Safe & sound/Цел и невредим

       Обратный путь из борделя в повозке проходит в тишине.        Ван Чжи почти ни слова не сказал с тех пор, как Дин Жун увёл его из кровавой бани (где Тан Фань лежал, захлёбываясь собственной кровью, а Дин Жун использовал своё тело, чтобы заслонить его от широко распахнутых стеклянных глаз Ван Чжи) в повозку, в которой они ускользнули под покровом ночи.        Он молчит даже сейчас, глядя перед собой, прищурив глаза и сжав челюсти, как будто эта повозка персонально ответственна за то, что он был так близок к смерти в этот вечер, и Дин Жун чувствует водоворот эмоций, расходящихся от него волнами.        Он знает, что Ван Чжи не фокусируется на покушении, ещё одном в длинном списке мрачных напоминаний о том, насколько хрупка их жизнь. Он знает, что Ван Чжи в рабочем режиме мысленно проходит всё, что уже произошло и что им нужно делать дальше. Не важно, что Ван Чжи натянут, как струна, его тело напряжено, будто он готовится отразить новую атаку. Это просто то, что всегда делает Ван Чжи — прячет свои эмоции и реакции под тяжестью своего долга, использует непоколебимую верность Его Величеству, чтобы отвлечься от вопросов собственного благополучия.        Другие назвали бы это подвигом, и, возможно, они были бы правы. Нет лучшего слуги, чем тот, кто, смотря в лицо смерти, продолжает ставить своего господина на первое место.        Так было всегда для таких, как они, и этого должно быть достаточно: встретить смерть лицом к лицу и уйти без ранений (но Дин Жун помнит призрачную пустоту в глазах Ван Чжи, когда он, наконец, наконец воссоединился с ним, и он знает, что не всякую боль можно заметить невооруженным взглядом). Должно быть достаточно, просто сидеть, прижавшись к боку Ван Чжи, уже планируя завтрашний день.        Должно быть достаточно… но это не так.        Разрушительное осознание, пагубный изъян, который расползается по венам и марает его душу. Дин Жун должен пресечь это на корню, пока он ещё может, пока ещё есть шанс спастись, однако швы раззошлись так сильно, что он не думает, что когда-нибудь сможет их соединить. В последней отчаянной попытке он сосредотачивается на собственном дыхании, на мысленном перечислении своих задач, которые должен будет выполнить по возвращении в Западную Ограду.        На несколько мгновений это помогает, но затем образы этой ночи вспыхивают в его сознании, как фейерверк — ослепительно мучительное зрелище, освещающее тени в его душе, беспомощность, которую он чувствовал, когда стрелы были выпущены в бордель, когда загорелся факел, когда…        Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Открывает их снова. Сосредоточься. Ты ведёшь себя глупо. В конце концов, они раньше сталкивались и с худшим. И вновь столкнутся — почти наверняка. Дин Жун знает это, и знает, что Ван Чжи знает это, но знание — не то же самое, что уверенность, и Дин Жун не находит ни тепла, ни утешения в этих холодных неопровержимых фактах. Он человек науки, цифр, химических реактивов и фактов, но ничто из этого не успокаивает его бьющееся, как барабан, встревоженное сердце.        Дикое желание затапливает его чувства, импульсивное желание сократить крохотное пространство между ними и протянуть руку Ван Чжи, чтобы дать ему знать, что он здесь, если Ван Чжи нуждается в нём, в какой бы форме это ни проявлялось. Он хочет сделать это, но их новые отношения — тонкая грань, которую Дин Жун всё ещё учится распознавать, и он ни разу не инициировал близкого контакта вне безопасности спальни. Делать это сейчас кажется опасным, рискованным. Ему нужно подождать.        (Но сердце Дин Жуна всё ещё бешено колотится в груди, а Ван Чжи по-прежнему готов к невидимой угрозе, и Дин Жун всего лишь человек…)        Судьба поворачивается в его пользу: повозка наезжает на выбоину на дороге, бросая их тела друг к другу, и Дин Жун инстинктивно кладёт руку на колено Ван Чжи, чтобы удержать его.        