По гороскопу - Рыбы, но для вас стану Раком

Антон смутно помнит тот день в сентябре, когда в их отдел перевели Арсения. Ну как перевели — назначили на место руководителя, потому что предыдущий ушел на повышение с разъездами и контрактами. Отдел — большой, и руководитель — не просто хуй с горы, а настоящий начальник со своим кабинетом, кофемашиной и кулером. Еще в базовую комплектацию входит секретарша, но она тут скорее в декоративных целях, потому что толку от нее никакого, разве что звонки записывает и документы приносит. И таблетку от головы, если попросить. Стояла первая неделя сентября. А потом, как появился Арсений, какой бы затасканной шутка ни была — у всех девочек коллектива, которые «Арсений Сергеевич» произносили с придыханием, отчего Антон каждый раз дергался, будто ему в трусы уронили таракана. — Антон, зайдите ко мне в кабинет, — звучало почти каждое утро, и Антон привык к тому, что его рабочий день начинается с БДСМ-вечеринки, контракт на участие в которой он подписал собственноручно, когда устроился в эту фирму три года назад. Арсений, как обычно, дрючил его даже за то, что другим прощалось или не замечалось в принципе, эти мелкие проебы и косяками назвать было сложно, но Антона все равно имели любыми доступными способами церебрального проникновения. Дима и Серега, оставшиеся два мужика в отделе, на двадцать третье подарили ему огромный флакон смазки для анала. Антон шутку оценил, поржал и смазку унес домой — для анала или нет, но подрочить все равно лучше с ней, чем без. — Вот что вы молчите, Антон? — в конце каждого акта изнасилования собственного достоинства Антона спрашивал Арсений. — У вас такой рот большой — зачем, если вы им не пользуетесь? — Так а что мне говорить, Арсений Сергеевич, — мычал Антон. — Вы сами все рассказали. Мне остается только исправлять. — Вы согласны со всеми замечаниями? — Конечно, вы все верно разложили на детали. Я могу идти? Арсений кивал, не сводя своих голубых-преголубых глаз, как у змеи, разве что у змей таких не бывает, и Антон шел в курилку, где, стоя с сигаретой и видом отчаявшегося человека, говорил девочкам: — Нет, я так и до Нового года не протяну. Это невозможно просто. Почему все шишки всегда мне? Вопрос был риторическим, ответа на него не знал никто — Арсений с самого начала невзлюбил его и это было очевидно для всех. Просто начал придираться с пустого места, а потом таскать к себе в кабинет и третировать кучей вопросов с подколами и правками, которые Антон вносил в каждый свой гребаный, выплаканный кровью проект. Другие не задерживались у Арсения и пяти минут, Антон же почти жил в кабинете начальства. — Я, нахуй, вздернусь, — в очередной раз в курилке жаловался он. — Это статья — доведение человека до суицида. — Не ссы, Антош, — хлопал по плечу Дима, протягивая еще одну сигарету. — Начальство, оно такое — хрен знает, что у него в башке. Мож ты на его бывшую сильно похож. На бывшего, скорее — Антон внутренним гейским чутьем узнавал в Арсении своего и не понимал его еще больше. К своим, вроде бы, можно быть и поласковее, а не вести себя, как заправский пидорюга-гомофоб. Разве что Арсений не обладал этим чутьем или действительно был гомофобом. Есть же такие геи, которые ненавидят своих, вдруг Арсений такой? Однако даже не столько он сам бесил, сколько свое же поведение в его присутствии: Антон, который никогда за словом в карман не лез и на все имел свое мнение, начинал мямлить, тормозить, тупить глазки, как институтка, сутулился, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Это было так по-идиотски, так унизительно, что Антон страдал еще и от этого, особенно если его разносили на пятиминутках, когда Арсений хотел публичной казни. Девочкам, проебавшим сроки, доставалось скорее для профилактики, а это было обиднее всего. Антон всерьез стал задумываться об увольнении, когда Кате за упущенного клиента сделали практически отеческое замечание в духе: «В следующий раз постарайся так не делать», а его за такое же выебали и высушили. — Нахуй, все! — после традиционной взбучки ни за