эпидемия птичьего гриппа

Не всякая жизнь исходит из рождения. Для кого-то это возвращение из мёртвых. — Вашу ж ма-а-ать… — Тянет женщина больше раздраженно, чем шокировано, отступая от желтовато-мутного источника света. От последствия произошедшего оторвать взгляд она не может. Марионеточное тело тонкое и хрупкое, а из Блиц-инкубатора рухнуло грузно, однозначно забитое дерьмом по самую макушку. А вот теперь прямо у её ног. Удивительно: пошевелиться пытается. Приступает к жалкому существованию: глотать воздух, распахивать глаза и раздражать, ничего особо не делая. Великий талант могли бы состряпать, не сдохни оно минут эдак двадцать назад. Амниотическая слизь уродливо расползается по серой плитке, как яичный белок с кровяными прожилками, обхватывает женскую сменную обувь с квадратным каблуком. Ладно… Ладно! Всё равно на выкид. Так и было написано – не годен. Верно же? А теперь в попытке закричать оно хапало ещё воздуха, полного трупного лабораторного смрада. Только этого ведь нам и не хватало, не так ли? — И что мне с этим теперь делать? Как я должна была «просто» отключить?! Отключила! И что?.. Брезгливо она вновь дёргает на руках плотные резиновые перчатки, пытаясь сберечь рукава серого халата. Натянуть бы по самый локоть или упаковаться полностью, как в самый элитный презерватив, аж от пят. И ни одна бяка не просочится. Оно, мёртвое по идее, шерстит глазами, оно не понимает ни единого слова, но уже будто что-то выискивает. Предателей и шпионов тут не любят, нигде. Сверху за этим ещё тянется тонкая трубка пуповины, подающая кислород. Ну, само собой, снабжающая достаточным количеством окиси углерода. В подарок тебе лёгкое кислородное голодание — по часам в четыре тридцать. И разобраться бы со всем этим побыстрее. Световые потоки красного спектра во всю нервируют чуткую сейчас сетчатку глаз: в кабинете ею забыты защитные очки. В кабинете всё ещё включено радио. Тысяча девятьсот восьмидесятый год Нового времени. Отчёты: победы, победы, победы. Одна за одной – великий парад отмщения. Это славно, послушать можно. Должны же эти демонические порождения пробирок себя оправдывать. Поправочка: порождения великого гения. Величайшего. В их время такие люди рождаются очень и очень редко. Она, довольно мозговитая для данных работ и хороших постов, но женщина, — одна на тысячу, Гойя — один на десять миллионов человек в принципе. Респиратор… Не задалось и тут, с собой нету. Совсем не подготовилась. Глаза не отлипают от блока, который должен бы отражать деятельность мозга, пульс, давление, сердечный ритм и прочие жизненные показатели существа. Сейчас — куча длинных, а главное — прямых полос, по нулям. Что, как бы, логично. Но и с объектом внутри не отражало нужных показателей. Менять прибор нужно. Прямо-таки снять эту херовину, воткнуть, что получше. Но денег на это нет, потому опять будут шарить во внутренностях перепревшей железки. Утром, за завтраком коллег, хотелось бы продолжить обсуждать победы, обсуждать количество ущерба вражеских сторон. Опошлившихся, свернувших с пути и сошедших с ума народов. Сотни чуждых наций, тысячи своих побед. А не сообщать об очередной поломке на их этаже. А после вахты, через недельки полторы, нужно обязательно выйти в город, худшую, но интереснейшую его часть, восполнить запасы. А там можно вернуться обратно: дома кроме поехавшей овдовевшей тётки никто не ждал. Но за запасами — обязательно, там договорённость. Даже если за случившееся вычтут из зарплаты. Соберись… Частенько было: чтобы отключить один инкубатор с эмбрионом (хотя так никто их не называет, несмотря на схожесть) не требовалось кучи проверок и особых знаний. Пара