Potter's reflections

март 1997г (накануне событий, происходящих в Praesens) Вечер, постепенно опустившийся на долину, опять каким-то образом привел ее в состояние нервного возбуждения. Лет в двенадцать Мио, как и большинство одноклассников, начинало слегка клонить в сон, когда после наступления сумерек факелы в Хогвартсе резко загорались колдовским огнем: хоть он и прекрасно освещал комнаты, спектр был очень теплым, уютным, и действовал на Мио не менее умиротворяюще, чем мягкие отблески зажженного камина. Однако, прошло несколько лет, и, то ли изменившийся гормональный баланс, то ли обретенная в прошлом году аниформа ласки, предпочитающей ночной образ жизни, привели к смене привычек: первокурсники вокруг начинали зевать, а у Мио безо всякого применения кофеина как раз открывалось второе дыхание и намечался пик активности. Слегка поежившись, она закуталась в шаль плотнее — от окна ощутимо тянуло. Достать бы палочку и наложить простенькие чары, которые затянули бы в раме щель: так постоянно делали то тут, то там, правда, студенты реже, чем домовики, убирающие замок по вечерам. Хогвартс стар и огромен, но регулярные чары помогают поддерживать уют. Только сейчас Мио не хотелось ничего чинить — прохлада куда лучше сочеталась с ее актуальным душевным состоянием. Гостиная Гриффиндорской башни привычно гудела, а в топ три разговоров сегодня входили Айрис Поттер, Джинни Уизли и Пожиратели Смерти — набор, к которому Мио было сложно оставаться равнодушной. И если вопрос Пожирателей мусолился регулярно, с тех пор, как Министерство организовало несколько арестов, добравшись даже до Драко Малфоя, а травма Джинни, с которой та загремела в больничное крыло, могла напрямую повлиять на исход ближайшего квиддичного матча, обсуждение Айрис было очень нетипичным. Говорили, что в обед у директора в кабинете собиралась комиссия с какими-то хмырями из Министерства и из Попечительского Совета, и что Поттер туда вызывали, но, что абсолютно для Хогвартса нехарактерно, не было консенсусного понимания, почему. Конечно, пошли сплетни, к вечеру все более и более идиотские — ведь никакой новой информации, подтверждающей хоть какую-то версию, не поступало. «Наверное, Снейп созвал дисциплинарную комиссию,» — с важным видом предполагали еще несколько часов назад, так, будто бы кто-то здесь вообще понимал в колбасных обрезках дисциплинарных комиссиях. Ведь не было на памяти студентов ни одной — даже при том, что успешно сплавленные на вольные хлеба после прошлогодних Т.Р.И.Т.О.Н. близнецы Уизли учились именно на этом факультете! Но предполагали все равно: Снейп же Айрис со своих уроков таки выгнал, что ж тут еще может быть, кроме как еще одно мнимое нарушение, разгневавшее Инквизитора Всея Хога без меры! Все пати настолочников, включая гриффиндорские во главе с Дином Томасом и Колином Криви, полдня носились по школе, пытаясь собрать подписи для петиции в защиту товарки по цеху, да и девчонки из квиддичной команды Гриффиндора вылавливали буквально всех старшекурсников в надежде, что поддержка студенческого совета тоже чем-то поможет Айрис. Мио, как староста, наверное, должна была присоединиться к этой активности по составлению петиций… но ничего пока не делала. Отчего-то ей казалось, что если Айрис доигралась до исключения, ей не помогут никакие студсоветы: ну что такое петиция против решения директора, невзлюбившего Поттер с первого курса? А может, ей и самой уже все равно, ведь разве не вчера она сдавала в Министерстве последний Т.Р.И.Т.О.