Последняя мера

В модном платье густо-синего, точно летнее ночное небо, цвета и с высокой прической, украшенной изящными шпильками, Айрис выглядела прелестно и нисколько не уступала первым столичным красавицам. Неудивительно, что при дворе ее частенько провожали весьма многозначительными взглядами — до недавнего момента. С тех пор, как о помолвке было официально объявлено, никто не осмеливался потревожить невесту капитана Королевской гвардии излишним и нежеланным вниманием. Все знали, что при своей холодности Лионель Савиньяк безжалостен, когда дело доходит до защиты его интересов. Глядя на Айрис, Ричард неизменно чувствовал, как теплеет в груди: наконец-то сестра была на своем заслуженном месте! В со вкусом обставленной гостиной она смотрелась куда уместнее, чем в холодном сером Надоре. Имелась и другая причина для радости, несколько более эгоистичная: теперь, когда рядом был родной человек, Ричард ощущал себя сильнее. Менее зависимым от Рокэ и собственной пылкой привязанности к нему. В дождливый вечер, когда сестра, дрожащая и до нитки промокшая, без приглашения появилась на пороге особняка Алвы, Ричард, признаться, не знал, как поступить. Отправить беглянку назад было бы правильным решением, но все внутри противилось ему. Да, матушка никогда не простит им подобного самоуправства, но ведь Айрис заслуживала лучшего! И ее храбрость, граничащая с бесстыдством, вызывала уважение. Рокэ, кажется, тоже высоко оценил решительность Айрис. Невероятно быстро он добыл для нее патент фрейлины, подарил соответствующие ее новому положению наряды и украшения, недвусмысленно пресек все сомнительные сплетни, окружавшие появление Айрис при дворе, — и довольно скоро нашел ей вполне достойного жениха из числа своих ближайших друзей. Не то чтобы Ричард полностью одобрял эту партию, по многим причинам, но Айрис была довольна и, кажется, даже влюблена в своего будущего мужа, и мешать ее счастью стало бы низостью. Вот и сейчас Айрис и граф Савиньяк сидели на приличествующем расстоянии и мирно беседовали, но взгляды, что они то и дело кидали друг на друга, были красноречивее любых слов. — Подсматриваете? — прошелестело у самого уха. Ричард вздрогнул и отшатнулся от приоткрытой двери гостиной. Способность Рокэ беззвучно подкрадываться по-прежнему пугала. — Нет, я… — начал Ричард и нахмурился. — Я просто хотел убедиться, что Айрис в порядке. — Все так же недовольны партией для вашей сестры? — проницательно спросил Рокэ. Ричард помолчал. Он мог бы соврать, но Рокэ неизменно видел его насквозь и не оставил бы в покое, не получив честный ответ на свой вопрос. — Я как-то подслушал ваш разговор, — неохотно признался Ричард. — Граф Савиньяк не любит мою сестру. Он… Он не считает ее красивой. Рокэ ухмыльнулся. — Что ж, в таком случае вы плохо подслушивали и, не дослушав до конца, пришли к неверным выводам, — он помолчал. — Видите ли, граф Савиньяк никогда не делает того, что не хочет, и внешняя красота не слишком важна для него. Ваша сестра, Дикон, интересна ему, и это самое ценное. Лионель никогда ее не обидит. Снова склонившись к уху, Рокэ прибавил. — Никто ее больше не обидит. Никогда. И вас тоже никто не обидит. «Мы связаны теперь и этим — браком между нашими самыми близкими людьми», — подумал Ричард, не вполне понимая, что чувствует — покой или то, что он превращается в вепря, которого посадили в удобную, просторную клетку. Про Рокэ говорили