Сеул, я ненавижу тебя

*** ***

      12 февраля 202…

      Боль… Боль… Желудок сводит… Мозгоправ говорит, что это от нервов… Знал бы он, что нервов уже нет — закончились… Осталось лишь нежелание: планировать, есть, плакать, ждать. Не хочется жить. Жить вот так безжизненно… Если кто-то, кроме меня, прочтёт эти записи, то всё равно не пройдёт этот ментальный путь, не споткнётся на каждом камне, о который я разбил пальцы в кровь…       Мне ведь стало казаться, что всё можно забыть и запереть в каком-то дальнем контейнере. Слово-то какое — «контейнировать» травмирующее переживание!       И почти получилось.       Наверное, я похож на сверх-эффективного робота. Действительно, мозг работает слишком чётко: я лучший оценщик в нашей фирме. Многое работает на меня: чутьё, внешность, серьёзная речь, взвешенные доводы, в какой-то мере удачливость. Хоть в чём-то я удачлив. Вижу объект — и в голове почти сразу срабатывает каскад выводов: что может получиться из этой разорившейся фабрики или пивзавода, какие инвестиционные фонды могут заинтересоваться, примерная аналоговая стоимость подобных объектов и прочая дребедень. В результате — переговоры, подписание документов. Гонорар.       *

15 февраля 202...

      Вот только мама и Лин забыли ключи от дома. Они очень уважают — уважали, да, теперь уже в прошедшем — мою работу. Никогда не звонили, пока я с клиентами, я это категорически запретил.       Почему в тот вечер на улице было так холодно, что они решили подождать меня в машине? Я всё прочитал потом: головная боль, головокружение, тошнота, слабость — признаки отравления угарным газом. То есть они могли подумать, что это обычная усталость или их женское недомогание. И до последнего не понимали, что умирают… Обе. Я их нашёл утром. Мы с клиентами элегантно праздновали в ресторане отеля супер-удачную сделку, там я и остался ночевать. Только не стал звонить ночью Лин, послал смс. Удивлялся ещё, почему не прочитано…       А что праздновал отец? Наверняка ж вернулся в свою халупу под утро и пьяный в дрова. Я орал ему в трубку, что мама и Лин… Он вообще не понимал, господи… После похорон сразу уехал к своим родителям.       А я через год вернулся в Сеул. В город, который ненавижу.