Н.? Значит, ее последние посещения чар — скорее из вежливости к профессору Флитвику, а не из реальной необходимости: просто учебный план был когда-то утвержден до Пасхальных каникул, и Айрис ближайшие дни — до конца месяца — все еще считается студенткой, с правом пользоваться общежитием и библиотекой… По крайней мере, именно такими аргументами себя Мио и успокаивала, целый день избегая группок сплетников. И вот, члены комиссии отбыли по своим делам, все давно закончилось, Айрис тоже куда-то запропастилась, а никто до сих пор ничего не знал — что это было вообще. Такое у всех сложилось впечатление, что серьезные колдуны собрались, поговорили, вызвали Айрис зачем-то, но решили оставить результат обсуждения в секрете. А ведь интересно же! Потому, конечно, гриффиндорцы и продолжали строить предположения, создавая попутно монотонный гул. Мио, в отличии от всех остальных, повезло узнать точно, из-за чего сыр-бор (Гарри, вновь заглянувший зачем-то в школу, удачно спрятался за широкими полами мантии одного из колдунов и «просочился» в форме котика в кабинет директора). Потому Мио сейчас и было… стыдно. Комиссия, по словам Гарри, имела весьма относительные претензии к дисциплине в школе: ее созывали, чтобы обсудить вопиющие сведения о неуставных отношениях профессора и студентки. Такое не могло не навредить репутации профессора Снейпа, не только как частного лица, но и как ставленника, одобренного Министерством. Айрис вызвали на ковер как вторую сторону… Гарри рассказывал, что директор, ссылаясь на показания свидетеля, будто бы пытался убрать профессора Снейпа из школы и с должности Инспектора, показывая наконец, кто в Хогвартсе принимает решения, а та часть комиссии, которая была из Министерства, всеми силами пыталась перевести стрелки на Айрис — министерским было невыгодно допустить, чтобы колдун, направленный в школу по их назначению, угодил в скандал. К глубокому удовлетворению министерских, профессор Снейп и Айрис смогли опровергнуть слова свидетеля этих самых неуставных отношений — Айрис даже сделала очень убедительное заявление, приняв в доказательство пару капель Веритасерума. Конечно, все претензии комиссии были сняты: если насчет Мастера зелий еще могут возникнуть неясные сомнения, то уж студентка точно под таким сильным средством врать не способна, если говорит, что нет у нее отношений с преподавателем, то их уж точно нет. Да, комиссия попросту закрыла вопрос и разошлась, принеся профессору Снейпу формальные извинения, да, все быстро разрешилось, но… Репутация — хрупкая штука, слухи, пока неточные, но уже всякие, ползли по школе целый день, и назавтра прекращаться не собирались. Мио было стыдно, потому что ни на чьей репутации и тени бы ни было, если бы не они с Гарри: это их видел чертов Драко Малфой, когда они не просто примерили на себя личины Айрис и профессора Снейпа, но и оказались вместе в кабинете профессора, в определенной близости… непозволительной для преподавателя и студентки. Что стоило Гарри тогда хотя бы закрыть дверь? Но он этого не сделал… Тогда, в расстроенных чувствах после того, как они узнали об изменении Гермиониной памяти, Гарри вообще серьезно Айрис подгадил: он даже не сомневался, что виновата Айрис, а не Луна или кто-то третий. Он попался на глаза Малфою, таская Мио в обличье Айрис на руках, он оставил ее отдыхать в своем кабинете, он объявил во всеуслышанье о взыскании, которое обязательно вынесет Айрис за неявку на урок… Пусть профессор и Айрис сгладили прямые последствия действий Гарри (и косвенные последствия действий Мио), это стоило — и еще будет стоить обоим — значительных нервов. Чтобы внезапная отмена серьезного наказания не выглядела странной, Айрис вынуждена была прекратить посещение курса ЗОТИ вовсе. А уж комиссия спровоцирует неприятностей еще больше: о ней знали в Министерстве, и знали многие, раз слухи дошли даже до мистера Петтигрю, спросившего в общей переписке, как прошло. Чем черт не шутит, возможно, делом интересовались даже репортеры: Северус Снейп — личность известная. Да и Айрис эта дурная слава добавит стресса, особенно сейчас, когда она расторгает помолвку с Бэгменом и идет редактирование контракта с другим женихом. А все из-за Мио, Гарри, и еще Малфоя, подсмотревшего лишнего и додумавшего