эпидемия птичьего гриппа

Жестянной пропеллер флюгера грохочет, скрипит, проворачиваясь. Бьётся в агонии. Навечно с тобой. Вечно — это типа…? Приговор пожизненный и даже больше. Бессрочно, да. И даже во сне, когда ты ни жив, ни мёртв. Линкольна подбрасывает в койке и вот ему снова где-то около сорока. Жёсткие, ледяные руки, будто оцинкованная сталь, тормошат его плечи. Не только руки: Оана вся с покрытием, но без коррозии. В темноте невозможно определить лицо, но, очевидно, это она. — Линкольн, блять. В порядок его, что ли, приведи, — со всех сторон одновременно наваливаются рушащиеся стены голосом Исаака. Знакомый чересчур, пропитанный взрослой надломленной хрипцой, но с чисто пацанским вызовом, дерзостью. Мальчишка вечно больной: сопливый и со срывами в кашель. Реально ли происходящее? Оана продолжает пытку: грубо поправляет на теле Линкольна ночную рубашку, сдёргивает на пол одеяло, словно наступило время личного досмотра. Волосы он поправлять ей не даёт, слепо отводя руки. Заминку Оана прочитывает, принимает, не настаивает, тут же неестественно мягко помогает подняться с пружинистой койки. Он же здесь не больные колени лечил, ей-богу. — Я не пойду. — О-о-о, калека, у тебя тут выбора ваще ноль, — говорит Исаак. Наверняка, теперь вся его кожа забита этими оккультно-фриковыми пятнами. Наверняка, теперь он ещё более сумасшедший, так что встретить его здесь – совсем неудивительно. Хотя на самом деле наступила весна. Увидеть её, настоящую, а не в виде маленьких островков в заложниках каменных плит, было бы неплохо. Отвык, наверное, уж от настоящего? Живого, которое, возможно, ещё пока существует. Кровать напротив оживает, оттуда на Линкольна рваными брызгами, как из плюющихся кранов в ванной комнате, падают вопросы соседа по палате. Из освещения — два окошка метр на половину прям под потолком, а его тут будто сами тени утащить пытаются. – Не ходи с этими. Тебя это убьёт, сам знаешь. Не поддавайся проклятиям, молись. – Советует дед, с которым Линкольн провёл уже столько времени, что, можно сказать, начал принимать во внимание его слова. — Нашёл новых друзей? — Язвительно спрашивает Исаак, прыскает, почти ржёт. — Иди нахуй, старый. Друзьям не лгут. А за стенами старик имел свою чайную лавку. Вне этих стен бы никогда не столкнулись; просто ненавижу травку. Травяной бизнес имел успех только по началу, до появления "крыши" и тех, от кого она должна бы защищать. Потом на деда упала мания, вдохновение для писем в областной Минобр о нелегальной деятельности соседа. Водит домой чужих деток, учительской лицензии не имеет. Много всего. Кончилось забавным обращением в сам Отдел внутренней безопасности: кажется в голове моей жены инопланетные паразиты. Но без паники: я со всем уже разобрался. Ну, для неё кончилось. Для дедка только началось. Премии так и не выписали. Хотя, вроде бы, и на благо человечества. — Это грёбанное похищение, твою мать! — Срывается Исаак, хлопая по щекам, обращая на себя внимание, в котором ощущал с самого детства бесконечную потребность. Других причин нет: мальчишка засранец просто так, а Линкольн вполне может себя контролировать. Он же в порядке. Это с ними что-то не так. Ребята не понимают, что эти замки и задвижки тут никому не по силам. Даже достать что-то сквозь них можно только через одного сговорчивого санитара. А такой здесь с 8:00 до 21:30 третьего числа, затем с 21:00 до 8:30 пятого, но после ночной всегда уходит пораньше в среднем минут на двадцать, затем седьмого… — Линк, не заставляй меня сомневаться в целостности твоего чердака. Или я внатуре кину