва, догадался, каким образом Ричард порезался. От стыда хотелось умереть, а еще — чтобы рана заживала подольше, отзываясь неприятным ноющим ощущением при каждом неловком движении. «Ворон не узнает», — Ричард почти коснулся перевязанной ладони, лишь в самый решительный момент одернув руку. Он не мог переступить через запрет — и не мог избавиться от искушения причинить себе боль. Отвлечься не получалось. Мысли в голове путались, наползали друг на друга, словно древесные наросты, и от бессилия хотелось кричать. Ричард понимал, что виноват во всем сам. Не нужно было трусить! Если бы вчера Ричарду хватило решимости, они бы уже были мертвы, он и Алва, и в посмертии не осталось бы ни тревог, ни темных помыслов, ни отвращения к себе. Теперь же перстень с алыми камнями отправился в ящик бюро. Ричард спрятал его под бумагами — и несколько раз за день проверял, на месте ли тайник. Решиться на вторую попытку стоило поскорее, но не сегодня. Приходил Наль; Ричард не стал принимать его, сказавшись больным. Он знал, что кузен наверняка прислан эром Августом, и от мысли о неизбежном и постыдном объяснении во рту появился кислый привкус. Лучше бы Ричарду поскорее хватило силы духа и воли, чтобы исполнить свой долг и больше ни с кем и никогда не объясняться. Пока что сил хватало лишь на то, чтобы не идти к Алве и не просить о помощи. Это было смешно и жалко — искать поддержки у того, кого должен будешь уничтожить. Не говоря уж о том, что поддержка эта… Ричард зажмурился. Это не поддержка, это грех, к которому Алва решил его подтолкнуть, чтобы окончательно загубить душу. Против воли Ричард представил Ворона с кинжалом и то, как он ведет им по его руке, от сгиба локтя и ниже. Дыхание вдруг перехватило и стало жарко, неправильно жарко и вместе с тем спокойно. Как будто Ричард оказался на своем месте, пусть и только в воображении. Настал вечер. Ричард знал, что Алва дома: из-под двери его кабинета струился свет и доносились гитарные переборы. Нет, Ричард вовсе не собирался идти к нему, он всего лишь проходил мимо. Он всего лишь снова лгал себе. На пороге ночи путаница в голове стала только сильнее. Лежа ничком на кровати, Ричард размышлял о том, что в словах Ворона была своя доля правды. Как ни крути, эр в ответе за своего оруженосца, и в подобных случаях он наверняка имеет право вмешаться и сделать так, как считает нужным. Ричарду требовалась ясность, без этого задание эра Августа будет окончательно провалено. А потом они с Алвой умрут, и некому будет винить и судить Ричарда. Вернее сказать, он никогда не узнает о чужом суде. — Не стойте на пороге, юноша, — вдруг донеслось из-за двери. — Я прекрасно вас слышу. Голова закружилась, и Ричард едва не упал, запутавшись в ногах. Это не могло происходить на самом деле, это очень походило на сон, но рука слишком по-настоящему дергала. Бежать снова было некуда, и Ричард открыл дверь. В отличие от вчерашнего вечера, Алва сидел за столом и задумчиво наигрывал что-то на гитаре. — Заприте дверь, — распорядился он, не оборачиваясь. — Если, конечно, я правильно понимаю причину вашего визита ко мне. Ричард бы и сам дорого отдал за то, чтобы понять себя и то неясное зудящее чувство, вынудившее его прийти. Пальцы подрагивали, и ключ в замке никак не поддавался, но с третьей попытки механизм наконец защелкнулся. Алва тем временем бережно положил гитару на пол, и давящая, не разбавленная звуками тишина показалась пугающей. Ричард повыше вскинул подбородок: он не льстил себе иллюзиями, будто его страх незаметен, однако и откровенно предстать перепуганным трусом не мог. Алва поднялся с кресла нарочито медленно; его шаги были легкими, почти неслышными. — Раз вы пришли и желаете получить то, что я вам пообещал, раздевайтесь, — проговорил он, замерев в паре шагов от Ричарда. — Зачем? — упавшим голосом спросил Ричард. — А как вы думаете? — Алва скрестил руки на груди и прищурился. — Хочу жестоко и извращенно над вами надругаться, а затем выставить вон. Вы же позволите мне такую малость? Краска немедленно бросилась в лицо. Ричард догадывался, что над ним издеваются, но выдумать достойный и хлесткий ответ это нисколько не помогло. — Я… — он сглотнул. — Я не позволю! Вы не станете! На красивом лице Алвы мелькнуло усталое выражение. — Я не буду резать ваши руки, — неожиданно терпеливо пояснил он. — Это слишком приметно и не очень удобно. Спина подойдет куда лучше. Снимайте рубашку, этого будет достаточно. Разоблачаясь, Ричард едва не запутался в рукавах и ощутил себя еще более нелепым глупцом. Однако Алва больше не издевался: он отступил к столу и молча наблюдал за происходящим. Под его пристальным взглядом стало неуютно. Еще неуютнее было от осознания, что он сам, по своей воле, позволит эру себя резать. «Что, если не поможет? — застучало в висках. — Это будет не та боль, неправильная, чужая». Иного выхода, впрочем, не было. Ричард прижал смятую рубашку к животу и посмотрел на Алву, ожидая дальнейших распоряжений. — Перестаньте терзать кружева, словно девственница перед брачной ночью, и лягте грудью на стол, — проговорил тот. Его глаза казались совсем черными и оттого страшными, нечеловеческими. Ричарду очень хотелось отвести