Алоэ

«Там на столе моё сердце лежит Одинокое, пьёт вино. Ему уже решительно всё равно, Кто же, наконец, заберёт его. Там на столе моё сердце Борется за жизнь из последних сил. Его однажды кто-то недолюбил. Оно так разозлилось, что весь мир не мил. Найди на моём сердце живое место И закрыв глаза на его протесты, Положи туда веточку алоэ И оно к утру наполнится любовью…» Асия «Алоэ»

      Феликс шёл по парку, носками ботинок разбрасывая опавшую жёлто-красную листву. Ему нравился её шорох, хоть и звонкий, но такой приятный. С тяжёлого, серого неба, вновь летели мелкие капли дождя, но Феликс не раскрыл свой красный зонт-трость, а лишь повесил его на левое предплечье. В парке практически не было людей: то ли из-за холодной погоды, то ли из-за того, что это был вечер вторника. Сегодня, освободившись раньше обычного, после занятий Феликс решил пройтись по этому парку, в поисках ответов на вопросы, которые застряли внутри нерешённые: а в руке опять коробка с круассанами.       «Ты… Иди, конечно, иди...» — прокручивал он у себя в голове слова Хёнджина. Неужели ему всё равно? Неужели он опять ничего не понял? От этих вопросов самому себе, Феликсу становилось тоскливо. Но ведь не должно всё так закончиться…не начавшись? Не отрывая глаз от моря опавшей листвы под ногами, Феликс продолжал кружить по парку с теми листьями, которые ещё не достигли земли.       — Идти или не идти? — задавал он себе вопрос вслух. Слишком всё противоречиво: и хочется, и есть один человек, который не выходит из головы вместе со своими глазами, цвета шоколада; вместе со своими губами, которые будто созданы для поцелуев; вместе со своими большими ладонями — мягкими-мягкими —, которые, казалось, созданы для того, чтобы искать в них защиту и ласку.       — Чёртов Хёнджин! — теперь уже громче, но всё равно в пустоту.       Хёнджин, шедший всё это время за ним и наблюдая, резко остановился. Испугавшись, что он может быть пойман, рванул за ближайшее дерево. Прильнув спиной к влажной коре ясеня, замер. Он увидел Феликса ещё возле булочной, в которую тоже приехал за теми самыми круассанами. Заметив Ликса у входа, он лишь так же сбежал, как и сейчас. Затаившись за углом здания, наблюдал издалека, а потом увязался следом, и тот привёл его в парк. Феликс как-то рассказал, что в это место он приходит, когда ему тяжело, когда ему необходимо найти ответы на вопросы, разобраться в себе. И от этого воспоминания о соседе, Хёнджину стало грустно: раз Феликс приехал сюда, значит его что-то беспокоит.       «Только бы не повернулся!» — крутилось в голове. Но в тоже время хотелось обратного. Хотелось, чтобы Феликс повернулся и обнаружил его, и они наконец поговорили. Кажется, эти чувства превратили Хёнджина в настоящего труса, робкого школьника, который боится признаться в том, что влюбился в своего соседа. Но Феликс так и не повернулся, а придя домой набрал номер Чанбина и сказал, что согласен встретиться вновь. Много смеялся, и, казалось, был счастлив говоря с этим человеком. А Хёнджин, сидя за стенкой на кровати, сгорал от ревности и безысходной тоски.