остальное… Да, Мио из-за этого действительно нервничала. Она бы с удовольствием убрала то досадное происшествие из прошлого. Пусть пару месяцев назад ей и казалось, что предавшую доверие Айрис она не простит никогда ни за что (Мио, как и Гарри, думала на нее, а не на Луну), чем больше времени проходило, тем сильнее съедала ее тоска по нормальному общению с подругой. Тем неприятнее было сидеть на последнем пересекающемся уроке и, вместо взахлеб обсуждать что-нибудь на перемене, только изредка переброситься кратким предложением, избегая взгляда и едва выдумав, о чем вообще спросить. Единственной, с кем Мио продолжала общаться, как обычно, оставалась Джинни, но Джинни ведь — не Айрис и не Луна. Прекрати Джинни с Гермионой разговаривать, вряд ли было бы так же больно и тоскливо, и вряд ли за каждым поворотом настигала бы ностальгия по денькам до С.О.В., когда дружба была важнее всего на свете… за исключением, разве, семьи и Гарри. Чем дальше, тем глупее казалась Мио выбранная ею линия поведения: она уже переставала понимать, чего именно пыталась добиться, когда отстранилась от сестринства, но продолжала изо всех сил делать вид, что это из-за учебы, а не из-за обиды: не хотела, чтобы девчонки догадались, что Мио догадалась насчет изменения ее воспоминаний и больше никому не доверяет. В итоге казалось, только сама Гермиона от одностороннего бойкота и пострадала. Луна все так же отстранено здоровалась в коридорах и избегала приглашать в гости (у Лавгуд в этом году были С.О.В., так что она практически жила в библиотеке). Айрис, и подавно, в школе в основном ночевала, ходила на косультации к декану и вела занятия по танцам да вечера настолок в Рейвенкло. Она изменила своему обыкновению бомбардировать Мио в переписке предложениями о том, что делать на общих посиделках, и как-то само по себе посиделок в последний месяц просто не стало. Это, вроде как, устраивало Мио — она все равно собиралась посвятить максимум внимания проблеме Того-кого-нельзя-называть, которой остальная часть сестринства была озабочена гораздо меньше, чем она сама. Только вот, выйдя из Мунго, где ей почти три недели латали лицо, и вернувшись в школу, Мио наконец прочла переписку с «сомнительными союзниками», столь упорно игнорируемую Гарри, который тоже никому не доверял. Оказалось, что уже почти все сделано… даже самая отвлеченная от мира сего ведьма — Луна — утверждает, что уничтожила кольцо Гонтов, и поиски информации о Гонтах по архивам давно утратили актуальность. Вместо этого все дружной толпой методично ищут дневник, причем авроры во главе с мистером Блэком — прямо в поместье Малфоев. И речь идет о том самом «К1», который Гарри третий Мио даже описать не мог, а теперь искал открыто, в составе одной из сменяющих друг друга оперативных групп… Два Гарри, при этом, разделились на два противоположных лагеря: тот, в которого Мио влюбилась в прошлом году, был всецело на стороне большинства и не подвергал сомнению верность Луны, Айрис, профессора Снейпа, целителя Петтигрю и аврора Блэка делу. Его искренне волновали Гермионины сомнения. Другой Гарри эти сомнения, наоборот, подпитывал: ему все вокруг казались подозрительными, Айрис — вдвойне, и он ужасно воспринял тот факт, что она постоянно таскалась к Мио в Мунго и приносила ее целителям где-то раздобытые индивидуально подобранные зелья… Он говорил, что с ними стоит осторожно, ведь срикошетившая от чар Гермионы Авада недавно приложила Темного Лорда, что для последнего не совсем смертельно. А Айрис, вероятно, может быть крестражем, и Лорд, легко устанавливающий связи с сознаниями своих крестражей, может этим воспользоваться. Мио помогала Гарри узнать правду, потому что Гарри, вообще-то, разрывался от противоречивого желания узнать сестру получше (все-таки сестра), злости на нее за изменение памяти Мио и страха, что Темный Лорд с ней связан и может ей навредить… И вот, Мио