хрен собачий Антон курит быстрыми затяжками, роняя пепел на колено и не замечая этого. — Или он меня доведет до суицида, или я его сам убью. В окно выкину и сам выпрыгну. — Романтика, — вздыхает Дима, и Антон усмехается почти истерично. Антон скачивает видеокурсы по медитации, покупает пиво в субботу вечером и сидит дома перед теликом. Потом, когда трансляция по футболу заканчивается, достает из-под дивана флакон смазла, выливает на ладонь и дрочит, как обычно, стараясь не думать о голубых глазах, родинках на шее и ресницах как у Клеопатры, пушистых и черных, как египетская ночь. Клеопатру он, конечно, помнит смутно, но почему-то в башке сидит уверенность, что ресницы у нее были такие же, как у Арсения Клеопатровича. Антон смирился с практически ежедневной дрочкой под аккомпанемент очень громких фантазий с еблей на офисном столе, и это усугубляет его страдания. И если с фантазиями он как-то мирится, то мысли о том, что помимо секса хочется Арсения Сергеевича себе, чтобы его обнимать, целовать в смешной нос и кусать от переизбытка чувств, он игнорирует. Арсений Сергеевич — такой весь из себя театральный, кинематографичный, на него хочется смотреть, как на переливы хитина на крыльях бабочки, он такой, блядь, красивый, хотя недостатков в его внешности все равно дохуя, но Антон их не замечает. В его присутствии Антон превращается в кусок дерева и ничего не может с собой поделать. Хочется быть как можно дальше от него и одновременно как можно ближе. Он не знает, как в нем уживаются сразу три Антона — один хочет Арсения убить, другой — по-человечески подружиться, третий — просто хочет. Антон едет на работу с мыслями, что сегодня он точно не потерпит к себе такого скотского отношения и поговорит с Арсением по душам, выяснит, почему тот его ненавидит, но Арсений, проходя мимо его стола, роняет снисходительное: — Вы опоздали на десять минут, Антон. Зайдите ко мне. Антон смотрит на его задницу, обтянутую брюками, — персик в вакуумной упаковке — хмыкает удрученно и тащится в кабинет, на ходу поправляя складку на рубашке. Ее он гладил заранее, с вечера, но она все равно как из причинного места. И ладошки снова потеют, как у школьника перед контрольной, и челка эта дебильная вьется, и вообще выглядит он как Буратино в каморке с пьяными Мальвинами. В контрасте с Арсением, который всегда выглядит безупречно, как дизайнерская зажигалка в металлическом корпусе, чувство неполноценности и никчемности ощущается сильнее. — Не десять, — бормочет Антон, опустившись в кресло и ссутулив плечи. — На шесть с половиной. Я специально засек. Ждал, пока на парковке сотрудница развернется. — Вы же понимаете, Антон, что это меня мало волнует? — Понимаю. — Тогда почему продолжаете выезжать из дома впритык по времени, зная, что может произойти такая ситуация? Антон смотрит на его руки в закатанных рукавах рубашки и ему хочется потрогать родинки на них языком. Или прижаться губами к тонкой коже на сгибе локтя. Она там, сто процентов, пресная и пахнет мылом. — Это впервые. — Боже, Антон, — Арсений говорит это тоном, словно разговаривает с крайне тупым существом. — Когда же я наконец добьюсь от вас хоть чего-то… хоть какой-то дисциплины! И я до сих не могу понять, вы правда такой или прикидываетесь? — Какой — такой? — произносит Антон с недоумением. — Я же видел, как вы прыгаете, как горный козел, в кафетерии внизу, смеетесь так, что стены дрожат, с девчонками из бухгалтерии кокетничаете, глазки им строите, а когда вас прижали на той же парковке, вы орали, как чайка, практически гроулом. Почему же мне не можете ответить вообще ничего? Сидите тут, мямлите, чуть пузыри из носа не пускаете. Идите, Антон. В первый раз прощаю вам опоздание. Антон выходит из кабинета, стреляет у Димы сигарету, потому что свои забыл в бардачке, а после стоит у открытого окна и смотрит, как голуби самозабвенно какают на его припаркованную под деревом машину. И почему-то это выводит его из себя окончательно: мало того, что на него каждый день вызверяется Арсений, мало того, что Антон на него стабильно