***

      На улице царил холод осени, как и в отношениях двух соседей. Феликс совсем перестал заглядывать к Хёнджину на ужин, лишь изредка справлялся о самочувствии Курыма: а питомец Хвана, этот белоснежный, словно облако, шпиц, постепенно угасал. Обида грызла внутри, а решимости начать разговор он так и не нашёл. А Хёнджин при каждой встрече хотел что-то сказать, возможно, извиниться, но терялся при виде Феликса, и проходил мимо. Так и прошли последние дни октября.       Феликс полностью ушёл в учёбу и свои новые отношения с Чанбином. Ему было хорошо с этим человеком: таким взрослым и надёжным. Встречи, походы в кафе, рестораны, музеи, выставки. Из всего этого он черпал вдохновение (и проект по стилизации алоэ в итоге был сдан на «отлично»). Они всегда долго разговаривали по телефону, и Феликс так громко заливался смехом, что Хёнджину за стенкой становилось невыносимо. Кажется, он упустил свой шанс. Но всё же решил не мешать счастью Феликса, ведь он знал, как трудно ему далось решение пойти на встречу новым отношениям: стены всё же очень тонкие. И всё текло так, как текло.       — Давай зайдём сюда? — предложил Чанбин, указывая рукой на витрину булочной, — Говорят, тут продают очень вкусную выпечку.       — Круассаны с шоколадом, — грустно прошептал Феликс: он тут же вспомнил свои вечера с Хёнджином и то, как он впервые угостил его этими сладостями. Почему-то, он не хотел делить это с кем-то, кроме него, — Я не хочу сладкое, пойдём в другое место?       — Как хочешь, — улыбнулся в ответ Чанбин и, взяв обратно руку Феликса в свою, они пошли дальше.       Однажды, когда Хёнджин пошёл выбросить мусор и заодно подышать вечерним воздухом, он случайно встретился с Феликсом. Тот, счастливый, выбирался из машины Чанбина, держа в руках букет цветов. На прощание, он поцеловал Чанбина в щёку, и поскакал к парадной. А возле неё стоял поникший Хёнджин, держа в руках пакет мусора. Кому что — кому цветы, кому мусор. Феликс затормозил, и улыбка сразу же исчезла с лица.       — Привет, — тихо поздоровался Хёнджин.       — Добрый вечер, — буднично ответил Феликс, — Как Курым?       — Так же, — вздохнув, ответил Хван, — Любишь цветы? — Хёнджин просто не знал, что говорить, а говорить хотелось. Только потому, что это Феликс, и только для того, чтобы он не ушёл так быстро.       — А кто их не любит?       — Наверное, только те, у кого аллергия. Как прошло очередное свидание?       — Отлично, — опустив взгляд на цветы, ответил Феликс, — Я пойду, хорошо? Мне ещё многое нужно сделать по учёбе, — и Феликс прошёл мимо.       — Феликс! — окликнул его Хёнджин, тот сразу же обернулся. В мыслях он ждал, ждал того, чтобы Хван уже сказал то, что ему так хотелось услышать.       — Сегодня ты очень красивый… Особенно с цветами, — и развернувшись, Хёнджин ушёл. А Феликс весь запылал: щёки, уши, сердце. На этом всё опять и прекратилось.       Был конец ноября, когда Феликс проснулся ночью от ужасного грохота. Испугавшись, он подскочил на кровати. Поняв, что это за стенкой, Феликса окутала паника: «Курым!». Он спрыгнул с кровати и рванул к двери. В одних носках выбежал в коридор, и начал громко стучать в комнату Хёнджина. Тот не сразу, но открыл. Весь бледный и растрёпанный, он предстал перед Феликсом.       — Феликс… Курым… — трясущимися губами, прошептал Хёнджин.       — Что? Что с ним? — не спрашивая разрешения, Феликс зашёл во внутрь и закрыл за собой дверь, — Хёнджин, соберись, что с ним? — повторил свой вопрос Ликс, беря Хвана за руки.       — Он… Ему очень плохо, я не знаю, что делать… Кажется, он… — Хёнджин заплакал, а из комнаты послышался громкий скул собаки.       — Едем в клинику, сейчас же! — приказал Феликс, — Ну же, собирайся Хёнджин! Я сейчас возьму куртку и обувь, и вызову такси. Хёнджин! — прикрикнул Феликс на соседа. Тот подскочил на месте и побежал собирать себя и Курыма.       Примерно через пятнадцать минут, они втроём ехали в такси. Хёнджин крепко сжимал в руках больного Курыма, и плакал не переставая. Феликс же смотрел на него, не в силах оторвать взгляд: «Я скучал» — пронеслось у него в голове. Он аккуратно накрыл своей ладонью, нервно трясущуюся, руку Хёнджина. Тот сразу же посмотрел на него: пристально, долго. Хёнджин хотел было что-то сказать, но сейчас совершенно не было сил, да и обстановка не располагала к такому разговору. Поэтому он просто прошептал «Спасибо».       Влетев в клинику, Хёнджин побежал на ресепшен. Сотрудница выслушала его и попросила следовать за ней. Феликс остался ждать внизу. Сев на одно из кресел, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Невероятная усталость навалилась на него, что буквально за пару секунд он провалился в сон.       Ему снился поезд. Он сидел у окна вагона и смотрел на пролетающие мимо поля, деревья, реки, догорающие в свете вечернего заката. И невероятная лёгкость и свобода разлилась по всему телу. Казалось, будто всё хорошо, нет никаких прежних ран. Нет, они, конечно же, есть, но уже в виде шрамов, которые давно зажили. Повернув голову, он увидел сидящего напротив Хёнджина. Он улыбался ему грустно и плакал. Взяв руку Феликса в свою, он произнёс полушёпотом: «Феликс, Феликс, просыпайся!». Ликс поморщился и открыл глаза. Это был уже не сон, а реальность: Хёнджин сидел рядом и держал его руку в своей, непривычно холодной. Феликс быстро пробудился.       — Ну, что? Всё в порядке? — Хёнджин отрицательно покачал головой в ответ.       — Нет, Феликс. Курым умер, — на этих словах его затрясло от слёз. Он подался вперёд, заключая Феликса в объятия, и зарыдал ещё сильнее. Ликс не смог сдержаться и заплакал вместе с ним. Он пытался успокоить Хёнджина, но тот никак не мог совладать с собой. Да и Феликс, признать, не мог сдержать своих эмоций. Так они и просидели в обнимку, успокаивая друг друга.       Вернувшись из клиники, они попрощались и каждый зашёл к себе. Феликс, не снимая обувь, прошёл и сел на кровать. Внутри было пусто, будто всё оттуда вытрясли. Как сейчас было Хёнджину, он даже боялся представить. А ведь он там, за стеной, совсем один. Феликс хотел было встать и пойти к нему, побыть рядом, как за стенкой раздался звук скрипки. Хёнджин начал играть. У Феликса сжалось сердце от этой мелодии. Он лишь сел обратно, и закрыл глаза. Сколько же тоски сейчас в нём, в этой мелодии. По щекам вновь потекли слёзы. Хёнджин играл, а Феликс слушал, а за окном уже просыпалось утро.