позаимствовала в чемодане Айрис миниатюру с портретом ее бабушки и наложила на нее специальное заклятие для портретов, чтобы не врали при расспросах… Сломала этим, по сути, часть чар на дорогой для подруги вещи — и все, чтобы в итоге подтвердить, что парселтанг — и в самом деле дар семейный, никак не приобретенный в результате встречи с черным магом. И вот, Мио следила за тем, что Айрис делает в школе, а Гарри часто следил за ней, когда та бывала в Хогсмидте, Лондоне или в библиотеке у Поттеров дома — и ни один из них не заметил за Айрис ничего подозрительного. В свободное от рассчетов на работе время она… делала много других рассчетов, на две основные темы: когда наиболее благоприятное время, чтобы вытащить одного брата из зеркала и объединить с другим, и можно ли что-то сделать с тем, что Гарри заложил жизнь в уплату за изменение уже случившихся событий. С каждым днем Мио все яснее чувствовала, что делает что-то не то, все отчетливее понимала, что давно пора нормально поговорить, прояснить недомолвки и помириться, все больше переживала о том, что Айрис действительно заботится о них всех, тогда как сама Мио запуталась и заботиться перестала… Но Айрис все же влезла ей в голову, без спроса и договоренностей! Как она посмела влезть Мио в голову?! Что, если она что-то там нарушила?! Айрис действительно считает, что единственное письмо со скупым объяснением и пространными извинениями, которое Мио получила от нее сегодня, все исправляет? Она действительно считает что, только лишь потому, что она Мио до сих пор дорога, Гермиона должна проглатывать подлость? Проигнорировать эту чертову... менталистику? Правда, профессор Снейп, менталист со стажем, сам попросил Айрис стереть ему память, не опасаясь, что та может ошибиться. А подозрительно много народу вокруг — Гарри, застрявший в зеркале, Луна и даже явно подговоренная ею Анджелина, вдруг стали бросать в сторону Мио тонкие, неясные намеки о том, что без менталистики Айрис летний кризис Гарри вообще закончился бы катастрофой. Намеки настолько завуалированные, что их было легко не заметить — если бы не их большое количество… И если бы не слова Гарри-третьего, которому пару раз удавалось все же вступить с первым Гарри в ментальный контакт с помощью блокнота-артефакта. Он тоже задумчиво упоминал Азкабан и путанно ссылался на засилье клятв о молчании — зато хотя бы вслух, а не как все остальные. Если то, о чем Мио в итоге подумала, правда, и Айрис все-таки тогда не пропала в неизвестном направлении на неделю, а как-то помогла брату оправдаться в суде, и если даже в этом были замешаны ее игры с чьей-то памятью, Гермиону результат в целом устраивал. По правде, она сама была бы готова стереть память кому угодно ради Гарри — если бы это помогло, и если бы она умела. Питер Петтигрю вот не спрашивал разрешения у авроров, сражавшихся с Пожирателями около Азкабанской крепости, когда подправлял им память, чтобы никто из них не вспомнил о ласке, превратившейся в Мио, во время написания отчетов, и не противоречил тому, что придумал насчет Мио мистер Блэк. А Гермиона-из-другой-альтернативы, оказывается, даже у родителей мнения не спросила, попросту вычеркнув себя из их сознаний как личность. Выходит, факт модификации памяти на самом деле Гермиону вовсе не так уж задевает — покуда оно ей на руку? Покуда, если правила даже и нарушаются, сама Мио остается в выигрыше? Ее устраивает, когда чьи-то права оставаться хозяином своего сознания нарушают с целью защитить саму Гермиону? Устраивает, когда авроры нарушают должностные инструкции, а целители подчищают за этими нарушениями хвосты — просто потому, что, не сделай они это ради нее, не было бы у Гермионы больше репутации правильной девочки и отличницы, а было бы разбирательство, зачем и почему она, замаскировавшись самым нелегальным способом, проникла в инспекционную группу, направляющуюся в закрытую