передергивает и считает его нос ужасно милым, мало того, что отпуск ему не дают, потому что завал с проектами, так еще машину опять в мойку, а он только оттуда. — Почему вы такая сука, Арсений Сергеевич! — произносит он, влетая в кабинет и швыряя на стол лист бумаги. Арсений, хлопая ресницами, медленно кладет трубку телефона. — Скажите честно, вы Скорпион по гороскопу? — Антон, что происходит? — Арсений пытается встать, но Антон, подскочив, с силой давит ему на плечи и нависает сверху: — Если бы вы знали, какая вы сука, Арсений Сергеевич! Вы спрашиваете, почему я постоянно молчу, пока вы меня ебете? Думаете, я от этого удовольствие получаю? Да у меня дома упаковок «Новопассита» больше, чем презервативов, я всерьез думал записаться к психологу или забухать на месяц, но вы, тварь такая, мне даже за свой счет отпуск не даете! Я даже спрашивать не буду, почему именно меня вы выбрали для своих игрищ в доминанта, мне хватило того, что вы… — Почему у вас все с сексуальным подтекстом? — тихо спрашивает Арсений, смотря снизу так, словно следующим его движением будет протянутая к ширинке рука. — Потому что вы меня заебали! За-е-ба-ли! Я вам принес заявление на увольнение, подписываете и пойду в бухгалтерию! — Какой вы горячий, Антон. Сразу видно, что Овен. Да, я помню, когда ваш день рождения, не смотрите так. А я — Рыбы. Но для вас стану Раком. У вас же с Раками прекрасная совместимость, да? — С раками, — повторяет Антон, облизывая пересохшие губы, а потом, взмахнув руками, вылетает из кабинета и уходит из помещения под удивленные взгляды коллег. Загнав машину в мойку, он думает, как докатился до жизни такой, что собственный начальник просек, что нравится ему, и обстебал еще и этим — типа, вот он я, Антоша, только хуй соси и вафли нюхай, не обломится тебе ничего, кроме еще больших унижений. Хорошо, что Антон как раз с заявлением пришел. — Ты дурачок? — спрашивает его Дима, позвонив после работы. — Распсиховался, убежал куда-то. Давай, прекращай фигней страдать, у нас и так работы хоть жопой жуй, а ты еще и свалить решил. — Ну ко-онечно, без меня вы не справитесь! Кому ты заливаешь? Нет, Димас, дальше без меня. У Антона нет даже желания объяснять, что у каждого человека есть предел выносливости, после которого тот превращается в баночку с просроченными анализами, поэтому прощается и идет в магаз у дома за пивом. В планах посидеть дома и пожалеть себя с удовольствием, а потом… Потом, может, съездить в клуб и с кем-нибудь подраться. Однако не успевает он открыть первую бутылку светлого, как в дверь звонят. Антон, стоя на пороге в домашней футболке и растянутых трикотажных шортах, совсем не ожидает увидеть за дверью Арсения. — Какая прелесть, — улыбается тот, насмешливо глядя на пятно на футболке. Кажется, от кофе, который Антон расплескивает по всей квартире, пока несет к дивану. — Арсений Сергеевич? — произносит Антон. — Можно с вами поговорить? — спрашивает тот, и Антон отступает, пропуская его в прихожую, а затем в спальню-гостиную-комнату-для-всего. С досадой смотрит на батарею, на которой сушатся его постиранные трусы, на скомканный плед вперемешку с пачками от сухариков, на флакон смазки, горделиво торчащий рядом с бутылкой пива, и понимает, что Арсений смотрит на то же самое. Краснеть Антон не любит, потому что вместе с этим его ебашит подскочившим давлением, но иного пути у него нет. Сука-Арсений-Сергеевич решил доконать его окончательно, спрятаться от него невозможно и в собственном доме. Антон бы с удовольствием улетел в космос, как собаки из СССР, но билеты туда не продаются. — Я хочу попросить у вас прощения, — заявляет вдруг Арсений, и Антон от удивления икает. — Я вел себя с вами не слишком справедливо все это время, но признаюсь честно — не без удовольствия. — Начитались женских романов? — не сдерживается Антон. Уж дома-то он чувствует себя куда увереннее. — Не слишком вы похожи на Кристиана Грея. — Не знаю, кто это, — Арсений вздыхает будто устало, садится на диван и его взгляд упирается прямо во флакон смазки рядом с пивом. — Отдыхаете? — Вроде