тебя здесь подыхать. А сегодня смена санитара-пепельницы, не позволяющего постояльцам курить даже во дворике. Привычно молчаливая Оана перехватывает закинутую на свои сильные плечи руку начальника. А он и рад неизменности в своих людях, отсутствию комментариев по поводу его ватных ног. Правда-правда. Это вечерняя доза не даёт выразить полноценно. А ему всегда кладут на язык побольше, когда начинает нервничать. Караулящему на посту медбрату Линкольн вполне дружелюбно кивает: «до свидания, Томми». Томас проглатывает ядовитую слюну нервно и поспешно захлопывает за ними толстенную дверь с внутренней стороны, не желая никаких последущих свиданий. Сколькие хотели бы продолжить видеть здесь Линкольна Айнауди? Скольких это знание обезопашивает? Но, очевидно, не подчинённых, которым извилин всегда явно недоставало. С их последней встречи всего прошло около пары месяцев. Чуть-чуть побольше, быть может. Уже заскучали? — Расслабься, Коналл тебя тоже встречает. — Коналл? Но… — Да, она — всё. В голове выстраивается: «Всё» — это «Коналл Вега — ни капли в рот, ни сантиметра...»? Это который час без загулов и пьяных выходок? Будто только что придумал. Сам себе не верит. Давно уже. А в тусклом свете салона авто видит её. Со здоровым цветом кожи, беспорядочными кудрявыми волосами, здоровыми и яркими. И с толстенной сигаретой в зубах – всегда без кнопок. Принимая так, как оно есть. Линкольн ярко помнит, как выглядят в её губах здоровенные Вульнусовские сигары. Разошлись паршиво. Линкольн со всеми так, чтобы попасть сюда. Но девчонка скалится начальнику примирительно, без капли обид. — Шеф, похерел ты за год. Ну, приоденемся перед встречей, что скажешь? Приведём тебя в заебок. Захватила даже твою распиздатую расчёску. Ну, пришлось, когда твоя аренда загнулась, и всё такое… Только не начинай: я ей не пользовалась. Вот дерьмо, обалдело думает он. А ещё жуть как хочется воды. — Да чё ты тянешь?! – Исаак нетерпеливо бьёт по приборной панели ладонью и ёрзает. Он всегда бесконечно нервный, вызывающе борзый. – Ну и Бошка наша собирается тебя... Имеет на тебя планы, – Коналл добивает. Ого, а с каких это пор Пеликан — теперь и ваша «Башка», девочка? — Вот на меня так не смотри! Она сама нас в свой штат втянула, шеф! Никто не виноват, что ты — магнит для ебучих безумцев. Они с исключительным идиотизмом закрывают глаза на глотающую пыль Пайтосскую лечебницу для душевнобольных преступников. И чисто ради справедливости, около сорока процентов преступников душевнобольными не являлось. Процентное содержание учитывало персонал. Дурацкий пропеллер всё надоедает фоном, от него привычно болит голова. Благослови Бог, МКБ-13 с новыми нормами, и учитывающим современные мутации, и не отказавшимся от смешанного тревожного и депрессивного расстройства. От параноидального тоже. Во имя антидепрессантов-седатиков и санитаров с неконтролируемыми приступами агрессии, еле ослабляемыми жаждой срубить бабок и бесконечно слушать результаты футбольного плей-оффа: полуфинал, четвертьфинал, одна восьмая финала... В их стране медикам всегда платили не очень. Да и вообще с системой не очень. Содержимое этой тяжёлой машины данная несправедливость как-то обошла. — От тебя пахнет нервозом, начальник, — констатирует Оана с неизменным акцентом, хотя её лицо не отражает никакой обеспокоенности о нём. Сколько бы она не жила в этой стране, акцент не вытравить. Такая вот она упёртая. Сколько бы лет со дня знакомства не утекло, она никогда к нему не привяжется. – Это плохо для дела. — Малышка, если столько времени курортничать от адекватных людей