эпидемия птичьего гриппа

Это излишек и ненадобность. Сам мозговой центр – рудимент, обречённый на медленное гниение. Не получая ответов раньше, их не найдётся для тебя и сейчас, как цена у твоих неправильных вопросов. Учись слушать кого-то кроме себя, быть кем-то кроме себя и благословишься непререкаемым послушаением. И если босс сказала тебе сидеть, ты спросишь её "как долго?" и забудешь даже про нужду.  Её взгляда сложно не бояться хотя бы потому, что немногие, стойкие, под ним прогнулись, а оставшиеся теперь частями по помойкам. Она такими глазами всё про всех видит, и знает даже то, чего ей не рассказали. Она дёрнет ими, и первый, оказавшийся к тебе ближе, уже пустит в тебя свою к ней преданность.  Линкольн и сам был из их числа – как инстанцией первой, так и последней. Наготове когти. По колено ползал в крови, требухе, путался в кишках. Это дерьмо давно проникло в него через поры. Она, вроде как, вдохнула в него свою видимость жизни, как в кусок глины, и вольна была пустить на что-то вроде посуды.  Говорили, у гангстеров не бывает отпуска.  – Линкольн! Линкольн! – Домашний телефон у отца ещё из той эпохи, когда звонивших связывали между собой специальные сотрудники. Его не то чтобы плохо слышно, но ответа, кажется, тот вообще никакого не получал.  – Да, я слушаю.  – Приезжай ко мне сегодня, слышишь? Я жду тебя сегодня! – Я понял – Ты приедешь? Линкольн? Приезжай, давно пора. Ты только сегодня, чтобы потом не хоронить. Ты слышишь меня? Трубка падает в свою люльку, пока Линкольн раздражённо трёт чувствительную кожу вокруг глаз. Последнее время он постоянно спит. Будто аллергическое воспаление на отдых.  Он чувствует, что делает что-то не так или уже сделал. Когда такое происходит, ты, по будто бы вселенскому правилу, возвращаешься к точке отсчёта: Линкольн приезжает домой, потому что больше некуда, уже в понедельник. Когда приезжает, разумеется на такси за переплату, отец весь жёлтый, а дом разваливается.  Тряслись руки, твёрдые, но отжившие. Правая, в частности. Раздробленное лет десять назад колено постоянно ныло. Внутри дома откуда-то дуло, даже если он закрывал все окна. Он открывал их снова: сквозняки были переносимее вони.  Отца забрали в больницу, проводили операцию, переливали кровь. Отец трогался умом и гадил в подгузник. Было отцу всего около шестидесяти пяти. Линкольн вспомнил это, только заглянув в его документы, в поисках которых чуть и сам не потерялся в этом мусоре.  Какой-то сраный анекдот, подумал Линкольн.  – Мы, по-твоему, в сраном анекдоте, Линкольн? – Раздражена, ни намёка на былую благосклонность. Раздражена, но собрана, будто была всегда готова так величаво задирать в его сторону голову. «Ты делаешь недостаточно». Та их поездочка закончилась далеко не так, как она того ожидала. Это было скорее полным провалом, чем подрывом репутации.  – Йоу, Линк, купился на пальцы в заднице? А мальчик то умер. – Печально склонил шею Ду, хотя на губах у него вечно играла эта улыбка. Кажется, с «мальчиком» тот был на одной ветке.  Мальчик умер – вспомнил Линкольн, сидя в больнице, где лежал отец, за тысячу километров от места, где это произошло. Сюда ему приходилось добираться на автобусе от остановки, удалённость которой от дома вызывала у него новый приступ болей. Вероятно, ещё несколько эдаких заходов, и он совсем не сможет ходить. Ну и хорошо.  