***

      Казалось, всё вернулось на круги своя. Феликс, чтобы помочь Хёнджину пережить горечь утраты, когда был свободен, заглядывал в гости. Приносил уже их любимые круассаны с шоколадом. В беседах старались не затрагивать больных тем: только хорошее, только нейтральное. Даже выяснение своих отношений они оставили на потом. А были ли они, эти отношения?       Но, как и предполагал Феликс, жизнь не может к нему быть так благосклонна. Кажется, он привык, что за хорошим, всегда следует что-то плохое. И это плохое случилось в тот день, когда он, не предупредив, решил сам, после занятий в институте, заехать к Чанбину домой.       Вбежав в свою комнату, он со всей силы захлопнул за собой дверь. От этого грохота, Хёнджин за стенкой подскочил на стуле — он работал с документами дома, после работы. Феликс с психу ударил ключами о стену, сбросил обувь, а куртку скинул на пол. Сел на кровать и начал набирать номер Минхо. Тот ответил сразу же, будто ждал звонка друга.       — Только не кричи на меня, прошу! — взмолился Минхо на том конце, — Поверь, я сам не знал, честно!       — Зачем ты врёшь мне?! — закричал Феликс, — Как можно не знать, что твой друг женат, чёрт побери! Как год уже женат, и она беременна! — не унимался Ликс. Горло душили слёзы и, не сдержавшись, он зарыдал.       — Ликс, прошу, не плачь... Господи... — прошептал в трубке телефона Минхо, — Прости меня, но я не знал, клянусь тебе! Он же сам настоял на том, чтобы я познакомил его с тобой. Я виноват, друг. Прости меня!       — Забудь. Ты меня прости, — шмыгал Феликс, вытирая красный от слёз нос, — Ты не виноват…       — Нет, думаю, виноват. Теперь у тебя на сердце ещё одна рана, и всё из-за человека с которым познакомил тебя именно я, — выдохнул Минхо.       — О чём ты, друг? Моё сердце уже настолько изранено, что, думаю, и нет лекарства вылечить его, — горько, сквозь слёзы, усмехнулся Феликс и сбросил звонок. Он упал спиной на кровать и закрыл глаза. В них снова скопилась влага. Так тяжело Феликсу давно не было. Он боялся очередного предательства, боялся вновь быть обманутым, но опять наступил на те же грабли. Жизнь смеётся над ним, не иначе.       Успокоившись, хотя бы внешне, Феликс сел за выполнение задания по шрифтам. Взгляд привлекла буква «H», и он принялся красиво выводить её пером на листе бумаги. Затем добавил «+» и написал первую букву своего имени.