и ценных бумажек, то и не такую побочку словить можно! — Коналл громко смеётся, смакуя собственную шутку, примеряя на себя эту «адекватность». Коналл вообще любит называть широкоплечую и хмурую Оану «малышка», как и прелестным малышом Исаака, поджерживающего её в полуистеричном припадке смеха, как и себя адекватной. — Время стать богатыми, шеф! Ещё богаче, чем есть, если точнее... А если ещё точнее: чем был. Но уже можешь выкидывать все припрятанные сигареты. Как и его, Линкольна Айнауди, долгоиграющее и неподсыхающее дерьмо, шефом. Сомнительно щурится он, неверяще. Принимает из рук Оаны чистую одежду, удобную одежду и безусловно дорогую. Его одежду, но не ту, в которой он сюда приехал. Значит, срок договора аренды и правда истёк. Где сейчас всё его барахло? Где его юрист? Лечащий врач то понятно где… Коналл подгоняет. Она хочет как можно быстрее перестать видеть на заторможенном члене команды этот унизительный прикид, а на голове гнездо. Поскорее вернуть его образ высокомерного кренделя с причёсанными бровями, ногтями по линейке и блестящими ботинками, с которых можно жрать. Да хотя бы просто с волосами распутанными. Линкольн не читает мысли, Коналл и сама активно транслирует их для всех желающих. В конце добавляет: «позвольте мне немного покомандовать вами, гауптман, сэр». — Достаточно. Я больше не часть этого. — Года дают о себе знать? Ты, кажется, вообще не врубаешься, что происходит. – Это Исаак сбивает все подпорки у мостов, и Линкольн искренне не знает, как можно оставаться живым с таким поганым языком. А после двадцати и правда летят, скоро и сам оценишь. — У тебя время прийти в себя до… — Вега смотрит в зеркало заднего вида, дабы уловить выражение его лица. Находит ли она там то, что ожидает? — …выхода из самолёта. Летим почти к границам. Как тебе? Будет пару часиков на оттянуться. Не удивлюсь, если Пеликан лично явится, чтобы встретить тебя. Тебя! Точно не удержится. Уверена, она уже подмывается. Линкольн не до конца всё понимает и принимает, пока не отошёл. Но есть профессионализм, руки помнят, и стремление к систематизации, управлению и осведомлённости не отсидишь даже в коробке. — Что за дело? — Это завтра. До вылета нам с малышкой О надо решить пару дел в городе, там-сям, туда-сюда. Сначала я выброшу вас у нашего сладенького пиздюка. Да, мелкий прелестный говнюк Айнауди-младший? Мелкому недавно как раз стукнула двадцадка, а Линкольн не смог поздравить. Он не вспомнил бы даже если захотел. Чё-ёрт… Но если речь действительно о годе отсутствия, то это уже двадцать один… — Какое сегодня число? — Это пиздец, — вздыхает на переднем Исаак, прикладываясь к стеклу виском. Пару раз. Ощутимо. Мальчишка старательный даже в причинении вреда самому себе: ни сантиметра чистой кожи ниже подбородка. — Если что: две тысщи четвёртый год Нового времени, окей? Не пизди хотя бы при ней эту свою шизу. Характер воздыханий и поддёвок не меняется, даже когда Исаак принимает его скромную компанию на своей территории. Спустя час сорок две минуты со всеми остановками на отблеваться. Остаётся только порадоваться, что ребёнок живёт неплохо и явно не огорчается из-за отсутствия открыток с ушастым щенком, футбольным мячом и Феррари. У Исаака, только поглядите, плита с электроподжигом, подставка для ножей с наполнителем и транслятор со множеством каналов. А уж они, эти взрослые игрушки, сейчас есть далеко не у каждого. У Исаака совершенно чистая, сверкающая поверхность неиспользуемой плиты, тупые ножи и потерянный контроллер от этого самого передатчика. Всё это, облегчающее