факторов: непригодность объекта (стабильно раз пять за неделю) и поломка самих камер «хранения». Первый, Второй, Амфа, любой из известных ей Джанков — параша. Веста внутривенно — вернейшая путёвка в открытый космос. Ужалиться чёрной жижей как способ отчалить от берегов их паскудного мирка. От мысли об этом по её телу бегут приятные мурашки. — Ничтожество! Это всё была неверная комбинация. Не стоило так упарываться, а? Забористая хрень. Она вытирала холодный пот со лба, вытирала текущий нос, изучала камеру хранения. Внимание смещалось с камеры на блок, с блока на лежащее на полу тело. А краем глаза кажется, будто лежит дитя совсем. Лет десяти. Хотя по срокам этому должен идти тринадцатый физический. Оно изучало пространство. Мёртвые глаза светлого силикатного класса «Эс» прошибали её и шерстили меж внутренностей. Загруженные в тележку другие нефункциональные пустышки смотрели в потолок похожими серыми и пустыми. Рыбьими, но тянущие скотобойней. Сегодня много. Кто знал, что занятость дорогого профессора обернётся для неё таким провалом? В следующий раз шёл бы он со своими просьбами… Стоп. Про профессора так даже думать нельзя. Теперь серьёзно. — Тебя нужно утилизировать, — со вздохом поясняет, приходится. Но не извиняется. Ни в коем случае. Даже термин убийство к пробирочным неприменим. Все они стерильные внутри во множестве смыслов. Их выведение как породы и неестественное появление играли против всех законов природы и божественных умыслов. Они не были ничем, кроме инструментов. В эволюционной цепочке они были даже ниже животных, если не стараться их превозносить. Всё-таки пять лет старательной учёбы (а уж она была исключительно хороша в выписывании конспектов и докладов) вырезали иное из неё. Пусть простой люд возводит тварей в ранги героев: никаких противоречий, после доказательства эффективности. Но не в ранги жертв. Победы. И хэш. Пару граммов. Выйдет дешевле, чем Веста. Нет, глупости! Товар свою цену заслуживал. Никаких противоречий. Бесконечные ряды, разделённые на секторы по «возрастам». Тридцать пятый сектор сейчас заполнен семимесячными, уже движущимися, упражняющимися в жидкой среде, и он был под ответственностью Профессора. Обязанного, вроде бы, и отключать, и оживлять, и контролировать это множество будущих завоевателей. А тот так запросто перекинул на неё свою задачу. Доверяет? Теперь уже всё. Но вот на тебя лупят глаза, а только они на всём лице и выделяются, живого существа. Под этим пятиметровым потолком живых было двое — поверка только наступает на пятки. Но ещё можно успеть всё подчистить. Для начала приходится отрубить камеру хранения всплывшей в памяти комбинацией. С первого раза никогда не выходит, так что приходится немного попотеть. Когда блок издаёт тонкий писк и начинает перезагрузку, она скусывает всю сухую корку с губ до тех пор, пока не вкушает кровь. Что-то происходит, но явно не то, что требовалось. А ведь сначала нужно рассечь пуповину! Вдруг оно задохнётся углекислым газом? Что ты несёшь? Это и должно умереть. Слишком много ошибок было допущено, чтобы простить и эту. Мыском она ткнула безвольное тело существа с мужскими биологическими признаками. Все они были «мужчинами» исключительно из соображения удобства. Таким особям легче набрать мышечную массу, такие особи более склонны к агрессии, более выносливы. Более, более, более. Подобно Единому. У которого и пуповины-то не было, даже искусственной, но зато был член. Её не обмануть. — На этот раз точно меня казнят. В прошлый ведь еле выбралась из-под запачканной в амниотической слизи подошвы ответственности, зато попала под прямое наблюдение начальника. Вспомнился