тюрьму… Ведь кто бы поверил, что она просто не хотела отпускать Гарри в Азкабан одного и об "уровне законности" переноса туда вообще не задумалась? Обливиаторы не спрашивают разрешения у магглов, стирать ли им память, когда те видят колдовство — и Гермиона признает, что ей, в общем-то, все равно. Профессор Дамблдор не спрашивает разрешений, когда накладывает общешкольные запреты на разглашение информации — и Мио, в целом, считает, что такие запреты часто могут быть оправданы. Но ее глубоко задело, когда директор принял решение дополнительно подчистить память ей, как бесполезной, по его мнению, первоклашке. Ее задело еще глубже, когда близкая подруга, названная сестра перекроила ей память, потому что посчитала стратегию Мио опасной… и тоже бесполезной. Логика говорила Мио о том, что она пыталась сравнивать априори разные вещи. Айрис ее предала, руководствуясь личными причинами и понятиями о защите репутации «дяди Питти», вескими для нее причинами. А потом Мио предала ее… даже несколько раз, опираясь исключительно на эмоции и подозревая (как оказалось, большей частью, беспочвенно) во всем подряд. Осознавать это тоже было больно. Айрис нашла в себе силы извиниться, пусть и в корявом — письменном виде. Пора бы уже и Мио набраться смелости попросить прощения и постараться обо всем забыть. В конце концов, она всегда хотела для Айрис только хорошего, и никак, даже после произошедшего, не могла перестать считать ее подругой… По правде, Мио казалось, она за Айрис все еще… в огонь и в воду, если понадобится. Значит, есть же шанс, что все наладится, когда они поговорят по душам, да? По Айрис ведь даже не видно, что ее всерьез задела хоть какая-то из случайно созданных Мио проблем, видимо, и обида не особо глубока, так ведь? Гостиная гудела, шум продолжал действовать на нервы, мешая думать, а сквозняк из проигнорированной щели в оконной раме уже пробирал до костей: снаружи становилось морозно. В очередной раз окинув гриффиндорцев раздраженным взглядом, Мио поморщилась, и окончательно сдалась назойливой идее прогуляться. Свежий воздух всегда действовал на нее благотворно — вот и сейчас, выбравшись через проем в портретной раме, и тихо проскользнув лаской по знакомым коридорам к приоткрытому окну на первом этаже, Мио наконец избавилась от ощущения слишком тесного для нее пространства. Она гуляла долго, даже добралась до озера, мрачно мерцающего в тусклом свете тонкого полумесяца спадающей луны. Сегодня все казалось мрачным, слишком уж прочно застревали в голове неприятные мысли. Неразрешенная, скрытая ссора с лучшей подругой виделась теперь очередным примером того, насколько неэффективно работают Гермионины моральные принципы. Ей всегда казалось, что она четко умеет оценивать, что такое «правильно», отделять хорошие поступки от плохих, но, стоило оглянуться назад, кое-что переосмыслить, и очевидным становилось то, что последствия многих правильных поступков оказываются очень неприглядными — а она вовсе не способна это как-то предотвратить. Мио остро не хватало ее Гарри, который обнял бы и успокаивающе подтвердил бы, что такое вот осознание реальности — лишь неизбежная часть взросления, и Мио ни в чем не виновата. Или, хотя бы дал запустить руки в густую котячью шерсть, услышать умиротворяющее мурчание… Трава неподалеку зашуршала, и Мио непроизвольно дернула ухом в направлении неожиданного шума, распознав в нем мягкие шаги. Там был кот! Более того, черный, худой, растрепанный… определенно знакомый кот! — Не ожидал тебя здесь увидеть, — тихо пробормотал Гарри, преображаясь в человека. Тоже худого, растрепанного и печального. Вздохнув и на всякий случай оглянувшись вокруг, Гермиона отменила трансфигурацию вслед за ним, спустя несколько секунд устроившись на плоском камне рядом с зеркальным путешественником. — Подумала, вряд ли смогу уснуть, и вышла на прогулку. — Ответила она. — Все никак не могу