Breaking the Collar

В центре самого оживленного города Снежной Чайлд сидит на полу своего кабинета. Здание уже принадлежит Скарамучче, документы подписаны и прочее, торговцы недвижимостью уже внесли изменения: а именно убрали всю мебель Чайлда с намерением в конечном итоге заменить ее чем-то, соответствующим эстетике Скарамуччи, но Тарталья обнаруживает, что все еще считает это место своим, несмотря на отсутствие всего, что ему здесь принадлежало. Честно говоря, он не возражает. Без всех старых украшений — безвкусных картин, причудливых ламп и пушистых ковров — ему здесь почти спокойно. Он оглядывается вокруг и не видит ничего. Нет никаких воспоминаний о Люмин, терроризирующих его разум, и даже ты, кого он так сильно ассоциировал с этим местом, потому что ты единственная, кто наконец сделал это место более-менее сносным после смерти Люмин, инстинктивно не всплываешь в его мыслях, как это часто бывает. — Черт, — шепчет мужчина, откидывая голову назад и ложась на пол, раскинув конечности в стороны. Это детская, нелепая и жалкая поза, но кто осуждает? — Черт… Единственное, что он может придумать. Так много всего произошло за такой короткий промежуток времени: его до сих пор пугает мысль о том, что его карьера работорговца окончена. Эта жизнь стала для него такой нормальной, и не похоже, что можно двигаться вперед после чего-то столь ужасного. Чайлд вздыхает, жалея, что не знает, чем будет заниматься дальше. Хотя тут он приврал. Есть одна идейка. — Вот так, — бормочет мужчина больше для себя, заставляя тело подняться. Это то, чего он на самом деле не хочет делать, поскольку золотистый свет вечернего солнца падает на эту сторону кабинета под идеальным углом, и деревянный пол невероятно теплый, почти как одеяло для его спины, но Чайлд знает, что не может остаться здесь навсегда. Он осторожно поднимается с пола, медленно расхаживает по кабинету, проводя пальцами по окнам, оставляя свои отпечатки в качестве последнего напоминания миру, что он был здесь, что он что-то делал, что он жил — но затем Тарталья оказывается лицом к лицу с дверью, и отходит от окна, чтобы открыть ее. Не прошло и нескольких секунд, как он отпер ее, открыл, поднялся на один лестничный пролет, распахнул дверь наверх, и вот он на крыше своего дома. Ветер развевает его волосы, когда он шагает вперед, в одно из своих любимых мест во всем мире, в этом списке также ресторан Сян Лин и, конечно же, ты сама. И тут же на него нахлынула волна воспоминаний. Он и Люмин занимались здесь любовью. Улыбка появляется на лице рыжего, когда он вспоминает, какой авантюристкой была эта женщина со своими забавами, вытаскивая Чайлда все дальше и дальше из его зоны комфорта, пока он не стал таким же зависимым от адреналина, как она. Стоя здесь, на вершине мира, упираясь ногами в крышу того, что раньше было его сорокаэтажной империей по торговле людьми, Тарталья чувствует тот же прилив адреналина, который раньше струился по его венам, когда он был с ней. И затем, точно так же он поражается глубоким падением разума, когда его мозг отвлекается от мыслей о радостях, которые он разделил здесь с Люмин, и швыряет его к безжизненным глазам девушки, когда Скарамучча застрелил ее за несколько секунд до того, как Чайлд смог ее спасти. На этот раз, однако, эта мысль без сожалений. Чайлд чувствует себя странно расслабленным, понимая, что смерть Люмин позволила ему спасти тебя. Хотя «спасти» — забавное слово, учитывая, что единственным человеком, от которого он спас тебя, был он сам. И все же он рад, что сделал это. Он знает, что теперь ты будешь в безопасности, знает, что ты сбежала не без плана. Люмин, храни небо ее сердце и все, ради чего она жила, была умной, но ты всегда была умнее. Он знает, что ты бы не сбежала, если бы не было кого-то, на кого можно было бы положиться, особенно после того, как он так ясно показал тебе в ресторане Сян Лин, что ты не сможешь самостоятельно