анекдот. Дохлые курицы — фанера — жёлтый круг — красный треугольник. Жаль, а ведь у меня ещё столько идей было! Спокойно. Теперь оно вцепилось взглядом в её силуэт. Будто в бейдж, на котором ничего не разбирало. Почти светящийся белый в красном свете привлекал его внимание. Отражающийся герб Института Оплодотворения имени Киёцугу Гойи был как маячок. Окружение существо будто не интересовало. Будто за семь месяцев успело насмотреться на всякое дерьмо. Ещё месяца два, как положено, и ты бы вообще охуел. — Что уставился? Если ты так и будешь валяться, из «лаборанта» я превращусь в кучку пепла. В лучшем случае. Мне бы хотелось. Ты представляешь, что это такое? — Она подняла тело на руки. Как же повезло, что оно ещё не окончило срок своего развития. Двухметровую и стокилограммовую махину заставлять шевелиться было бы куда сложнее с её-то тонкими ручками. — Нихрена ты не представляешь. Сегодня за отъехавшими приезжает Гоито, что ей вполне на руку. Настолько отчаявшийся найти себе женщину мудачина, обращающий внимание даже на столь экстравагантную персону. Она знала, как остальные отзывались о её сомнительном статусе, внешности, несвойственным женщине прямом взгляде и громком голосе, способным убедительно продвигать политлозунги. Как это было жалко. — Сегодня сколько? Ух, за месяц собрал с блоков тел достаточно, чтобы забить печь под потолок. — Он, полный и потеющий, стесняющийся даже приспустить респиратор, дабы не открывать редкий ряд волосков над губой, усмехается глазами. О, а кое-кто доволен проделанной работой. Сбором трупов. То, что провал для неё — несёт в себе охерительную премию для другого и рекордные показатели. А ведь уровень их работы должен определяться далеко не этим, не? — Так сколько у нас здесь? Над планшеткой замирает его ручка, пока она напряжённо соображает, сомневается, нетерпеливо постукивая пальцами по бедру. Сам он никогда не пересчитывает при ней в показательной доверчивости. — Четырнадцать, — решается, наконец, жмёт плечами, мол, вот так вот. — Ого! Не очень удачная партия? Подпиши. — Не то слово. Гоито прокатывает тележку перед собой только пару метров и, собравшись, выдохнув, может даже немного всплакнув, оборачивается. — Знаешь, я в курсе, что твоя вахта заканчивается почти как и моя. Мы могли бы встретиться вне работы… Незаметно комок рвоты проглотить было тяжело. В их стране выражать такое по отношению к данным особям, пускай даже столь нелепым, — преступление. — Дашь мне подумать? Падальщик-Гоито был даже удивлён этой её покладистости. Ей не хотелось вызвать подозрений, но со своей новенькой благосклонностью к нему их стало только больше. Хотя, видимо, мелькающее согласие в будущем и парочка возможных детишек, желательно сыновей, отогнало с его взгляда эту поволоку сомнений. — Отлично! Да! До следующей недели, деточка. Она проследила, как его туша скрылась в лифте. Падальщик направился наверх. Туда, где печи. Где исследовательский институт непосредственно и «школа». Другие отделы «элитных» рабочих. Кабинет вакцинации. Рефлексотерапии. Там была настоящая работа. Нижние этажи же настолько скучны, что с каждым лаборантом она была знакома даже заочно. К великому сожалению. Штат рабочих на этом заводе еле заходил за пределы двузначного числа, да и сменялся слишком редко. На всю программу имени Гойи тратилось не особо много денег. Недостаточно, чтобы можно было уследить за всем или нанять побольше людей. Государство неправильно расставляло приоритеты, финансировало ракеты. Государство всё ещё чуть-чуть надеялось на своих граждан и их долг, которые теперь-то точно никогда не полезут в сапоги и каску. Она вернулась в свой личный