выкинуть из головы, что из-за нас Айрис вынуждена была пить зелье Правды перед комиссией. Она, оказывается, столько времени убила, чтобы разобраться в подробностях ритуала, начатого альтернативной мной и тобой, а мы только и делаем, что портим ей репутацию… — Мы же не специально, — довольно вяло возразил Гарри. — Да она и сама проблемы будто притягивает, взять хотя бы это ее увлечение профессором — из всех, в кого можно было влюбиться, выбрать такого козла, это ж просто… — Ты же сказал, что она опровергла эти слухи? — Нахмурилась Мио. — На комиссии-то опровергла, да, но она мне потом сказала, что может врать под Веритасерумом, так что не знаю даже… Очень уж удачно она уклонилась, на самом деле, от наиболее прямых вопросов, — мотнул головой Гарри. — Ну как можно быть настолько упрямой, а? Я ее уже прямым текстом предупредил, что у Снейпа фетиш на зеленые глаза, похожие на глаза нашей мамы, в которую он годами влюблен, — а она только плечами пожимает! Разве же быть с таким может кто-то, кроме мазохистки? — Серьезно что ли, так и сказал? Счастье твое, что Снейп ей все-таки побоку, а то я себе представляю, как сильно бьет по самооценке, если услышать что-то такое про того, кто действительно нравится... Ты это... бросай такие заходы, я понимаю, может показаться, что, когда профессор и Айрис спорят, там какая-то химия — я сама несколько месяцев назад так ошибалась, но между ними нет ничего. С магом, который ей нравится, просто все жутко сложно, и она не может с ним видеться… но профессор к ее сердечной привязанности не имеет никакого отношения. — Думаешь? — С сомнением переспросил Гарри. — Хотя, тебе, наверное, виднее. Придется, по ходу, еще и перед Снейпом извиняться. — Ты и ему что-то сказал? Неужели... примерно эти же претензии… Гарри, вопреки робкой надежде Мио, лишь поморщился и кивнул: — После разговора с Айрис я был очень… раздосадован. Она как раз сунула мне эти расчеты о, — он сделал паузу, сглатывая образовавшийся в горле комок, — Невилле, чем просто выбила из колеи, а мои слова о Снейпе проигнорировала… В общем, я решил предупредить его напрямую, чтобы не вздумал трогать мою сестру. «Раздосадован» — это, верно, абсолютно неправильное определение, — грустно подумала Мио. Где-то около двух дня сегодня (после комиссии, разговора с Айрис и, судя по всему, с профессором) Гарри нашел Мио в абсолютно расстроенных чувствах, и поделился тем, что Айрис донесла до него «замечательные» результаты своих расчетов. Ни Мио, ни любой из Гарри не должен умирать из-за совершенного ритуала с перемещением во времени: Гарри просто стабилизируют вероятностный результат, когда наконец объединятся в одного Поттера. Вира же за изменение реальности уже уплачена… в виде Невилла Лонгботтома. Айрис сказала, это от того, что, загадывая желание в безвременье, плату Гарри нормально не оговорил, вот и зацепилось всё за размытую формулировку «Избранный». Избранным мальчиком назвали Невилла, а не Гарри — Невиллу и умирать пришлось, как бы несправедливо это ни было. Айрис это даже не удивляло, по ее словам «человеческая справедливость» и «ритуалы» — всегда малопересекающиеся понятия, да что тут говорить вообще, если проводят их чаще так, чтобы жертвовать кем угодно, кроме себя. Айрис вполне устраивала рациональная мысль о том, что, раз уж все равно изменить реальность еще разок, чтобы спасти всех случайных жертв, априори невозможно, нужно радоваться хотя бы тому факту, что Гарри, создавший последовательно несколько альтернативных вариантов реальности, в итоге от этого не пострадает — и Мио тоже. Гермиону, по правде, тоже безумно радовало то, что они с Гарри останутся живы — хотя бы из-за магии времени злой рок их преследовать не будет. Эта-то радость ее и пугала. Сегодня Мио поняла, что, даже делая все, вроде бы, правильно, она не может гарантировать, что этого хватит, чтобы не причинить никому