***

      Вот опять он опаздывает — уже на двадцать минут. Скрашиваю своё ожидание и рассматриваю людей за столиками: молодые, старые, красивые и не очень…       Мой взгляд нашёл интересный объект. Сидит чуть отвернувшись, почти спиной ко мне, но по уверенности разворота плеч, по ухоженным волосам, затянутым в аккуратный пучок, сразу видно — красивый мужчина. Строгий костюм. Дорогие туфли. Чёрные волосы такие блестящие, что кажутся покрытыми глянцевым лаком.       И явно кого-то ждёт: поглядывает на часы, иногда смотрит в окно или на дверь. И почему, интересно, не создаётся впечатления, что он ждёт женщину? Косвенно, конечно, но на столе нет цветов, а мужчина пьёт кофе. И ещё — у него явно проступает раздражение в постукивающих по столу длинных пальцах. Нет, не дама сердца опаздывает к такому красавцу. Что-то набирает или читает в телефоне — и с ещё большим раздражением отталкивает аппарат. Чуть откидывается на спинку и разворачивается от меня, лицом ко входной группе.       И голос красивый, даже когда он агрессивно рявкает в трубку:       — Да!.. Ты знаешь, сколько я вложил в этот проект?! Предлагаешь поменять концепцию?.. Детка, — говорит бархатно, но очень опасно, — если не появишься в течение пяти минут, можешь стереть из памяти все шестизначные цифры, которые нарисовало в долларах твоё воображение! И не дай бог эта папка попадёт в чужие руки! Тогда нам можно будет самолично закопать себя. Живьём!       Херасе!..       Вскоре дверь в зал небольшого ресторана открывается и… вбегает мой старший брат. Пришёл всё-таки. Одно название, что старший! Вечно он вляпывается и влезает в то, что культурные и хоть чуть-чуть дальновидные люди стараются обойти. Но только не мой братик! Терплю, потому что родители вбили в черепушку очень важный и крайне мешающий мне постулат: «Вы родные. У вас никого нет, кроме друг друга». Было ли в эти словах скрытое послание: «Терпи его выходки, даже если тебе хочется послать его везде и надолго, при этом потерять и не пожалеть ни разу о потере»? Наверное, было. Нейро-лингвистическое программирование, как оно есть!       — Брати-и-ишка! — тянет расхлябанно. Значит, уже накатил немного, потому что в походке ещё ничего не проявилось, пока только речь выдаёт.       Я встаю, приветствуя его, и даже хлопаю по плечу по-братски.              … И не замечаю, в какой момент входит молодой человек. Ну надо же! И этот тоже красивый — волнистые волосы, гибкая фигура. Беглый взгляд на того, который ждал — и вуаля! Ожидание явно закончилось: первый красавчик откидывается на мягкую спинку кресла, демонстративно отодвигает кофейную чашку и складывает руки на груди.       Второй красавчик, прижимая к боку пухлую оранжевую папку, направляется к столику и с очень смущённым — прямо-таки виноватым — лицом что-то тихо говорит. Касаясь своих лаковых волос, первый шипит сквозь зубы, заставляя пришедшего дёргаться от неслышных слов, как от ударов. Для убедительности тот, который устал ждать, стучит пальцем по циферблату дорогих часов. Такого красивого, с вот так согнутым пальцем, отбивающим ритм по этим часикам — всё вместе это нужно поместить на рекламный плакат с подписью «Время — деньги!».       Вошедший всё-таки присаживается на край стула — мне его очень хорошо видно — и покорно продолжает слушать, кивая и почти не поднимая глаз на своего собеседника. Н-да, и собеседником-то не назовёшь: не иначе как нотации читает.       — …Слушай... — Голос брата доносится будто издалека, но мне уже всё понятно: и что попросит, и какие доводы пришьёт. Вопрос лишь в сумме. Она иногда разнится.       — Что на этот раз?       — Ну зачем ты, как неродной? — пытается он меня пристыдить. Меня?! Ты на себя посмотри, на кого ты похож, старший ты грёбаный братик!       — Именно потому, что, к сожалению, родной. И не первый десяток раз вижу это твоё выражение лица. Ты вообще очень непрозрачно намекаешь. Научись уже хотя бы чуть-чуть прикрывать свои истинные цели! А то как-то нет смысла в наших встречах. Гораздо легче будет, если ты просто в смс напишешь цифры, а я вышлю тебе то, что посчитаю возможным.       