отсек, заперев дверь. Окончательно убедилась, что тело никуда не перекатилось. А до этого, дабы задушить беспокойство, пришлось проконтролировать монитор с записями наблюдателей и индикаторами непрерывного питания. Все триста девяносто шесть полумёртвых милесов её части получали свою необходимую дозу. За сегодня остальные части в совокупности потеряли десятерых, они — четверых. Точнее, троих «отключили» ещё до неё. Весьма удачно. Четвёртый не отрывал взгляда и вертел стопой, будто тяжело разминая сустав. Беспорядочно работая конечностями. И дохлым совсем не выглядел. Она никогда не видела, как происходило реальное извлечение. Ну, только на наблюдателях, изображение которых было наисовременнейшим, но чёрно-белым, замыленным и зернистым. В общем да, никогда не видела. — Что же я творю? Мне просто необходимо убить тебя. — Женщина взвесила в руках гаечный ключ, которым приходилось изредка подтягивать трубки. — Если они узнают… Если узнает профессор… Я сотворила ошибку. Она не была внимательной. Да, сообразительной, исполнительной местами, умела не перечить Профессору, но этого всегда не хватало. Вечно она отвлекалась на… постороннее. Она надеялась, что с ней не случится того же, что и с прошлым стажёром-лаборантом, закрепленным за её начальником. Тогда целую партию пятых утилизировали из-за переизбытка газа. А ведь это дохрена денег, дохрена невров и чей-то год жизни. Ей необходимо было убить это с самого начала и скинуть в ту тележку. Можно и сейчас. Она скинет со следующей партией! Никто и не поймёт. Это даже не человек. Никто. Все они заменяемы, все они одинаковы. Оно это только подтверждало, шевелясь, жмурясь, раскрывая рот. Закричит? Пусть только попробует. В соседних отсеках спят другие лаборанты. Нет, молчит. Не думает сопротивляться. Только волоски на теле вздыбились — здесь было куда холоднее. Глазные щели сужались от непривычного света. В разы тише, чем там, правда? — Если я не сделаю это с тобой, то… — Она смотрела прямо, нацеленно. Нихрена. — Если есть ещё предложения, то мог бы их и озвучить. Усмехнулась. В голове не укладывалось, что внешне десятилетний ребёнок не мог вымолвить ни слова. Оно ничего не знало. А могло бы? О нет, вот давай не нужно об этом. Ты не забираешь чьё-то будущее. Возможно, только даришь жизнь кому-то, кого это существо могло бы убить. Жизни врагов. Какое же блядство! Она не может убить его. Если напрямую, она и паука в ванной не смогла бы прихлопнуть. Но это был далеко не паук. Её покаяние её нашло, ха! Утром на кухне для персонала удалось достать питательные капсулы для уже вышедших из камер хранения. Молозиво для первого кормления найти в такие краткие сроки было невозможно, но ничего. Перебьётся. Она вводила в него, даже не умеющего глотать, эту жидкость, корм, и винила себя каждую секунду. Нахрена ей сдалась эта проблема? Нахрена, ну? А оно крепло, приходило в себя, кем бы не было это «себя», неестественно быстро. Оно обучалось и двигалось. Оно теперь видело её. И тянулось к ней так же, как и к самой жизни. — В доме появилась лялька. Что ж, я хуй знает… — Она растянула губы в саркастической ухмылке, зевнула. Надела очки, лежащие на тумбочке. Оно лежало рядом, хотя должно было спать не здесь. — Можешь называть меня мама. Хотя я, конечно же, шучу, дьявольский ты помёт. Это всё было странно, если ты понимаешь. Ей никогда не хотелось детей, быть «за» мужем. Аккуратный домишко с фасадиком и кошками — это уготовано было не дня неё. И не про неё. — Мама… — Задумчиво хмыкнула она, потирая переносицу. Такая глупость. — Ма-ма-ма-ма, — вторило ей это. Оно скажет что угодно, будет повторять за ней даже молитву в обратном