того… А вы чего пришли, Арсений Сергеевич? Заявление принесли подписанное? — Заявление?.. Ах, это. Нет. Я его не подписывал и не собираюсь. — Почему? — Антон, ты совсем тупой? От резкого перехода на «ты» и появления знакомых властных ноток Антон икает второй раз, прикрывает рот рукой и тянется за банкой колы: — Простите, это нервное, наверно. — Вот опять ты за свое! Наорал на меня сегодня, я уж думал, ты… Боже, это бесполезно. Я тебе нравлюсь, Антон? — Арсений, приблизившись, смотрит знакомым взглядом «где-твой-проект-почему-он-до-сих-пор-не-у-меня». — Пиздец как, у меня пальцы на ногах немеют от того, как я кончаю на ваши фотки с корпоратива, — выдает Антон и ему хочется провалиться поглубже в землю, чтобы его насмерть загрызли кроты. Арсений хлопает ресницами почти растерянно, как-то беззащитно даже, словно его застали врасплох, но длится это всего секунду, а в следующую он закидывает голову назад и издает мученический стон. Антон собирается спросить, нужна ли ему таблетка от головы или антиохуин, но замирает с банкой колы в руке, потому что Арсений уже целует его — жарко, мокро, издавая порнушные звуки, когда их языки соприкасаются. И если сначала у Антона немеют губы, словно в них вкололи ту хуйню, как когда идешь к стоматологу и с твоим ртом делают всякое, то после минуты отупения он роняет банку на пол и обхватывает Арсения за шею. Ладони снова мокрые от волнения, но ему на это глубоко похуй. Арсений прижимается пахом, — и ой как там у него тоже все неспокойно, — хватает за задницу в шортах и мычит в рот умоляюще. — Снимай! — приказывает он, оторвавшись и взявшись за край Антоновой футболки. — Дома у себя командовать будете, — говорит Антон с огромным кайфом и толкает его на диван. Садится сверху, придавливая коленями и заглядывая в потемневшие глаза: — Отсосете, м? Арсений спихивает его, и когда Антон плюхается на диван, стягивает с него до колен шорты с трусами. Подсовывает ладони под задницу, притягивает ближе и сразу же берет в рот поглубже, на всю длину, будто это не человек, а пожарный шланг, куда при желании можно запихнуть маленькую собачку. От взрыва ощущений — они лопаются на языке как шоколадка с кислыми шариками, — Антон хватается за спинку дивана и стонет хрипло, на диапазоне близком к гудению турбин самолета. Арсений сосет жадно, с обильной слюной, как это обычно делают парни, у которых взгляд затуманивается при виде больших болтов. Не то что бы у Антона был прямо большой, дело не в этом, видимо, Арсений — только подумать! — очень хотел это сделать, потому сейчас так старательно работает своим языком и горлом. Антону иногда хотелось попросить его открыть рот и посмотреть, нет ли там ядовитых желез. Теперь, на практике, выясняется — нет. Зато язык очень подвижный, умелый и нежный, если дело доходит до уретры. — Арс… ений Сергеевич! — воет Антон, подкидывая бедра и толкаясь навстречу, когда в яйцах почти начинает звенеть. — Мы же вроде на ты уже, — выдыхает тот, отбрасывая с влажного лба волосы и снова надеваясь на член губами. Антон закатывает глаза и роняет голову на подушку. Чертов крышесносный минет длится хрен знает сколько минут — может пятнадцать, а может пять, прежде чем Арсений садится на него сверху, расстегивает ширинку и достает свой член. От того, как он начинает тереться им об Антона, у того случается нечто похожее на приступ астмы. — Арсений Сергеевич! — хрипит он, обнимая его, полностью одетого, а потом просовывая ладони за пояс брюк и обхватывая ягодицы. — Ох, да… — тоже хрипит тот, берет оба члена и начинает дрочить со скоростью, какой даже Антон не дрочил на его фото. Антон выгибается всем телом, толкаясь в его кулак, Антон очень громкий и почти умер. Когда сверху падает Арсений, он находит в себе силы обнять его за пояс и коснуться потного лба губами. — Вы обещали стать Раком, — произносит он, слегка морщась от звука своего оцарапанного голоса. — А Раки любят целоваться после секса. Я в гороскопе читал. — Сразу после того, как увижу проект с внесенными правками. — Вот вы сука, Арсений Сергеевич.