вреда. Невилла, конечно, было жаль, но… Себя и Гарри было жаль больше. Хуже того, Невилл ей никогда не нравился, скорбь и смутная вина, которую Мио почувствовала, происходили исключительно от ощущения причастности к его несчастливой судьбе. Гарри, должно быть, было на порядок хуже — он упоминал Невилла, как своего друга, но вот Мио… малодушно радовалась, что для них с Гарри все обошлось. И за эту неподобающую гриффиндорке радость себя почти ненавидела. — И что профессор на это? — Рассеяно поинтересовалась она в попытке отвлечься от опять ушедших в опасную сторону мыслей. — Да ничего, просто врезал мне по лицу вместо комментария, — вздохнул Гарри. — Если б это было последней моей ошибкой… Некоторых мне не искупить уже… За другие так стыдно, что не знаю, как теперь на Гриммо показаться. Я идиот, Мио. Так зациклился на изначальной реальности, что даже не подумал, будто Сириус и… мистер Петтигрю правда искренне хотят изжить Волдеморта. Я им столько гадостей наговорил, а они ведь в самом деле уже столько сделали… Чувствую себя бесполезной и неблагодарной скотиной, это так паршиво… — Гарри, я правильно тебя понимаю, — осторожно уточнила Мио, — ты узнал что-то такое, что изменило твое отношение… к дяде Питти? — Да, можно и так сказать… хотя меня все еще коробит, что ты стремишься называть его именно так, — грустно ответил он. — Я узнал, что Петтигрю принимал участие в уничтожении Волдеморта в первый раз, вместе с моими родителями — потому они все тогда и выжили, понимаешь? А я к нему со своими претензиями… Вот так вот все по-глупому складывается… — Не скажи, по-моему… это же замечательно, Гарри! Значит, нет причин ссориться и спорить, кого-то подозревать, обвинять, трепать нервы себе и остальным! Можно просто спокойно делать общее дело, можно все прояснить и строить нормальные отношения… Ты знаешь, а передо мной сегодня Айрис попыталась извиниться, признала, что сильно перегнула, распереживавшись насчет моей решимости вывести дядю Питти на чистую воду… Господи, как хорошо, что я так и не составила письмо с разоблачением в "Пророк"! — Да, хорошо, — все с тем же кислым выражением лица подтвердил Гарри. — Ты как будто совсем этому не рад, — заметила Мио. — Разве было бы лучше, если бы ты оказался прав, и у Сам-знаешь-кого было на одного союзника больше? — Отчего же, я рад, — возразил Гарри. — Просто в остальном что-то… Не могу радоваться совсем. Я ведь был на могиле Невилла, как и собирался после новостей от сестры, там я это все — о роли мистера Петтигрю в прекращении войны семидесятых — и узнал. От полубезумной старухи, которая там, похоже, днюет и ночует теперь, проклиная судьбу, и не зная, что это я всему виной! Я встречал мадам Лонгботтом там, у себя, в другом настоящем, и она была прекрасным человеком несгибаемых моральных принципов и огромной силы духа… А здесь она выглядит просто… жутко, постоянно бормочет о том, что тех, кто спрятался за спиной ее внука, ждет расплата, и, мне так показалось, натаскивает стервятника на Сириуса и Петтигрю. Черт, да она и на меня откровенно плохо отреагировала, когда я перестал подслушивать и снял мантию-невидимку, чтобы поговорить… Я раньше думал, это у нее просто странная шляпа такая, а теперь смотрю, с учетом новых знаний из будней авроров, там нежить-химера в спящем состоянии, и она скоро пробудится! Разве же это нормально, что я вынужден был составить рапорт о мадам, чтобы химеру проверили и изъяли, если докажут, что она настроена на цель? Как мне радоваться, что «меньше судеб, сломанных Волдемортом» стали сломанными, когда я сам полностью разрушил все хорошее, что было в семье Лонгботтомов? Как мне жить спокойно, зная, чем они за все мое издевательство над временем заплатили — будто раньше им было мало?! — Но ты ведь этого не хотел, — беспомощно возразила впечатленная Гермиона. — Ты ведь все делал, чтобы уничтожить монстра, и чтобы люди не страдали от его