правду: своих он никогда не забывал и, нацелившись дать второй шанс, не менял своего решения. О неудачном отравлении больше не вспоминалось — разве что в постели, когда Рокэ хотелось дразниться и получать за это отпор, иногда излишне жестокий. Ричарду было неловко смотреть на синяки, которыми он украсил белую кожу в порыве злой страсти. Рокэ, впрочем, это явно устраивало, и жаловаться было не на что. Ричард любил свою клетку. Иногда ненавидел, и сильно, но за этой ненавистью всегда скрывалась больная привязанность, саднящая, как царапины на заботливо порезанной спине. Эр Август оставил Ричарда в покое, причем до обидного легко. Очевидно, Рокэ сумел подобрать нужные слова — или же тот попросту разочаровался в Ричарде. Думать об этом было больно и неприятно. Наверное, если бы эр Август вышел на связь, Ричард попытался бы объяснить ему свой поступок, без излишних подробностей, и все же настолько честно, насколько возможно. Но тот явно вычеркнул Ричарда из памяти, равно как и кузен Наль. Только матушка в своих безжалостных письмах напоминала Ричарду о том, какой он конченный подлец, недостойный памяти своего отца. Разумеется, ей донесли сплетни о способах, коими Рокэ приручил упрямого оруженосца. Хотелось верить, что однажды матушка изменит свое мнение и простит сына. В глубине души Ричард, впрочем, смирился с тем, что подобного никогда не случится. Прятаться и каяться, как тогда, в детстве, он больше не собирался. Равно как и бояться глупых сплетен. Временами, особенно когда Ричард ночевал один в своей спальне и тоска смыкалась на горле, точно удавка, в висках билось темное подозрение: что, если вышла ошибка, и из всех лгал именно Рокэ? Что, если сделанный выбор грешен и неправилен? — Можете чувствовать себя жертвой, если вам угодно, — равнодушно и холодно бросил Рокэ, когда однажды Ричард решил поделиться с ним своими страхами. — Или утешать себя тем, что терпите все эти надругательства ради Надора. Король, как вы знаете, недавно одобрил проект по снижению налогов, и не без моего участия. Кажется, его задели эти сомнения — а самого Ричарда задел за живое ответ. Вернее сказать, хуже, чем задел. Навязанная роль героического мученика показалась вдруг до неприличия соблазнительной. Следующей ночью, когда Рокэ, не спрашивая согласия, крепко привязал Ричарда к кровати за щиколотки и запястья, а затем оседлал его бедра и торопливо насадился на его член, в памяти всплыло язвительное: «Вы же терпите эти надругательства ради Надора, не так ли?» — и не дойти до пика от одной фантазии о собственной жертвенности вышло с трудом. Разумеется, Ричард прекрасно понимал: на самом деле он вовсе не терпит. Ему нравилось все, что между ними происходило, нравился острый кинжал в руках Рокэ, нравилось грубо иметь его, нравились те редкие случаи, когда Рокэ опускался перед ним на колени и брал у него в рот так глубоко, что пол уходил из-под ног. Иногда Ричарду снова снился тот сон, в котором Рокэ разложил его на столе, прижался сзади и на этот раз довел дело до конца, но просить о таком по-настоящему… Нет, проще было сразу умереть от стыда! Мысли о том, что Рокэ лжет, нисколько не исчезли от этих грязных фантазий. Вконец измучившись, Ричард принялся утешать себя тем, что если все кругом лгут, можно выбирать ложь по вкусу. У Рокэ она выходила самой честной, приятной и… полезной, менее подлое слово подобрать не получалось. Это была ложь, благодаря