«H+F»

      Смотря на своё творение, в душе снова заныло. Как он мог упустить это? Ведь сердце тянулось к Хёнджину, а он променял его на походы в музеи и на выставки с человеком, который по итогу плюнул ему в душу. И чем спокойные вечера с Хёнджином его не устраивали? Один раз вспылил и не решился всё прояснить. Он даже не узнал у Хёнджина про этого «знакомого», который постоянно звонил. Кто он для него, что он для него значит? Всё умолчали, причём оба. Смотрели друг на друга, сгорали внутри от зарождающихся чувств и желаний, но молчали. И чего Феликс боялся? Быть вдруг отвергнутым, боялся того, что неверно прочёл взгляд Хёнджина? И что толку?! Теперь он сидит в своей комнате, вместе с разбитым, в очередной раз, сердцем, и сожалеет, что выбрал не тот путь.       В дверь постучали: Феликс очень удивился, потому что обычно к нему вообще никто не приходит. Быстро стерев скопившиеся слёзы на глазах, пошёл открывать. Только он повернул ключ в замке, как дверь тут же резко дёрнули на себя. Феликс опешил, ведь перед ним стоял Хёнджин, а в руках он держал горшок с алоэ.       — Можно к тебе...зайти? — неуверенно спросил Хёнджин. Феликс кивнул в ответ и отошёл назад. Хван переступил порог и прикрыл за собой дверь. Он долго смотрел на Феликса, моргал, кусал губы, пытаясь усмирить своё сердце, которое так бешено грохотало, что уши практически ничего не слышали от этого звука. Поправив волосы, а затем ворот пальто, Хёнджин начал.       — Феликс, — обратился он тихо, но тот услышал, — Я… Я не умею говорить, но… Я всё слышал, там, за стенкой. Знаю, тебе сейчас тяжело, и ты можешь решить, что я просто пользуюсь моментом. Но… — Хёнджин замолчал.       — Да говори ты уже, прошу тебя, — взмолился Феликс, смотря на соседа глазами, полными ожидания.       — Ты мне нравишься, — наконец-то, признался Хёнджин. Лицо Феликса озарила улыбка, а глаза снова наполнились слезами, но уже от счастья. Но вдруг он опомнился.       — А как же твой «знакомый»?       — Я должен был тебе всё рассказать. Боялся и ждал, когда ты сам спросишь. Но ты молчал, — Хёнджин опустил голову вниз, будто стыдился того, что сейчас скажет, — Это мой бывший. Мы расстались ещё летом. А потом он объявился вновь, и я подумал, может быть, всё возможно вернуть? Но я ошибался. Да и последние месяцы только ты был в моих мыслях, — кончики его ушей вспыхнули красным, и он крепче сжал горшок с алоэ в своих руках.       — Хёнджин, — позвал его Феликс, тот поднял голову, — А цветок зачем?       — На самом деле, я хотел купить какие-нибудь цветы...букет... Всё же собирался признаться в своих чувствах. Но в нашем районе нашёл только магазин с семенами и комнатными растениями, — оправдывался Хёнджин, — Но алоэ полезно! Оно способно заживлять раны, — на этих словах он покрутил в своих руках горшочек с цветком, как бы демонстрируя его полезность. Феликс громко засмеялся, Хёнджин смутился, но, видя такого счастливого Ликса, сам широко улыбнулся. Феликс остановился и стал серьёзным. Шагнул ближе, и, аккуратно взяв горшок с алоэ из рук Хёнджина, поставил его на обувницу. Тот внимательно наблюдал за каждым его действием. Затем Ликс подошёл совсем вплотную и, обвив руками шею Хёнджина, заглянул прямо в глаза.       — А можно, ты станешь для меня «алоэ»? И излечишь мои раны… — Феликс улыбнулся уголками губ, неотрывно смотря в бесконечную черноту глаз Хёнджина. Тот за талию прижал его к себе и тихо ответил:       — Для тебя я хочу стать всем, — и больше не думая ни о чём, впился своими губами в тёплые губы Феликса.       А утром, нежась в одной постели, грея друг друга теплом обнажённой кожи, Хёнджин понял, что не только он стал «алоэ» для Феликса. Они оба стали лекарством друг для друга, и их сердца только за одну ночь наполнились той самой любовью, которую они будут беречь, как самую ценную и хрупкую вещь в жизни. Питая её своими словами, руками, объятиями, поцелуями и круассанами с шоколадом.