жить без интенсивной терапии. Ты всегда была любимицей Чайлда не из-за какой-то уступчивости, а из-за блеска, который никогда не покидал твоих глаз. Даже когда Тарталья впервые схватил тебя и сказал, какой будет отныне твоя жизнь, он видел, как ты опустила голову и заставила себя не сопротивляться, но ты не утратила надежду. Губы Чайлда растягиваются в улыбке, когда он понимает, что твой побег, скорее всего, был давно спланирован. От этой мысли больно, так как рыжий действительно начал в тебя влюбляться, но он считает, что это заслуженно. Умом он знает, что нежные поцелуи, которые ты оставляла на его губах, были предназначены исключительно для того, чтобы манипулировать им, отвлекать его, пока ты планировала свой побег, но его сердцу все равно. Даже сейчас, когда тебя нет, Чайлд одержим тобой как никогда раньше, одержим твоим счастьем, здоровьем и обещанием лучшего будущего без него. В конце концов, это причина, по которой он смог отпустить тебя. Немного жаль, что вы оба не смогли освободиться вместе. Чайлд действительно этого хотел. Больше всего на свете он хотел состариться рядом с тобой. Если бы ты осталась, так бы и случилось, но он знает, что получил по заслугам. В конечном итоге ангелам не суждено быть с людьми. А ты ангел, верно? Девять долгих месяцев назад ты стала причиной того, что Чайлд не забрался на эту крышу и не спрыгнул с нее, потеряв любовь всей своей жизни. Он бросил на тебя один взгляд и увидел надежду, словно ты была ангелом-хранителем, посланным с небес, чтобы показать ему, что, возможно, его существование будет иметь смысл, если он покажет тебе правильную жизнь. На самом деле ему так и не удалось этого, но само твое присутствие в квартире удерживало его на этом свете. За это Чайлд благодарен. Он разрушил слишком много жизней, чтобы получить шанс обрести хоть какой-то покой после смерти, но знание, что он смог отпустить тебя на свободу, — его единственное искупление. Несмотря на всю свою дерьмовость, он мог сделать хоть что-то правильно. Хоть что-то. Ради этого он вроде как хочет остаться. Хочет бродить по Снежной с оставшимися деньгами и посмотреть, способен ли он на доброту, сможет ли он быть крошечным второстепенным персонажем в чьей-нибудь жизни, не разрушая ее. Чайлд хочет спуститься с этой крыши и быть нормальным человеком. Хочет услышать о тебе где-нибудь в новостях, потому что точно знает, что услышит. Ты умная девочка, яркая во всех отношениях, и единственная причина, по которой у тебя была такая несчастная жизнь, заключается в том, что Чайлд мешал тебе реализовать твой огромный потенциал. Да, он кусок дерьма. Но хоть Чайлд знает, что не может исправить ничего из того, что сделано, он молится, чтобы те, кому он причинил боль, обрели то же счастье, к которому, как он надеется, бежишь ты. Ветер треплет рыжие волосы. Время от времени они лезут ему в глаза, но мужчине все равно. Он застегивает молнию на своей старой куртке — твоей куртке, которую ты сбросила перед лифтом, потому что, наверное, не хотела никаких напоминаний о нем — и натягивает капюшон. Потрепанная и старая вещь, настолько старая, что выглядит нелепо на Чайлде, который обычно носит одежду только от элитных брендов, но ему нравится. Это напоминает ему о лучших временах. О тебе. Мужчине требуется секунда, чтобы оценить яркость солнечного света, прежде чем вытащить свой телефон. Он набирает номер Скарамуччи — тот номер, на который он никогда не отвечает, и ждет сигнала начала голосовой почты. — Привет, Скара, — говорит Чайлд. Ветер, кажется, замедляется, словно понимает, что Тарталья записывает последнее сообщение для своего друга. — Я… Просто хотел позвонить и сказать тебе спасибо за все. Знаю, ты, наверное, думаешь, что я конченный тупой идиот, раз делаю это, и… да, ты прав. Но я чувствую, что торговля людьми — единственное, что я умею, и я просто… не хочу этим больше заниматься. Правда. Чайлд вздыхает. Он надеется, что усталость в его голосе будет не слишком заметна, когда Скарамучча включит это голосовое сообщение. — Торговлей людьми и сосанием членов, — пытается пошутить Чайлд, зная, что его старому другу не помешало бы немного юмора в жизни, особенно после этого. — Хотя я рад, что мне больше не нужно этого делать. Серьезно. Я никогда по-настоящему не говорил тебе, как сильно я ценю то, что ты отпустил меня на свободу. Я знаю, что ты всегда ведешь себя жестко и все такое, но… — Аякс тихо выдыхает через нос. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина. Я знаю, что ты попробуешь взять вину на себя из-за сделки, которую ты заключил со мной тогда, но даже если бы я мог вернуться в прошлое, я бы все равно предпочел стать работорговцем, а не остаться одним из твоих рабов. Ты… не смог бы это остановить. И я рад, что ты вообще дал мне шанс пожить своей жизнью. Чайлд знает, что ему есть что еще сказать, и он позволяет себе повисеть на линии еще немного, но больше не может подобрать слов. Обрывает звонок одним пальцем, и ветер, кажется, снова усиливается. Что ж, по крайней мере, он закончил все, что должен был. Через несколько дней Сян Лин получит письмо, написанное от руки, вместе со всеми его финансовыми активами. Он надеется, что она не будет винить себя. Дотторе и Синьора уже получили свои голосовые послания, хотя они были менее личными, чем у Скарамуччи. И… всё. Это все друзья, которые остались у Чайлда. Он думает, что это немного грустно. С другой стороны, он не против. Тарталья прикрывает глаза. Вроде как жалеет, что сейчас у него нет холодного пива. И как же ему хочется, чтобы ты была рядом с ним. Но ни то, ни другое невозможно, поэтому он просто делает глубокий вдох и смотрит мимо своих ног на землю, по которой ходят люди. С самого начала он знает, что из сотен людей, которых он видит, горстка из них снова окажется в сети работорговли. Но уже не в его сети, поскольку его империя теперь так же бесполезна, как и несуществующие рабыни в этом здании, а в чьей-то чужой. Это осознание почти заставляет Чайлда почувствовать себя богом, если бог может быть несчастным и нести ответственность за огромную боль, которую не заслуживает никто. Это должно быть что-то нечеловеческое: быть настолько оторванным от мира, находиться так высоко, где никого больше не видно, чтобы самые близкие к нему люди выглядели такими маленькими и незначительными, и такими… Губы Чайлда изгибаются в легкой улыбке. Далекими. Он смотрит на сорок этажей вниз, но уже не на людей, а на твердый бетон. До невозможного высоко. С другой стороны, ты тоже, наверное, за много километров отсюда, бежишь к жизни, частью которой, как знает Чайлд, он может даже не надеяться стать, если действительно хочет, чтобы ты была счастлива. Тарталья задерживает дыхание, упираясь ладонями в здание, мышцы напрягаются, когда он готовится оттолкнуться, и… Он останавливается. Воспоминание о тебе всплывает в его сознании: застенчивая улыбка, которую ты когда-то подарила ему. Это был один из первых случаев, когда ты набралась достаточно смелости, чтобы и правда ответить на его слова — он до сих пор помнит, как его сердце забилось быстрее в тот день от вида его драгоценного ангела, который наконец-то начал сиять так, как того заслуживал. Это была как раз в тот момент, когда ты начала разговаривать с ним, когда он начал забывать Люмин и начал узнавать тебя такой, какая ты есть, и… Боль пронзает его сердце. Как он будет помнить тебя, если его здесь больше не будет? Ветер, треплющий волосы Чайлда, тоже, кажется, останавливается на этом, как будто обдумывает дилемму вместе с ним. Но когда он снова набирает обороты, рыжеволосый успокаивает свое сердце. Когда солнце зайдет, он уйдет вместе с ним. А до тех пор он хочет проигрывать в памяти звук твоего смеха. Еще немного… Ровно настолько, чтобы воспроизвести эту мелодию в своей голове, когда совершит свой последний прыжок.