жизнь, несомненно, хрустящее. Наверняка, среди всего этого хлама он чувствует себя лучше. — Не припомню, чтобы учил тебя таким образом встречать гостей. И, конечно, это не о радушии, на которое этот человек рассчитан не был. С такими словами Линкольн цепляет глазами грязную пластмассовую посуду и контейнеры из-под доставки, замызганный пол, по которому ходят подошвой со всеми уличными отходами. Отдельный разговор — бардак у собачьей миски, раскиданные по дивану подушки, местами надкушенные. Носки, одежда, полотенца. Там всё. Можно потеряться самому. — Не припомню, чтобы ты вообще хоть чему-то меня учил. Со всем уважением Исаак возводит пред невозмутимым ликом фак и, надо же, стряхивает лишнее с дивана, определяя ему место на сегодня. Обеими руками делает приглашающий жест с поклоном. А Линкольн брезгливо поджимает губы и проводит внутреннюю борьбу, прежде чем обессиленно, но благородно опуститься. Он сможет это контролировать. Хотя бы сегодня. Сил реагировать не осталось. Повезло более-менее отойти от препаратов (читайте: выблевать весь их остаток), но слабость обосновалась на неопределённый срок и никуда не собиралась. — За исключением всего этого недоразумения… У тебя миленькая такая квартирка. Я и не знал, что ты устроился где-то, — Линкольн вкрадчиво и вежливо отчеканивает, как этого требуют манеры, хотя язык ощущается куском смоченной губки. Покончив с любезностями, щёлкнув пальцами, напоминает: — Почему же я, интересно, думал, что ты живёшь в студенческом общежитии…? Ц, точно, ненадёжный источник. Малец самодовольно закидывает назад чёрную чёлку и, разводя руки, не выглядит раскушенным и уязвлённым. — Какая, за хер, разница? Ты свалил. Всё время сваливаешь. Так что не должен диктовать мне свою праповеднически-моралистически-бумерскую хуйню. Ну, ты понял. — Исаак делает такой оборот кисти, который должен «договорить» за него. Ответом Линкольн откидывается на спику дивана, запрокидывает голову и прикрывает глаза, чтобы хотя бы один не дёргался. А так, дохлый номер, не сможет спать здесь. И точно не в самолёте. Выход за зону турбулентности — безумный трип поглотит, пережуёт и так просто уже не выплюнет. Линкольну так хочется домой, которого у него нет. У Исаака в лофте, конечно же, есть целых две лишних комнаты: та, которая его, и та, что для собаки. С одинаковой процентной вероятностью Линкольн не хотел бы оказаться ни в одной из них. — Есть закурить? — Свои заимей. Огроменный пёс какой-то опасной породы, крутящийся поблизости, вдруг осмеливается ткнуться новому человеку в колени, так что Линкольну приходится брезгливо дёрнуть ногой, дабы его отогнать. И пёс поджимает уши и скулит. Некупированный, невоспитанный. Слабый. Исаак закуривает сам, делает затяжку, но не предлагает и не делится. Однако Линкольн и так чувствует, как суррогатный табак забивает дыхалку, першит в горле и тяжело оседает внутри. А может долгим был перерыв. И, так уж, не стоило, быть может, снова начинать? Ты подумай об этом. — Мне не хотелось повторения той самой истории. Надеялся, что ты понял. — О, да, блять, отлично пойму, если ты мне хоть что-то про эту засратую историю расскажешь, старикан. Пёс высовывает язык и шумно дышит, найдя приют у своего хозяина, поддавшись его беспокойным рукам. А зачем нужна подобная собака, не рассчитанная ни на защиту, ни на выслеживание? – Чё, скучал по мне, ублюдок, – Спрашивает Исаак, а сигарета в его рту ходит так, будто прямо сейчас готова сорваться и подпалить короткую шерсть зверюги. Тот, совсем не похожий на своего хозяина, утвердительно гавкает, скулит, а у Линкольна в голове