которой Айрис больше не ходила в старых перешитых платьях, а стала фрейлиной и невестой одного из самых приближенных к королю людей. С Катари, к слову, они пришлись друг другу по сердцу и, кажется, были настоящими подругами. Прежде у Айрис никогда не водилось подруг. Это была ложь, благодаря которой в Надоре скоро станут жить лучше и богаче. Рокэ обещал, что снижением налогового бремени дело не ограничится. Слишком долго Надор пребывал в упадке, и это нисколько не соответствует нынешним интересам короны, так он сказал. Теперь, когда лояльность Окделлов стала очевидной для всех, Надором и его ресурсами займутся всерьез. Ричард наивно верил, что эти реформы заставят матушку сменить гнев на милость. Несмотря на суровый нрав, она, Ричард знал это, любила Надор, за столько лет ставший ей домом. И своих детей матушка тоже любила, пусть и не давала этому нежному чувству укрепиться в сердце. Это была ложь, благодаря которой сам Ричард получил то, о чем не смел и мечтать — близость и понимание. Да, иногда он называл свое счастье клеткой, и клеткой оно по сути и было, но никакого другого, отдельного будущего Ричард для себя больше не намечал. Все его мысли были связаны с Рокэ, и это останется навсегда, до самого конца. Тверд и незыблем, так гласил девиз Окделлов. Задумавшись, Ричард коснулся горла. Когда высокий ворот позволял, он носил напоминание о своей верности на себе и время от времени незаметно трогал его, просто чтобы не забывать о важном. Однако сегодня шея была беззащитно открыта, и напоминание лежало в спальне под подушкой. Ричарду не терпелось надеть его, когда они с Рокэ останутся наедине. Вернее, попросить затянуть его на своем горле. — Покинем наших влюбленных, Дикон, — голос Рокэ вырвал из задумчивости. Формальный тон сменился по-домашнему ласковым; Ричард никогда не мог предсказать, когда и отчего произойдет подобная перемена. — Не беспокойся, граф Савиньяк, даже оставленный без присмотра, не сделает ничего из того, что твоя сестра не пожелает. — О, это меня и пугает, — со смехом признался Ричард. — Если хотите знать мое мнение, именно чести графа Савиньяка и угрожает настоящая опасность. Зная огненный нрав Айрис, от нее и в самом деле можно было ожидать весьма опрометчивых и нескромных шагов. Особенно учитывая, что жених ей действительно нравился. И куда только исчезла прежняя влюбленность в Рокэ! По правде говоря, Ричард был крайне счастлив тому, что эта влюбленность испарилась без следа. Рокэ улыбнулся. — Я подозревал, что твой темперамент — это семейное. Страшно представить, что случится, когда две твои младшие сестры подрастут и окажутся при дворе. У Ричарда неожиданно зашумело в ушах. Неужели это правда? Неужели все его сестры будут жить в столице и станут счастливыми настолько, насколько это возможно? Прежде семье опального герцога и помыслить было нельзя о такой удивительной милости. Однако теперь это изменится, это уже изменилось, и если Ричарду суждено заплатить за это своей честью и местом в Рассвете — что ж, пусть так и будет. «Для тебя действительно настолько важно название страны, которой ты служишь? — проговорил однажды Рокэ, сонно перебирая волосы Ричарда. — Люди ведь остаются теми же. Ты не находишь?». Тогда эти слова показались Ричарду почти кощунственными, теперь же, глядя на улыбающуюся Айрис, он был склонен согласиться. Пожалуй, ложь Рокэ и правда была самой лучшей из всей возможной лжи.