порядке. Как за центром вселенной — логично, и всё же испугало её до колотящегося сердца. Это нужно уничтожить. Но оно так же простодушно изучало мир вокруг, исключительно в пределах её комнаты. Училось отличать, где заканчивается её белый халат, и начинается её серое тело. Человеческое тело. Пришла и другая проблема. Вернее, проблема была изначально, но она по глупости скинула всё на неадекватные условия развития. Проблема отсутствия позывов. Да и остальное… Но хотя бы оно не просило жрать. Пришлось и самой обучиться пользованию таймером, как это работало на высших этажах. Что ж, невосприимчивость к боли имела свою цену. Это злило. А оно не ощущало тягость этой ноши. Провожало её утром и встречало вечером, нарываясь попасть под руку. Плевать, как она будет касаться, главное — осуществить свою миссию по получению тактильности. Выхватывало оно всё-всё, иногда даже забывая и про таймер, и про горшок. Развитому мозгу необходимо осваивать реальность на скорость. Изучать. Руками, глазами, даже ртом, даже с мокрыми штанами. Ты обрекла себя на это сама. Помни. Вентиляция снизу работала с перебоями. На столе в комнате наблюдения цвёл фикус, который ей притащил сюда профессор. Ему было позволено многое. Принести, например, цветы (а милесам ни в коем разе нельзя созидать). Или ещё что. Он был уважаем здесь. — Интересно? Это Профессора. — С безусловным восхищением произнесла она, благоговейно трогая почти завядший цветок. — Именно он усовершенствовал инкубаторы и ускорил срок развития милесов. При всех своих наградах не отказался работать с нами. С вами. Профессор выведет новый вид милесов, и вся мировая наука содрогнётся от удовольствия, обкончавшись в экстазе. Оно протянуло к живому руку и очень скоро по ней же получило. — Нельзя. Но почему-то потянулось вновь. До неё всё постепенно доходило. Не все они были так развиты и легко обучались. Хотелось верить, что и за это отвечала часть спирали, которую можно было чикнуть. И никто из них не рождается послушным, они только должны были стать исполнительными пешками. За спиной профессора всегда ходил один такой милес-телохранитель, знающий будто только «есть», иногда, кажется, высовывающий язык при дыхании и вылизывающий свои пустые яйца. А его ведь тоже надрочили. Она усмехнулась, но повторила «нельзя!». Оно повернуло голову, нахмурилось, возмущённо мамкнуло, будто это было её имя. И подняло на неё глаза трупа, напоминая про всё. Про то, какие проблемы ей всё это доставит. Про то, что придётся лгать начальству. И что придётся это, в конце концов, решать. На столе лежали сломанные ручки, на полу документы. Хотелось домой к полоумной тётке. А получалось, что домой в ближайшее время ей не попасть. Не попасть даже на встречу! Ни завтра, ни послезавтра. Если она не решит эту проблему — вообще никогда. Зверёныш без личного кода на шее был не согласен. «Уникальным» и «независимым» существом стал уже на третьей неделе. Конечно, он всё ещё постоянно возвращается к ней, каким бы исследованием не занимался. Он находит в ней подзарядку, как от центральной станции. Это становится невозможно игнорировать, когда под ухом начинает бубнить, может, повторять что-то из аудиокниг, которые она включает перед сном. А ему ведь всё интересно. У неё есть четыре племянника, так что она могла отличить вынужденную адаптацию от жадного поглощения любой доступной информации. Трогать, нюхать, возвращаться к «маме», ощущать, слышать. Она даже позволяет ему исследовать этот мир в пределах их отсека, пока всё вокруг спит. А она в это время сидит за мониторами камер и трясётся. Она не с ним, просто потому что не может так долго находиться