безумств! Ты, Гарри, в конце-концов, его и правда уничтожил! По крайней мере, самую активную и страшную его часть! — Скорее уж ты, — возразил Гарри. — Это ведь ты наколдовала зеркало, я так, привидением поработал и отвлекающим фактором. Ну и толку, скажи, Гермиона, ну и толку?! У Лонгботтомов все равно полный кипец… Да и у… Поттеров, честно говоря, тоже — родители все равно мертвы, единственный живой Гарри в зеркале, с миссис Малфой все никак потолковать не можем, я уже даже следилку ухитрился нацепить, а она... — Миссис Малфой? — Ладно, не бери в голову, это просто к слову, — поморщился Гарри. — Но разве можно теперь сказать, что я исправил произошедшее, когда всё так… Ей-богу, лучше б Айрис мне ничего не говорила о своих расчетах, как спать теперь вообще, зная… Гермиона невольно поежилась, столько безнадежности скопилось в голосе ее собеседника. А ведь он исправил, правда исправил — те же мистер и миссис Грейнджер спокойно ходили сейчас на работу, занимались своим садом и другими любимыми делами, не рискуя вдруг умереть, попав под гнев темных магов, как и тысячи других британских семей, вероятно. Но Гарри — и Мио вместе с ним — все равно было больно осознавать, что за это уплачено невинной жертвой. — Знаешь, Айрис мне когда-то говорила… где-то год назад, когда гадала Джинни на Невилла… что его родители восстановятся и выйдут из Мунго еще до начала нового тысячелетия. Их же лечат, и очень интенсивно, мистер Петтигрю рассказывал, они в его отделении. Может... когда лечение подействует, мадам Лонгботтом станет чуть легче. На этом мысль Мио оборвала: ей вдруг показалось, что Гарри, по-прежнему грутно смотрящий куда-то вдаль, просто повторит сейчас это ужасное «и толку?» Ведь кто вернет мадам Лонгботтом внука, а идущей на поправку чете — сына? Кто решил, что его жизнь должна стать откупом за жизни всех других? Кто решает, чья жизнь важнее? — Можно я… останусь с тобой сегодня? — Тихо спросил Гарри, прерывая повисшую скорбную тишину, — ты ведь можешь приютить в комнате кота? Ничего такого, ты не подумай, просто свернусь калачиком на тумбочке… Пожалуйста, мне так неловко возвращаться сейчас к Сириусу… — Конечно. Конечно, Гарри, оставайся, никто и не заметит даже, у меня же, вроде как, был кот с самого начала года, — выдохнула Мио, ощущая прилив тепла от этой просьбы. Будет намного лучше, если сегодня он останется с ней — и еще лучше, если, после того, как обманет чары на лестнице в девчачье крыло, ни в какой ни в аниформе. Как знать, возможно, в обнимку с родным человеком им обоим удастся сегодня все же уснуть, чтобы завтра с новыми силами встретить уготовленное судьбой. И они действительно уснут, отгородившись от всего мира бархатным пологом в багряных цветах, чтобы проснуться с утра и удивиться экстренному сообщению на рабочем артефакте Гарри, о том, что Тот-кого-все-боялись официально мертв, ведь его тело, наблюдаемое под охраной в закрытом крыле Министерства, больше не подает и малейших признаков жизни, а его знаки исчезли с предплечий его последователей. Они проснутся, успеют еще порадоваться по этому, несомненно, замечательному поводу — но вскоре испугаются очередным новостям, которые посредством зачарованного блокнота обрушит на них Джинни, никем не допущенная в секретные разговоры и не привлекаемая к поиску крестражей, но зато воочию увидевшая неожиданно наступивший у Айрис кризис. Это грядущее утро еще посулит ворох болезненных переживаний и открытий, и Гарри еще будет метаться, бормоча, что «он же всех подозрительных проверил», и что «Малфой не могла до нее добраться в школе, тем более, следилка отзывалась только на Лондон», а потом зациклится на другой пугающей идее — о том, что Айрис сама что-то с собой сделала… Однако до утра, к счастью, еще оставалось несколько часов, согретых тем, что Гарри и Гермиона могут разделить друг с другом абсолютно все — и плохое, и хорошее.