***

Тонкая полоска синей кожи приятно стягивала горло. Ричард нарочно вдохнул поглубже, чтобы ошейник сильнее впился в шею, оставив после себя розовые следы. — Не нужно ослабить? — спросил Рокэ, мгновением назад затянувший на Ричарде это неизменное напоминание о верности. Тот отрицательно помотал головой. Ричарду нравилось это — когда трудно дышать, когда слегка кружится голова, когда больно. — Хорошо, — Рокэ скрестил руки на груди. — Подойди ближе, я сам тебя раздену. Ричард не тронулся с места. Сегодня подчиняться не хотелось, и это эпизодическое упрямство, Ричард давно догадался, тоже нравилось Рокэ. Подтверждая эти мысли, Рокэ сделал шаг навстречу, просунул палец в кольцо ошейника и дернул на себя. В паху мгновенно разлилась томная тяжесть. — Не слушаешься, значит? Ручной вепрь герцога Алвы, — протянул Рокэ, рассматривая Ричарда крайне внимательно, будто видя впервые. — Так про тебя говорят. Послушный, ручной вепрь. Неужели это неправда? Я разочарован. Ричард упрямо молчал. Сдаться слишком рано означало испортить их обоюдную игру. К тому же эти сплетни… Они против воли задевали. Задевали и возбуждали, но о последнем вспоминать было до дрожи стыдно. — Неправда? — повторил Рокэ. — Скажи мне, Дикон. Ошейник сильнее врезался в беззащитное горло. — Это правда, — хрипло выдохнул Ричард. Он немного перерос Рокэ, но сверху вниз смотрели по-прежнему на него. — Славно, если так, — Рокэ тонко улыбнулся. — Надо будет выгулять вас на поводке, раз вы такой… ручной. От этой фантазии, отвратительной и яркой, в штанах стало тесно. Рокэ ведь и в самом деле мог сотворить нечто подобное, этот человек не знал ни жалости, ни стыда. А Ричард позволил бы ему, и не потому что хотел выслужиться и уж точно не ради Надора. Потому что любил. Иногда Ричард задумывался, чувствует ли к нему Рокэ хоть что-то, или же все происходящее — лишь следствие того, что ему посчастливилось попасть в извращенные вкусы своего эра. Надолго ли хватит интереса Рокэ? Ричард боялся загадывать. Проще было жить день за днем, радуясь тому, что есть, и не мечтая о том, как эта связь продлится вечность. Однако не мечтать Ричард не умел. — Чего вы хотите, Окделл? — вдруг спросил Рокэ формальным тоном, явно почувствовав его мрачное настроение. — Только честно. Ответ, что давно вертелся на языке, не желал быть озвученным. Ричард боялся быть осмеянным, боялся испортить все, боялся, что ему, в конце концов, не понравится! Он молчал, и время наматывалось на его горло туже ошейника. — Что ж, сегодня у меня хорошее настроение, и я помогу вам, — Рокэ отпустил кольцо и грубо взял Ричарда за подбородок. — Вы желаете, чтобы я вас отымел, правда? Желаете давно, но молчите… Признаться, наблюдать за вашими метаниями довольно забавно, однако мне надоело. От этого некуртуазного «отымел» возбуждение стало почти болезненным. — Я же прав? — неожиданно Рокэ шлепнул по щеке кончиками пальцев. — Отвечайте, когда с вами разговаривают. — Да, — Ричард не знал, куда девать глаза. — Да, я хочу этого. Очень. — В награду за вашу честность я, пожалуй, поступлюсь своим удовольствием сегодня, — пальцы нежно погладили скулу — и снова ударили, больнее. — Одно условие: не смейте себя трогать. — Я согласен, — произнес Ричард, не узнавая свой голос. Рокэ раздевал его издевательски неторопливо, любуясь. От нетерпения била дрожь, и Ричард едва не излился, когда Рокэ якобы случайно задел его член. — Ложитесь на кровать лицом вниз и не подсматривайте, — скомандовал он, полностью разоблачив Ричарда. Стало немного страшно, что все случится вот так, не видя лица, не глядя в глаза, но он подчинился — и теперь слушал шорох одежды, от которой избавлялся Рокэ, так же неторопливо, как и раздевал Ричарда. Затем раздался звук открываемого ящика и стеклянное звяканье. Когда