рядом, но и просто отпустить не может. И она всё так же бесконечно его ненавидит. Так что когда он дистанцируется, она чувствует облегчение. Он ведь совсем не достаёт её, слушая в уголке кровати продолжение религиозно-фантастического произведения и наивно веря в каждое слово. Только на вторую неделю она действительно начинает волноваться. Ну, не полноценно волноваться, просто лёгкий укол беспокойства. Точнее, он совсем её не волнует, но… Да к чёрту, блять. Он стал больше понимать, приобрёл где-то послушание, пока шлялся по тёмным коридорам, но ничего не говорил. Его умственное развитие возростало по часам, но он молчал. Иногда бубнил себе под нос, но это всё. Тогда начинала говорить она. И про свою вахту, и про утырка-брата, который в жизни добился куда больше, будучи поцелованным в задницу мамкой и папкой. Будучи наследником всего их богатства в виде трёхкомнатного дома и машины среднего класса. Ещё научила его считать. Так, просто от скуки. И теперь он мог считать бесконечно, не отвлекаясь ни на что другое, непомерно раздражая. Концентрация, разумеется, коррелирует с интеллектом, но это уже подозрительно смахивало на аутизм. — Что после миллиарда? — Спрашивает он, заглядывая в её монитор с пасьянсом. — Триллион. — А после? — Квадрильон. — А после? — Квинтильон. — А… — Слушай, может тебе чем-то себя занять, а? Послушай что-то или погуляй. Мне нужно работать. Очень. Да? Важно и вовлечено кивнул. И вернулся только через полтора дня. Она мыла его в несчастном тазу и, хоть и презирала всей душой, была рада, что вернулся. Как срущий по углам кот, которого ты подобрал на улице и не смог приучить к лотку. Как, в принципе, оно и было. Зато ласковый. Но мясо даже ласковых котов продают в лавочках за пределами столицы. — Продолжай так шляться, конечно! Если не дорожишь своей жизнью. О, даже не стоит думать и о моей, эгоистичная ты мразота. — Она вылила ковш ему на голову и тёмные волосы закрыли лицо. Уже давно стоило отстричь их. Мужчине не свойственно ходить с такими патлами. — Человеческая жизнь. Да и вообще жизнь — важнее всего, ты понял? Я – человек. — Я понял, — с готовностью кивнул. — Понял? — Понял. — Никогда мне не лги. Покладистый и сообразительный ребёнок. Бесящий и несамостоятельный. Как он выживет в большом мире без неё? Она уже не может точно сказать, сколько ей пришлось его тут прятать. «Не бойся действовать сегодня — время ограничено!» Мотивирующий лозунг, побудивший подать документы в институт, на полке ежедневно угрожал ей. Слишком много времени прошло. Она и так продлила свою вахту на неоправданно долгий срок, чтобы укрывать его… — А что ты здесь делаешь? — Он неуклюже залезает ей на колени и всматривается в мониторы, где пустые коридоры и бесконечное количество камер хранения. Тяжёлый. Сам не осознающий, насколько. А ей становится плевать даже на вес на коленях. Шприц падает из рук. А на жгуте и вовсе болт лежит… — Медитирую, — блаженно улыбается она. Это тот отдых, который она заслуживает. Всё-таки, работает одновременно на двух работах. А просыпается, когда он трясёт её за плечи, следя своими пустыми глазами. Прямо как тогда. Совсем тебе всё равно? — Просыпайся. Они идут из лифта. Что сразу выводит из оцепенения. — Прячься! — Рявкает она и скорее удаляет файлы с записями прогулок пиздюка, типичные записи зацикливает, только время изменить и остаётся. Ещё она видит, как тот скрывается в их комнате и, наученная опытом, ловко всё подменяет. Работа чистая. Ещё бы в голове не путалось. Ни шприца, ни жгута рядом не оказывается, и она, бледная и испуганная, ползает под столом, чтобы их найти. В свой отсек возвращается с полностью мокрой блузкой