лопается сосуд паутинной оболочки. — Исаак. — Моё имя Ай-зек. — Я договорился за тебя. Для тебя достаточно было явиться, посмотреть, поучиться, а не вникать в истории. Как в детстве Пуё предрекала: «не трогай, Айзек, он будет ругаться». Это куда проще, чем объяснять. Объяснять принцип действия и технику безопасности при использовании пистолета. Объяснять все плюсы получения образования и отсутствие этих плюсов в их пренеприятнейшем случае. — Просиживать жопу с задротами и графьями… Так свою драгоценную жизнь ещё не просирал. — У тебя весьма много сведений для того, кто с этим не сталкивался. — Ага… Думаешь я таких не видел? Лощёных говнюков, которые своими руками не заработали ни монеты. Которые ненавидят тебя только за то, откуда высран и какими родителями, когда сами… Да и для чего мне? Я охуенно зарабатываю и без образования. Сам. — Иса-ак… — Меня зовут Айзек, старик. Я тебе в последний раз говорю. Исаак касается пальцами кабуры пистолета, будто сможет его напугать. Детские замашки. Что-то Линкольн подраспустился, позабыл, что со всеми стоит говорить на их языке. Он почти открывает рот, чтобы начать эту отповедь, но тут же захлопывает обратно, жмурясь и сжимая в пальцах ткань брюк. — Блять, Линк, может обойдёмся без этой хуеты… Раскрытая ладонь поднимается, предварительно с трудом разжавшись, побуждая заткнуть поганый рот. Всё это – не необходимость, да и Линкольн не любитель потрепаться, но детей же нужно воспитывать чем-то помимо кулаков. Исаак закатывает глаза, шустро поднимается и цепляет пса за ошейник. — Даже видеть тебя не хочу в таком... Ты, блять, жалкий. Мы с ним, — мальчишка показывает пальцем на себя и своего наверняка единственного друга, — не готовы к этой твоей… К вот этому дерьму. — Откроешь окно? — Изволь-ка сам. Ваше без рук, блять, что ли? Адьос, – сопровождаемое шарканьем когтей по полу. Где вообще он умудрился этого пса Исааку достать? И Линкольн точно помнил, как привёл себя в порядок в загаженной ванной, стараясь лишний раз ничего не касаться, но совсем не заметил, как прошёл трёхчасовой перелёт. С севера, прямо в лоб, шла туча и несла с собой холодный дождь. Леди-Пеликан и правда приезжает. На огромной дорогущей тачке и с толпой охранников. Посреди вечернего аэропорта она — глава отморозков нёрдлиха, встречает всех их. Честный человек моргнул. Так Линкольн и узнаёт, что и Марк Вальдес теперь работает в этой милой конторке. — Удивлён, что ты вернулся. Я думал, что ты, Айнауди, как божий сын пожертвовал собой ради всех нас. В какой-то момент Линкольн пожалеет, что собрал вокруг себя столько язвительных нарциссов. Но сейчас немного даже рад этого человека видеть. Не так сильно, чтобы поощрять подобные комментарии. Повезло Вальдесу, что внимание соскальзывает, а Линкольн тупо шарит глазами вокруг. По растянувшимся по плоской поверхности лужам, зеркалящим небо. Будто они все уже стоят там. Предчувствие дерьмовое и мысль: «бежать-бежать-бежать». Но ботинки весом почти в килограмм прижимают к земле. Соседний внутренний голос не даёт пошевелить даже руками. Пальцы нервно подрагивают, лицо Линкольна несколько раз неритмично моргает и жмурится, чтобы прошло. Бросает взгляд на Коналл, ища молчаливую поддержку. Но та вперивается широкими зрачками в Марка и ведёт, ведёт глазами по его тонкой, почти по-женски лёгкой, фигуре намеренно отвращённо. Грязно. Жадно, в конце концов. И, наконец, Пеликан, статная, ослепительная, никогда не уставшая, покидает машину, наверняка, решив свои чрезвычайно срочные неотложные дела. Или давая свыкнуться с вербовкой человека