Старшенький смотрит на меня пьяно-обиженно. Даже с вызовом.       Боковым зрением кошусь на мужчин за соседним столиком. Кто они друг другу? Кроме того, что оказались рядом со мной и оба красавцы, ничего понять пока невозможно. Но если понаблюдать…       И тут происходит неожиданное — первый коротко бьёт второго по лицу! Легчайшая пощёчина, но теперь становится интереснее в разы: братья? любовники? деспотичный начальник и терпила-подчинённый?       Первый красавец встаёт, не смущаясь противного скрежета, который издаёт его кресло, поправляет рукава и выходит, напоследок коротко бросив слово через плечо. Ничего не слышно…       Спина в строгом элегантном костюме удаляется к выходу. А я поглядываю на того, кто получил и пощёчину, и вливание. Он привлекает моё внимание. Какой-то хрупкий: у кого-то вызовет желание защитить, а у кого-то — добить слабого. Он сидит ещё минуту-две, чуть касаясь кончиками пальцев покраснения на щеке. Кстати, правой щеке. Ударивший его — левша. Наконец, встаёт и поворачивается к выходу.       Мгновенно теряю интерес к пантомиме брата. Мозг лихорадочно старается произвести такую махинацию, которая позволит мне немного задержать красавца с волнистыми волосами в той точке пространства, где оказался я. Но он, чуть ссутулившись, стремительно покидает зал.        С раздражением смотрю на брата, точно понимая, что он нисколько в этом уходе не виноват, но я с удовольствием транслирую ему своё высококачественное желчное «фи». И тут замечаю на соседнем столе — что бы вы думали? Да, её: ярко-оранжевую толстую папку. Парень сейчас может вернуться! Или… Если не вернётся, то… А если официант найдёт первее? «И не дай Бог эта папка попадёт в чужие руки!» — я слышал это. Пусть мои руки тоже чужие, но я постараюсь, чтобы кроме них папки не коснулись ничьи! Это как у хирургов: страх зашить красивым швом полость, оставив что-то в теле пациента. Да, боятся безумно, но при этом постоянно марли, тампоны или инструменты забывают внутри тел несчастных оперируемых.       Я молнией метнулся к столику и через мгновение уже сидел напротив брата, прижимая к животу произведение канцелярского искусства цвета спелого мандарина.       — Зачем тебе это? — брат совсем не смущается, что я взял чужое. Я не стану ему рассказывать, что услышал в чужом разговоре. На словах «шестизначные цифры в долларах» он ведь загорится сухим порохом! И да, я просто хочу иметь возможность ещё раз посмотреть в глаза парню, который забыл папку. Её содержимое меня нисколько не интересует, а вот хозяин — как раз наоборот. Что-то в нём такое было…       — Не твоё дело, — отрубаю я. — Рассказывай про свою проблему.       Ну, как я и думал: проблема-то вовсе не проблема, а долг. Зачем занимать деньги у кого-то, чтобы потом просить деньги у меня, чтобы отдать их тому, у кого их занял до меня? Есть гораздо более короткие пути. Но не для моего брата.       — Половину дам.       — Да чё ты жадничаешь? Ты ж мне и больше одалживал, малой!       — Знаю. И теперь очень жалею. Ведь, судя по всему, ты эти деньги не планируешь возвращать.       — Ну ты даёшь! — от возмущения брызгает пунцовыми губами. — Всё отдам! Мне как раз Ха Ныль должен неплохую сумму — как только, так сразу тебе всё верну, братишка!       — Непременно. Буду ждать. — Знает ли он, что такое сарказм? Вон сколько его в моём голосе.       Ждать… Жду. Но хозяин папки не приходит за своим оранжевым чудом.       — Ну, я поскакал? — сразу не о чем говорить моему братцу.       — Конечно! — Скачи, козёл. Смотри, рога не сломай.       … Он с самого детства скакал и перескакивал, любитель острых ощущений.       