под халатом и лихорадочным румянцем. То, что всё прошло так гладко, было невероятным. Профессор заходил по личным делам, так что проверка не была тщательной, всего лишь назадавал вопросов, походил по кабинету и полистал контрольные журналы. Ей нельзя было так отвлекаться, а уж тем более вызывать подозрений. Она была ответственна за это чудовище. Которое, вроде как, спасло ей жизнь. — А что такое фаза-34? — Ты-то откуда о ней знаешь? Он пожимает плечами. Абсолютно её жестом. И это что-то бесповоротное. — Я же запретила тебе следить за ним, — со стоном сокрушается она, вознеся глаза и падая на кровать. С момента предпоследнего посещения профессора, он стал слишком зацикленным на его разговорах. — Я услышал это. — А должен слушать меня, если хочешь жить! Весь этот процесс: кушать, двигаться, есть. Твои любимые сэндвичи. Ты ведь получаешь от них удовольствие. — Я не знаю. Я просто ем их чаще, потому что ты чаще приносишь их. Ну, собственно, да. Именно поэтому и не дотягивал физически даже до своих пробирочных ровесников. — И не говори с таким равнодушным еблом. Это жесть жутко. Но если бы перед тобой был выбор, то что бы ты попросил? Ещё ей нравилось кое-что во всём этом. Не нужно было притворяться. — Мне без разницы. Сэндвичи. Если ты любишь такой ответ. — Я бы сказала: «если тебе доставит такой ответ». Но, в целом, да. Ты очень быстро учишься. — Она зажевала волосы, размышляя. — Ты хорошо чувствуешь моё настроение. И не умеешь лгать. Но было бы странно, будь ты похож на других мужчин. — Так что такое фаза-34? Блять, вот только сказала же… — Те, кто знают ответы на такие вопросы, долго не живут. Ты можешь есть плоды любого дерева в саду, но не с этого. Что угодно, но давай без этих плодов. — В чём тогда радость: двигаться, спать и есть? И всё? — Равнодушным тоном спросил он, но нос повесил. — Иногда ты слушаешь записи. Иногда ты лезешь не в свои дела. Ты многое не знаешь об этом мире, так что не поймёшь меня. То, что есть за пределами этих стен… — Тогда почему ты не там? — Она у меня своя. Свобода. Так что не следи больше за Профессором. Я надеюсь, ты никогда не узнаешь ответа на свой вопрос. Тебя ждёт совсем другое. Твоя судьба. Но сначала я тебя подстригу. — Что со мной будет там? Вдруг мне эта свобода не понравится. — Первое время, конечно, да. А после перевезу туда, где нет таких заводов. Где никто не знает, как вы выглядите. Ты вполне сойдёшь за человека. А лучше, где вообще нет никаких заводов, всего этого тлена. Ты видел где-нибудь ножницы? — За человека? Мне что, лгать нужно? — Знаешь… Это не так легко. А где-то будет необходимо. У меня своя жизнь здесь, но я помогу тебе с началом. В конце концов, я ответственна за твоё… Не знаю. За твоё пробуждение. Это просто нужно было сделать. И ведь она правда пытается всё рассчитать. Смену каждого, самое безопасное время… Да она, в конце концов, подговаривает даже Гоито позволить ей отвезти тела. Она отсасывает ему в подсобке и после долго давится блевотой в туалете. Она многим рискует. В конце концов, ей выводить отсюда целого ребёнка. Воу. Ребёнка. И начинается всё гладко-сладко, когда тот, не чувствуя какого-либо отвращения, забирается в тележку с такими же трупами. С теми, кто мог стать им. — Ничего не случится. Верь мне. — Говорит она, склонившись, и тянет респиратор вниз, на лицо. Сегодня конец её вахты. В лучшем случае, конец этой работы в принципе. Вряд ли она сможет продолжать тут находиться. Тележка ритмично гремит по пути, проложенному плиткой. И, всё же, когда лифт начинает спускаться, нервы подводят. Не стоило нюхать на дорожку, ой не стоило. Даже на удачу. — Чёртовы учёные Раттусы, — плюёт