Айнауди. Сделаем вид, будто вы не подмяли под себя и всех остальных. Вот и очень собой довольная выпархивает из открытой своим полутораметровым телохранителем двери. Говорят, здоровяк хорошо разминает плечи. Это имеет смысл. Она останавливается напротив Линкольна. Невысокая и худая, с узкими тонкими плечами, породистой горбинкой на носу. Вместе с тем в строгом костюме, чуть игривом настроении, но с настойчивым взглядом. Он чувствует, как последний тянет его колени к земле. Этому так сложно сопротивляться… — Как чудно, что вы решили навестить меня. Это был долгий отпуск, не правда ли, Герр Айнауди? — Прошу прощения за задержку. — Брось. Не ты же пилот самолёта. А ему мы подарим сегодня жизнь, верно? Хотя она безусловно понимает, что тот подразумевал. Ещё Пеликан видит, что на флирт ресурса нету. Так уснуть и не смог. Ни утром, ни в самолёте, как и планировал. Просчитал всё. Она уважительно пожимает руки женщин, протянутые первыми. Исаак же фыркает ежом в её сторону, этот наглый отросток всей бесшабашности Айнауди. — Видимо, малыш Айнауди хочет пойти пешком, — веселится Коналл, пытаясь скрыть свою нервозность от встречи с бывшим. Хотя кто знает, чего ей на самом деле хотелось: шотовый заход или просто из горлышка. — Мальчики… Совсем скоро он это перерастёт, — благосклонничает босс, показывая свои красивые дорогие зубы и обрывая попытку Линкольна извиниться за свои косячные навыки воспитания. Ей он выражает всё своё уважение, но лезет за Исааком, которого следовало научить манерам, правилам общения с таким человеком. Босс, опять же, вольность позволяет, сохраняя терпение. Нужна тишина и передышка, прежде чем настроиться на её громкий и властный голос с азартной поволокой, отбивающийся от почти полностью стеклянных стен: — То, что достали для меня ребята, — нечто невообразимое... – Неторопливо и ладно начинает леди-Пеликан. Видимо, Линкольн должен задаться вопросом «что же это?». Пока хотелось только затянуться. Табака. Хорошего. Виргиния минус добавки, ароматизаторы и увлажнители, если хочется понежнее и романтик, Кентукки с крепостью экстра стронг — если день говно и надо жёстко и до першения. — Этот красивый кейс, Айнауди, красивый, недоступный… — Своими острыми пальцами она очерчивает его углы, останавливается на замках и красноречиво поднимает взгляд в его сторону. Исаак рядом прокашливается, Коналл пихает мальчишку под столом ногой, да так, что грохочет. Оана стоит совсем недалеко, за спиной, сложив на груди руки и контролируя всех с высоты своего немалого роста. А Линкольн рад бы был, но совсем не в настроении поддерживать свою шефиню. Он едва отслеживает движения её и своих ребят, ведь, забывшись, открыто оценивает обстановку. Окна позади неё, третий этаж, только одна дверь на выход. Коридор охраной не затыкан: Пеликан совсем не труслива. Что никак не говорит о неосторожности. В волшебном кейсе может оказаться и пушка. Ведь Линкольн Айнауди явно нагрешил, обнаглев и свернув с радаров. Как выяснилось, радары не сошли с него. Дали передых. Босс с лёгкой руки позволила. Захотела — вернула. Своевольная, красивая и дорогая. Ненадёжная. Как развитая страна на коралле, куда все хотят, но на которую ни у кого не хватит. У него тем более. Даже с учётом всех тех лет, что они друг друга знают. Чуть больше двадцати, кажется. Числам теперь тоже верить противопоказано. — Но ещё и очень ценный, — важно, а что самое главное, эффектно, заканчивает она, щёлкнув замками. Там его душа, вероятно. А эти предварительные игры каждый раз немного утомляли и раздражали. Опять же, при всем уважении. — Эти