Как только я сам вошёл в относительно сознательный возраст, так сразу стал слышать слёзы матери, бубнёж отца за закрытой дверью комнаты брата. И видеть блудливое лицо без единого намёка на раскаяние или стыд. Эта скотина умудрялась ещё и меня, мелкого, втягивать в соучастие: «Ну что тебе стоит? Просто скажи, что я забирал тебя из музыкалки, а потом мы… мороженое ели! Ты мне брат или дерьмо?» И я вёлся, пока был малым. Я только благодарю своё внутреннее чутьё за то, что оно меня отталкивало от братовых делишек. И когда я замечал компашку, которая где-нибудь возле забора школы — там, за кустами — обижала какую-нибудь девчонку или назидательно лупила какого-нибудь пацана, то я втягивал голову в плечи и старался проскользнуть мимо. Ведь с вероятностью девяносто пять процентов среди нападавших был мой брат, Ким Сокджин — очень прошу не любить его и не жаловать, потому что он вас использует и вытрет ноги. Это я уже могу послать его нахер и знать, что мне ничего за это не будет — уже всё получил в детстве, хоть и не осмеливался вступать с ним в конфликты. Но сейчас паритет изменился: я сильнее, я ему нужен. А он мне нет. Но ведь старший брат, блять…                    Знаете, сейчас он стал слабее, чем был подростком. Да-да! Тогда он был агрессивным, безапелляционным, почти бесстрашным. А теперь? Расхлябанный лодырь, перебивающийся временными заработками, живущий на ренту с квартиры родителей. И на мои подачки.       А в детстве были такие моменты, которые я хотел бы выжечь из памяти. Много их… Они проносятся в моём взрослом мозгу подобно одному-единственному яркому блику. Но и его достаточно, чтобы картинка мгновенно проявилась и, много раз прокрученная, вызвала лёгкую тошноту почти забытых детских страхов.       … Глаза того мальчишки, который посмотрел прямо мне в испуганную душу… Откуда я, двенадцатилетний, понял, что его ждёт что-то ужасное? Пока я обходил тот опасный закуток за гаражами, несколько раз помимо воли смотрел в грязную, многорукую, как спрут, толпу и на этого светленького, истерзанного паренька… И когда я в последний раз, перед тем, как сорваться и побежать, посмотрел туда, с него уже сдёргивали джинсы и гнусно ржали. И я узнал брата… Наверное, если бы не моя шапочка с прорезями, обвязанными жёлтой пряжей, на его башке, я бы мог сомневаться…       Захлёбываясь слезами, задыхаясь от страха и бега, я не попадал в кнопки номера службы спасения. Хотел подойти ближе к фонарю, всхлипывая, оглушённый собственным сбитым дыханием… Велосипедист тоже, наверное, не заметил, откуда я взялся на дорожке. Просто вильнул, не успев избежать столкновения. А моим трясущимся рукам немного и надо было — как же удержать телефон? Вот он уже поскакал серебристой лягушкой впереди отчаянно вихляющего задним колесом велика… Лишь хрустнул мне на прощание, верный мой самсунг.       Пока я добежал домой, уже стало совсем темно. Мама с папой о чём-то ругались на кухне. Я влетел в дом и сипло, почти без сил прохныкал:       — Там насилуют мальчишку! И там наш Сокджин!       Родители сразу поняли, что их старшенький не среди тех, кого насилуют. Мать закрыла рот ладонями, а отец прошипел «блять…», грохнув кулаком по шкафу.       — Где это?! — заорал он на меня, словно я был виноват в происходящем.       — З-за гаражами там… там за стадионом… — заикался я.       — Да сука, туда бежать минут пятнадцать! — Но всё-таки выскочил на улицу, грохоча ботинками по лестнице.       Мать по-прежнему испуганно смотрела поверх рук, зажимающих рвущийся крик. Скулила, как самка животного. Обычно в фильмах взрослеющий сын подходит к матери и говорит проникновенно «Всё будет хорошо, мама, не волнуйся!» и обнимает её плечи. А потом режиссёр говорит «Стоп! Снято!», все выдыхают и продолжают жить обычной жизнью.       Я хочу это забыть, но не могу. Хочу забыть, как отец избил Сокджина, приволокши его с улицы. Хочу забыть, как я сжёг в раковине свою шапочку с прорезями для глаз, обвязанными мамиными руками. И хочу не помнить глаза мальчишки, полные слёз и осознания того, что с ним произойдёт, с безысходным ожиданием насилия… И как мы спешно уезжали из Сеула. Города, который я возненавидел.       Но всё равно вернулся сюда, как на место преступления.       *