на плечо легла унизанная кольцами рука, Ричард почти не вздрогнул. — Я не причиню вам боли, — пообещал Рокэ. — Вам такое вряд ли понравится. Он лег сверху, худой, жилистый и ужасно легкий, и поцеловал Ричарда в шею, затем спустился к маленьким шрамам на плечах и к тому, что тянулся вдоль позвоночника. А затем резко приподнял Ричарда, заставляя встать на четвереньки. — Не люблю долгие прелюдии, — шепнул Рокэ; его длинные волосы щекотали спину. — А вы? Впрочем, не имеет значения. Запахло знакомыми благовониями, и внутрь легко скользнул обильно смазанный палец — тот, на котором, по счастью, не было кольца. Ричард непроизвольно сжался. Что, если это было вовсе не тем, что он себе придумал?.. Утешало лишь то, что Рокэ вряд ли будет настаивать на повторении. — Тише, Дикон, — проговорил Рокэ, совсем как тогда, когда впервые порезал. — Все хорошо. Медленно выдохнув, Ричард попытался привыкнуть к новым, не вполне приятным ощущениям. — Все хорошо, — повторил Рокэ и начал медленно, ритмично двигать пальцем. Поначалу Ричарду не то чтобы нравилось, но затем Рокэ вдруг задел внутри что-то чувствительное, и раскрыться ему навстречу захотелось до дрожи. Ричард едва заметил, что пальцев стало два; он был весь поглощен сладкой истомой, что постепенно охватывала тело. — Пожалуйста, — попросил он, не понимая до конца, о чем просит. — Прошу вас, пожалуйста… Однако Рокэ, кажется, знал, что ему нужно. Он вынул пальцы, подхватил Ричарда за талию и вошел в него одним рывком, на вдохе. Перед глазами потемнело от смеси боли и стыдного, темного удовольствия. Ричард торопливо подмахнул бедрами, желая получить больше, глубже — и Рокэ впервые за все то время, что тянулась их связь, полностью подчинился его ритму. Разве что ладонь накрыла его естество слишком уж своевольно. Ободки колец холодили нежную кожу, разбавляя внутренний жар. Запутавшись в собственных ощущениях, таких разных и ярких, Ричард со стоном излился Рокэ в ладонь и почти сразу почувствовал стекающую по бедрам влагу. Ноги перестали держать, и он упал на живот, раздавленный всем пережитым и очень счастливый. — Довольны? — мурлыкнул Рокэ, перевернув Ричарда на бок и притянув к себе. — Так вы себе это представляли? — Лучше, — признался тот. — Это лучше, чем я себе представлял. Вместо ответа Рокэ неожиданно обнял его, и это объятие показалось честнее всего, что сделано и сказано. Ричард почувствовал, как Рокэ уткнулся носом ему в шею, и вдруг подумал: а что, если Рокэ тоже страшно? Что, если он тоже не верит до конца в верность своего любовника и бесконечно ждет предательства? Смешно предполагать, будто Рокэ может испытывать нечто подобное, слишком жалкое и человеческое, но что, если?.. Ричард вспомнил, как пару вечеров назад Рокэ, будучи изрядно пьяным, пообещал ему рассказать про некое проклятье — и, разумеется, ничего не рассказал, а Ричард побоялся напомнить. Теперь, пожалуй, он все-таки рискнет и напомнит, обязательно. Нос у Рокэ был трогательно холодным, и Ричард вспомнил другое. Вернее, другого — юного Рокэ из своего сна, хрупкого, испачканного в крови, беззащитного. Такой, наверное, и в самом деле мог бояться и одиночества, и предательства. — Я твой, — шепнул Ричард, хотя никто не требовал от него подобных признаний, — и прибавил, не раздумывая: — Я все еще хочу, чтобы ты вырезал на мне свое имя. Рокэ ничего не ответил. Они оба понимали, что вырезанное на коже имя и есть та самая настоящая последняя мера. То, что свяжет их крепче всего, что ни есть на свете. — Хорошо, — коротко сказал Рокэ. — Если ты хочешь, пусть будет по-твоему. Сердце замерло — и заколотилось удушающе часто. — Спасибо, — выдохнул Ричард. Рокэ в ответ лишь хищно ухмыльнулся, ничем больше не напоминая юного себя из сна, и властно приказал: — Принеси кинжал.