Ван Чжи оживает, рычит на возницу, чтобы тот был осторожнее, его голос охрипший и властный, но в нём нет привычной уверенности, чтобы подкрепить приказ. Он теряет самообладание всего на мгновение, но Дин Жун всё же замечает. Возможно, именно это и побуждает его не убирать руку с колена Ван Чжи, хотя возница громко извиняется и темп вновь становится размеренным. Ван Чжи не отвечает и даже не обращает внимания на то, что Дин Жун держит его. Дин Жун понимает, что пересекает черту, что ему нужно отступить, прежде чем Ван Чжи обрушит на него свою пылающую ярость.        С большой неохотой Дин Жун убирает руку с колена Ван Чжи. Возвращает её на свои колени, но влажные пальцы хватают его ладонь, останавливая на полпути.        Дин Жун подавляет в себе инстинктивное желание напрячься, когда с широко раскрытыми глазами поворачивается к своему командующему. Ван Чжи смотрит прямо перед собой, его выражение лица такое же, как и раньше, словно его тонкие пальцы не цепляются за длинные пальцы Дин Жуна железной хваткой.        Дин Жун не реагирует на боль — он лишь наблюдает, как Ван Чжи медленно возвращает их сцепленные руки обратно на своё колено. Едва ладонь Дин Жуна касается ткани одежд Ван Чжи, как тот ослабляет хватку и просто кладёт свою руку поверх руки Дин Жуна на своём бедре, удерживая её именно там, где он, очевидно, хочет его видеть. Останься.        Сила, стоящая за этим, ощущается как приказ; дрожь его пальцев — как просьба.        Именно последнее побуждает Дин Жуна придвинуться, выдыхая воздух, который он, сам того не осознавая, задерживал. Он наклоняется, прижимаясь своим боком к боку Ван Чжи с безошибочным посылом. «Я здесь», — хочет сказать он, но вместо этого позволяет говорить своему телу, тёплому и твёрдому. Я с тобой. Ван Чжи выдыхает так же тяжело, прерывисто, будто сдерживает всхлип, и кладёт голову на плечо Дин Жуна. Каждая точка их соприкосновения кажется спасением, каждый совместный вдох — чудом, пока они прячутся под защитой тени.        Здесь, где они могут на мгновение забыть о своих титулах и обязанностях. Здесь, где они позволяют друг другу эгоистичный момент, не подобающий слугам, где они могут прильнуть друг к другу, утешить и успокоить. Дин Жун почти содрогается от сокрушительной очевидности их хрупкой, неоспоримой человечности, когда легонько проводит большим пальцем вверх и вниз по пальцам Ван Чжи. Дыхание Ван Чжи выравнивается. Дин Жун продолжает гладить его руку, снова и снова — просто потому, что может.        Он не говорит Ван Чжи, что командующий Шан пытался подкупить его красивыми обещаниями власти, и что он отверг эту взятку самым публичным и унизительным образом, какой только мог придумать. Он не говорит Ван Чжи, что если бы бордель охватило пламя, он бы ринулся внутрь и откопал его голыми руками. Он не говорит Ван Чжи, что если бы потерял его сегодняшней ночью, он бы поджёг весь город, начав с медленной смерти командующего Шана и командующего Ваня, чтобы они смогли понять лишь слабый отблеск той боли, что он ощутил бы, потеряв того, кого он…        (На этом он останавливается: некоторые мысли не следует завершать, даже находясь в безопасности своего разума.)        Он не говорит ничего. Вместо этого его тело прижимается к телу Ван Чжи, обвивается вокруг него надёжным щитом, в то время как тот всё тяжелее опирается на него. Дин Жун поворачивает голову, и его подбородок касается шелковистой мягкости волос Ван Чжи. Он поддаётся искушению, наклоняется и оставляет в его волосах поцелуй — нежный и долгий. Дин Жун чувствует, как Ван Чжи расслабляется рядом с ним, напряжение тает ещё сильнее, когда Дин Жун утыкается носом в водопад чёрных волос. Ван Чжи сжимает его руку, коротко и мягко, и это всё, что нужно Дин Жуну, чтобы склонить голову к голове Ван Чжи, нежно и уверенно.        В конце концов, им придётся расстаться, но только не сейчас. Глаза Дин Жун полузакрыты, он расслабляется, но остаётся настороже, защищая того, кто так сладко прильнул к его боку. Не сейчас.        Пока они высекают это место для себя в мире, который требует совсем иного, город проплывает мимо них в море затухающих огней.