взгляд, но он не поддался, выдержал. Разве что к столу подошел излишне быстро, дабы воспользоваться поводом спрятать лицо. Прохладная поверхность холодила кожу, край стола болезненно упирался в пах, однако суета в мыслях вмиг прекратилась. Все внутри застыло в темном, душном предвкушении. Когда на лопатку легла унизанная кольцами ладонь и надавила, принуждая лежать смирно, Ричард с трудом удержал чересчур громкий вздох. Алва бесстыдно стоял близко, задевая бедром. Эта внезапная интимность смутно волновала. Спины коснулось ледяное острие кинжала, и Ричард нервно дернулся в сторону. — Тише, — шепнул Алва и коротко погладил его плечо кончиками пальцев. — Не бойся, Дикон. Я не стану резать тебя слишком глубоко. Обращение по имени отозвалось теплом под ребрами. Ричард хотел было сказать, что нисколько не боится, но лезвие мягко скользнуло вдоль позвоночника, и он захлебнулся вдохом. Алва не резал его — пока что: он будто примеривался, выбирал наиболее удачное место. Или же испытывал терпение Ричарда на прочность? «Не буду просить», — упрямо подумал он, стараясь не выгибаться навстречу кинжалу. Этот момент Алва избрал для того, чтобы несильно, дразнясь, надавить острием под лопаткой. Пульс заколотился чаще: это была не та всеобъемлющая, успокаивающая боль, что искал Ричард, но нечто похожее на нее. — Если желаешь — кричи, — проговорил Алва и вдруг отстранился. Наверное, чтобы перехватить рукоять поудобнее, но Ричарду и это краткое промедление показалось бесконечной вечностью. Он не вскрикнул, когда лезвие снова коснулось разгоряченной кожи правого плеча, болезненно царапая; он задержал дыхание, так сильно, что голова закружилась, и постарался запомнить этот момент — холод лезвия, саднящая ранка, стучащий в висках пульс. Все оказалось лучше, чем можно было себе вообразить. Ричард почувствовал, что больше не грешен, не жалок и не слаб. Алва взял на себя его грех и его боль, и от этого милосердия, от снизошедшего покоя и благодарности хотелось зарыдать, точно ребенок. — Еще? — коротко спросил Алва. — Да, — выдохнул Ричард. — Пожалуйста. Вторая царапина показалась глубже и болезненнее, она легла рядом с первой, и Ричард почувствовал: их сегодня обязательно будет четыре, четыре — хорошее, подходящее число. Чутье не обмануло — лезвие дважды коснулось левого плеча, осторожно вспарывая кожу. Пожалуй, Ричард бы порезал себя глубже, однако сейчас право решать принадлежало не ему. От этой мысли отчего-то хотелось улыбаться, равно как и от покалывающей боли в рассеченной коже. Алва положил кинжал на стол — чтобы Ричард видел и богато украшенную синими камнями рукоять, и влажно блестящее лезвие. — Твою спину нужно обработать, — заметил он так, словно речь шла о чем-то обыкновенном, земном и совсем не грешном. — Не шевелись. Ричард подчинился, в который уже раз. Происходящее напоминало диковинный гальтарский обряд: судя по звукам, Алва снова достал из шкафа какие-то склянки; остро запахло чем-то терпким и травяным, затем разгоряченной кожи коснулась тряпица, и царапина неприятно защипала. Алва неторопливо, явно находя в этом некое смущающее удовольствие, протер их одну за другой. — Можете одеться, — разрешил Алва. — На сегодня с вас хватит. Ричард поднялся со стола, и за свою неуклюжесть впервые не стало неловко. Произошедшее было… Слова упрямо не подбирались. Это было как вылезти в жаркий солнечный день из прохладной воды. Голова пьяно кружилась, внутри широкой рекой разливался покой, сытый и теплый. По-прежнему хотелось глупо улыбаться. Подняв с пола рубашку, Ричард надел ее, не смущаясь пристального взгляда Алвы. Стыд наверняка придет позже и будет мучителен, но сейчас Ричард был счастлив. — Как вы поняли… — он сбился и успел пожалеть, что эти слова слетели с губ. — Поняли про меня? Алва не ответил. Он долго смотрел на Ричарда, точно решая, достоин ли тот откровенности, и наконец произнес: — Когда-то давно я был как ты, Дикон. Один безумец всегда узнает другого, — тонкие губы тронула ухмылка. — Ты тоже рано или поздно научишься видеть подобных тебе. Рядом со мной, впрочем, не было того, кто помог бы мне. Так что можешь считать себя крайне везучим. В ушах тяжело застучало. Ричард не мог поверить, что его эр, такой гордый, властный и отчаянно смелый, таился по углам, царапая руки. Сама мысль о таком казалась противоестественной и в то же время отчего-то приятной. Сладкой. Если уж у самого Ворона имелись слабости, невозможно стыдиться своих! — А как вы… Как вы победили это? Как научились справляться с собой? — спросил Ричард, совсем осмелев. «Научите меня, помогите избавиться от наваждения, я не хочу вечность мечтать о боли», — осталось непроизнесенным. — А кто сказал, что я победил? — Алва прищурился. — Это не единственный способ помочь себе. Есть и другие, и со временем я распробовал и их. Однако довольно разговоров. Вам пора спать. Ричард кивнул и быстро убрался из кабинета. Он почувствовал, что опять, как с кинжалом, перешел некую грань, переступать которую для своего же спокойствия не следовало. Искрящееся счастье сменилось волной усталости. Сил хватило только на то, чтобы раздеться. Едва коснувшись головой подушки, Ричард уснул как убитый.