сторожевой внутри. Весь такой с поникшими плечами, торчащий в лифтах и коридорах каждую свою смену. Тупая охрана. — Опять со своими отходами. — Это нужно доставить по приказу Профессора. — Да? — Усмехается мужчина со своей позиции силы. Она начинает нервничать от сомнения в его вопросе, но он тут же блещет иронией: — А я и не подумал. Она отвозит партию в печи, немного расслабившись, скинув груз, а тележку забирает с собой, возвращаясь в тесную коробку. Её руки потряхивает то ли от пережитого прихода, то ли от страха перед служебной кобурой лифтёра. — Хорошо. Понял. Конец связи. — Говорит тот же и усмехается при виде неё. Мерзко. Каждая такая улыбочка отдаёт тухлятиной. Где-то там забили телёнка, у них мясо нежнее. — Почему тележка с собой? — Я же сказала: для профессора. Мне нужно на нулевой, — она поправляет воротник, лишь бы куда-то деть руки. Не лезть проверять, видно ли хоть часть конечности зверёныша. Не палиться. — Для чего? — Всё смеётся мужик. — Это разве входит в твои обязанности? — Профессор сказал подняться, на Тропосферу, — безусловный ответ. Никаких больше вариантов. — Да что ты? А на Экзосферу он не сказал? А Экзосфера — самые высшие этажи над землёй. Вот там сидит настоящее начальство. Наверное, именно туда приезжает сам Гойя. — А мне Профессор сказал вернуть тебя назад. Заткнувшись она кивает, хотя внутри всё лопается от напряжения. Что-то немного идёт не так. Пробел во всей этой истории — она не знала, что Профессор будет находиться здесь. Она не помнила. Она не учла изменения его расписания. А Профессор всегда забирается в голову неведомыми путями. Не такой уж она хороший работник, оказалось… На такая уж ответственная мама. Нужно действовать быстрее, пока её не досмотрели. Рисковать, бороться до последнего. Она истерично кидается на лифтёра, останавливая коробку беспорядочным нажатием кнопок, что точно она умеет хорошо, и пытаясь повалить мужчину вниз. — Тупая ты сука! Я так и знал! Охранник быстренько заламывает ей руки, но она, смехотворно, блять, продолжает бороться за жизнь какой-то тупой игрушки с пустыми глазами. И у неё выходит приложить мужика головой о пол, пока между её кишок не пролетает металл. Рассказ краткий и комичный. Пуля даже стенки лифта пробивает, не то что её изнемождённое тело. Которое пусто оседает на мужчину, а тот его тут же брезгливо откидывает. — Ещё и агрессивная. Заразила меня своим сучьим бешенством. Через кровь. По-любому. Профессор никогда не брал в команду кого попало, только лучшие сотрудники. Самые верные. А тут, видимо, воровка. Шалава. Воровать у Государства. У нашего гордого и несгибаемого Экзекура. Баба отделалась очень просто, с подачи его щедрой руки. Мужчина откинул дулом пистолета тряпье на тележке. Внутри оказалась гора сваленного грязного белья. Но никогда всё не было так просто. Он вывез телегу из лифта на нижнем этаже, Внутреннем ядре, и одним толчком ноги опрокинул на пол. А оттуда среди кучи дохлятины высунулся недоразвитый милес. — Охуеть. Профессор выразился лаконичнее: — Удивительно. Милес смотрел на них этим своим выражением аля «нихуя». Но он был одет, чист, сыт. Что ещё хуже — с признаками понимания на лице. Но не переживал. И не беспокоился даже когда увидел тело матери и вязкую лужицу красного джема под ним. Он не чувствовал ничего плохого. Было спокойно, ведь встретил Профессора. Ведь мама говорила про него хорошо всегда. Это был великий человек, который любит растения. — Нам в одном направлении, мальчик, — протянул руку старый Профессор, сердечно улыбаясь и хватая его большой тёплой ладонью. Это пророчило ему что-то хорошее. Он не знал ещё что, но чувствовал это.