ребята прямо-таки мои рабочие пчёлки. Ты очень многому их научил, Айнауди. — От своего игривого тона не отказывается. Не так просто. Вероятно, последний её привлекательный любовник уже покинул нас. – За это я готова простить вам многое. На пятый-седьмой день жизни при тёплой погоде матка спаривается с трутнем. А полное и нормальное оплодотворение достигается только при спаривании с шестью. Условие такое, что каждый погибает после. – Где Дуайт? – Брать небольшой перерыв – не только твоя привилегия. Слегка разочарованно, но трезво расценив состояние кадра, она продолжает мысль: — Внутри. Самое важное внутри. Если ты захочешь, я предоставлю тебе подробности, разрешу даже кое-что почитать, но это лишнее. — И всё же. Все из них способны размениваться минимумом информации в экстренных ситуациях. А ребятам даже на руку не знать некоторых вещей, творящихся в верхушке. Снимает эта консервативная партейка несовешеннолетних или нет. В тот раз, первый и последний, избыток малость помешал делу, и ребята случайно одного оттуда пришибли. Заскочили-то они совсем не к праздному чму, а его коллеге. До этого сотрудничали с последним, вроде, нормально, а тут наводку третьим лицам дал на один из их складов. Пусть точка и была лишь торговой, показательной, а всё равно обидно. Понимаю, под этим делом язык за зубами вообще не держится, но лишу тебя этой проблемы. Личинки серых мясных мух любят полакомиться мягкими тканями. Короче говоря, с двумя трупами больших людей некрасиво получилось, и, оказалось, ребят нужно посвящать не во всё, чтобы не решали, какая свинья жизни заслуживает. Однако, лично Линкольну, как старшему, необходимы детали. Они пусть и складывались порой в самые причудливые сюжеты, зато доверяли печальные исходы, которых можно было избежать. Как гнать 304 милли в час, но с подушкой безопасности и не забыв нацепить ремень. — Во-первых, я полностью возьму на себя расходы. Ух, это уже было серьёзно. — Хочу Джавелин, — резво выдвинула Коналл, не упуская шанса. — Надеюсь, ты найдёшь полтора ляма, — саркастично заметил Марк. И эта терпеливая женщина пока им всё это позволяла. — Ну-ну, Марк. Я постараюсь дать вам очень хороший материал. Это не такая уж нелепая просьба, учитывая местоположение товара. — А вот эти слова уже конкретно заставили напрячься. — Но для начала: что вы вообще знаете об Экзекуре? Полное дерьмо! Жирная задница, из которой не выбраться, Линкольн, ты это понимаешь? А вот и не угадал: — Нацисты и опыты. Мутанты, мать их! Говорят, ещё и людоеды. Понятно, что выходят за свои крохотные территории, кушать больше нечего. — Ты, Айзек, забываешь про несколько мелочей. Ты прав, Экзекур не велик, но он обладает огромной мощью. Родственные структуры в политике, близкородственные браки и клановые системы — костяк скрепления общества. Очень сплочённый народ. А право и религия — часть единого комплекса институтов, что также о многом должно вам сказать. И, как ты говоришь, о «мутантах»: из-за изобретений Гойи не только развязалась Песчаная война, но это и крах валюты в… Поток информации прервала раздражённая Коналл: — Господи, Вальдес! Завались уже. Все мы знаем про эту войну. — За это я тебя и люблю, Марк, — контрастно преумилительно воркует босс, наслаждаясь, видать, каждым его словом. Линкольн же молча впитывал, внося информацию в голову. Сворачивать некуда. Разумеется, слышал о взводах пробирочных милесов в общих чертах, но наиважнейшие детали звучали как глупая байка вояк. Они идут одной стеной и падают. Падают и падают, но за их спинами всегда появляются новые. Бесконечное