      21 февраля 202…

      Мозгоправ где-то прав.       Записывать свои мысли уже вошло в привычку. А как я поначалу сопротивлялся! Что я, подросток, чтобы писать дневник?!       Я справился, я почти забыл. И я даже старался продолжить жить.       После произошедшего родители, конечно же, перевезли меня в другой город. Со мной беседовал психолог. И не один. Как же! Пережитое насилие, все дела… Другая школа, другие подворотни… Другие драки. Мне ещё раз сломали нос в выпускном классе. Но после тех травм и переломов всё было безделицей. Наверное, хоть какой-то плюс я должен был получить после того. Мне так много вынули осколков из переносицы, что заживший носик стал намного меньше и каким-то не по-корейски тонким. На правый глаз наложили четыре шва, на левый — два. Глаза ассиметричные, но мне не надо было делать усилий, чтобы распахивать веки — глаза и так стали больше. Я стал намного симпатичнее, но злее стократ. И отчего-то учёба стала даваться ещё проще — как сука течная. Казалось, я только мельком смотрел в учебник геометрии, и она сразу раздвигала свои страницы-ноги. А высшая математика чуть не отсасывала мне… Я стал первым учеником в новой школе. Теперь обо мне говорили, что я гордость, а олимпиады для меня стали некой рутиной. Моя логика просто зашкаливала.       Ох, как меня заносило!       Мозгоправ говорит, что это была компенсация: жалкий со своими значимыми взрослыми, я был заносчивым гордецом со всеми остальными…       Да, отец после того стал относиться ко мне с каким-то… презрением? Как к траченому товару. Знаете, вот это: «сильный пацан» не попал бы в такую переделку, он бы отстоял себе свободу и честь, перегрыз бы хуи всем обидчикам! А у меня уже не было сил — они избили меня до того, как… Господи… Наверное, этого никогда не забыть. Конечно, боль притупилась, не зря столько таблеток проглотил за эти двенадцать лет. И столько наговорил со всеми своими психоплётами.       А мать стала ещё нежнее со мной. Я злился на неё, будто и она своим сочувствием показывала мне, что я порченый, что меня надо жалеть.       Только Лин не знала. Она относилась ко мне, как к обычному парню.       Когда она переехала в наш с мамой дом, это было чудесно. Мои женщины даже немного похожи. Словно родные… Целых три месяца я чувствовал себя счастливым.       И ведь дубликаты ключей были у всех троих. Почему они не взяли ключи?..       … Я его узнал сразу, как только увидел четыре дня назад. Эти глаза — глаза перепуганного мальчишки из нашей школы — никогда не сотрутся из памяти. Потому что тогда, взглянув в них и захлебнувшись его испугом, я чётко понял, что сейчас мою жизнь разорвёт пополам. Так же, как и моё тело. В его глазах была неотвратимость насилия, которое он не захотел остановить. Если бы он только закричал! Он мог напугать этих скотов! Но он лишь втянул голову в свои костлявые плечи и бочком скользнул мимо, цепляя меня взглядом. А у меня уже не было сил всхлипнуть. Он не был среди тех, кто срывал с меня джинсы и, развернув, удерживал мои бёдра. Он не насиловал меня. Но он и не помог!       Теперь его глаза спокойны и уверены.       А вот меня он не узнал. В школе он словно на другом облаке жил — не на моём. Чудик… Учителя говорили, что он очень нестандартный, что на всех олимпиадах он показывает блестящие результаты. Но не потому, что много учится, а оттого, что мыслит вот так «со звёздочкой». Он мне нравился, да.       Ким Тэхён.       Мягкое имя, мягкие волосы, мягкие губы — я мечтал к ним прикоснуться. Но он не замечал меня. Честно говоря, он никого не замечал. На своём облаке со своими звёздочками.       Он и сегодня прошёл в лифтовой холл, почти никого не замечая. Взгляд такой… какой-то потусторонний! Он и в мои голубые линзы заглянул — не повезло же мне, что я именно в этот момент посмотрел на него… Морозом продрал и выдрал.       Да, он стал гораздо красивее. Двадцать четыре года для мужчины — пик сексуальности. И, наверное, красоты. Значит, и я на пике, мы ж почти ровесники.       Но знаешь, Ким Тэхён, я разучился быть снисходительным. Я забыл, как это. Я робот в бизнесе и робот в сексе. Секса с тобой я не хочу, ты пробудил во мне больные забытые воспоминания ярче, чем мне этого хотелось бы.       И я не помогу тебе, когда твоя жизнь станет разрушаться. Я бы хотел, чтобы ты тоже стал роботом. Только поломанным. Чтобы твои близкие смотрели на тебя, как смотрел на меня мой отец. И чтобы твоя любимая девушка задохнулась угарным газом. Просто за то, что ты прошёл мимо человека, которого собирался насиловать твой брат. Я ведь и его узнал тогда. У него голос такой запоминающийся. И он тоже был красивый. Но ты мне нравился больше… Интересно, Сокджин недалеко от тебя? И если бы тогда не прибежал ваш отец и буквально не вырубил твоего братца, сидеть бы ему в тюрьме за групповуху.       И ещё кое-что… Мне сейчас стало немного интереснее жить. Поблагодарить тебя за это, Ким Тэхён?       

*** ***