количество. Всё перешитое в анекдоты с авторскими выдумками каждого пересказчика. — Прошу, продолжай, — просит Пеликан. — Под видом миротворцев милесы Экзекура высадились на берегах Кустодии. Кура и Кустодия — великий союз, но наши воины пока опасаются пересекать границу. Тем не менее, путь враги держат сюда. Даже с нашей помощью Кустодия, да и вообще весь Магнам Юнионем, долго не протянут. Сапогами по светским ценностям. А то, на что обычные солдаты тратят десятки лет, милесы делают за месяцы. — Давно Вас волнуют политические вопросы? — Айнауди! Меня оскорбляет, как хорошо ты меня знаешь. — Однако, судя по всему, из стазиса меня вытянули именно за этим. — Совсем скоро проект Киёцугу Гойи свернут. Очень жаль. — Она состроила скорбное выражение лица и собрав все бумажки передала кейс кому-то из своих. Третьему мизинцу очередной левой. Многорукая богиня. — Перед этим мне хотелось бы заполучить пару экземпляров знаменитого биологического оружия. Не только мне, но это не важно. Их раскупили ещё до того, как они появились в нашем каталоге. Всё серьезно. Ну конечно, оружие — специализация. Засекреченные военные разработки пограничных стран, отравляющие вещества самого разнообразного действия… Не так важно, какая будет формулировка, не важно, что под «биологическим оружием» принимаются не микроорганизмы. Живые, вроде как, существа их любимого макромирка. — «Свернут»? — Не удержал интереса к деликатному определению. Как когда она говорит «сделайте что-то», «решите проблему», что, разумеется, подразумевает под собой человеческие смерти. И помирает два политика. Босс недовольна, кровушки отхлёбывают внутри компании. — Всех их прикончат. Как больных собак. — Исаак направил на него два указательных пальца и спустил курок. — Убийство полицейской собаки несёт за собой куда больше последствий. — Она, видимо, оценила участливость, прорезающуюся в его холодном лице: — хорошо, что ты согласен, Айнауди. Потому что всё равно придётся. — Уточню: вы хотите сказать, есть многолетний проект, на который главы Экзекура тратили миллиарды, и который собираются свернуть посредством утилизации своего продукта. — С иронией произнёс Линкольн. — Интересно. Но вы продолжайте. Может, он что-то опускает? В вопросах, касаемо работы, это исключено, но… — Подмечай детали чуть аккуратнее, Айнауди. Детали, которые не имеют роли в нашей истории. Разумеется, они казнят только часть своих верных собачек. Большую часть. Знаешь почему? А на кону заключение мира и принятие их закрытой сраной республики на отшибе в ряды Магнам Юнионем, да ещё и получат часть территорий. Станут большими важными ребятами с поддержкой. Это — проблема мира, который ещё не знает об их готовности идти на такой шаг. Наша — их нынешняя уязвимость. — Она одним движением подбородка позволила вспомнить о содержимом кейса, который до этого будто бы была готова оттрахать. Проблема мира, но не их. Незначительные детали. Кто-то из них ведь родился, а Песчаная война уже шла. Её отсутствие — что-то невозможное. Членство в Юнионем, уважение? Какая дебильная цель для такого мощного злодея. А они тут решили, что сам Бог велел делать деньги на всей этой заварушке. — И люди Экзекура одобрят их убийство? Тех, кто защищал их. Это слегка неэтично. — Одобрит ли мир устранение безжалостных убийц? До пятидесяти праведников недостанет пятерых, Айнауди. — А ведь уже сорок пять. Та самая часть полицейских собачек? Она вежливо и скромно улыбнулась. — О, Линкольн. Если они кого и оставят, то только самых лучших. Твои праведники, если повёзет, останутся вычищать минные поля.