Кажется, пуля между глаз. И вся та канитель, шедшая вслед за этим. Он не был способен выдерживать такое давление толчков говна. Его внутренний дуршлаг принимал лишь обмывки в резервуар глухой слепоты. Не нужно браться, если ты изначально недостаточно хорош для этой работы. А в самом деле он и не просил. Теперь детская безвкусная жвачка. Плюй или проглатывай. Но как это обычно бывает: глаза в глаза, дыхание ускоряется. От этой любви уже не убежать. Коналл не могла бы с точностью объяснить, что тогда видела. Образы и звуки, которые вряд ли существовали в этой стране. Бесполезно даже пытаться передать их содержание, потому что беззаконный, кощунственный ужас, немыслимая мерзость и моральный смрад исходили буквально из любого мозгового импульса. Таких слов, сидя напротив величественной леди Пеликан, она бы не подобрала и хорошо подумав.  Сказала слова: просто первобытный страх, босс. Скрыла чувство: в центре которого зрела необходимость позаботиться о Марке. Ни о ком другом, как бы много времени вместе они не проводили.  Ещё Коналл помнила, как оно остывало.  Могли ли та повёрнутая на вере мамаша Марка представить, какой демон в итоге будет крутиться рядом с ним? Но стоило Коналл нащупать его тело, содрогающееся от конвульсий, как отпустило.  Был у Коналл однажды один дружок-травокур и... А, быть может, был совсем не у неё? Но тот, который так ловко подкидывал за стойкой лёд – тот точно был, и он... Что же он? Что она вообще хотела сказать? Она тогда пялилась на Марка, все они были в одной лодке с этими убииственными пацанами-солдатиками, и не могла вспомнить хоть что-то помимо сухих фактов из собственной жизни. Сейчас оно к ней как-то подгребало, а всё новое сносило волнами.  Что Коналл могла бы сказать про себя при приёме на эту работу? Она чертовски одинока. А кто нет? Но даже такая жизнь здесь имела смысл. У неё с детства, вообще-то, не было никого, кроме родителей и двух старших братьев. Если подумать лучше, то, кажется, кроме отца никого близкого и не было совсем, особенно, когда оба брата пошли на войну, один за другим. Мама с папой много работали, как и все чужие мамопапы. Коналл никогда точно не знала, чем занималась её мать. Но уже тогда поняла: работа не обязательно должна доставлять удовольствие. Так получалось у всех. И ты обязательно создашь свою правильную ячейку общества.  У каждой, по возможности, условия одни и те же. В школах всё так же не хватало учителей и парты немного пошатывались. Один и тот же дым в городах, один и тот же пепел. Есть газеты элитные, есть для рабочих. И хотя она не была с этим согласна, всё же жила по тем же правилам. Хотя если рабочие устраивали протесты, она приходила туда вместе с отцом. Сокращение рабочих часов с сохранением заработной платы, переизбрание, увеличение количества больничных коек. Хоть какое-то элементарное, мать твою, право.  В редкие каникулы она раскатывала в грузовике отца из города в город, слушая футбольную волну по радиосистеме, которую он с коллегами разделял по месяцам, и видела не просто дороги. Это были её результативная передача и гол. Возможность.  Одна из таких пускала струйку крови изо рта, так его и не закрыв.  Возможно, в отколотой голове и не должен вспоминаться молодёжный период бунта... Но Коналл переодически и каждый раз через чур старательно отрезала волосы и смывала в водосток лет с тринадцати. Коналл так решительно хотела биться, зная лишь уличные названия парочки ударов. Там всё было игрой, а в определённых местах, куда когда-то не брали и женщин, была дисциплина. Они редко туда шли, были занятия куда более, на их взгляд, полезные. Но это было именно тем, что она хотела: ползти по грязи, стирая локти и колени, подтягиваться и сразу же получать в живот... Драться, потому что быть равным. Быть лучшей в своей боевой подготовке среди женщин. Быть средней по показателям, почти в хвосте, среди мужчин, как бы ни старалась. Наверное, она так и не вытравила из себя лёгкую потребность доказывать им что-то даже с возрастом. А тогда всё облегчило одно лишь появление Линкольна Айнауди. Первой реакцией было: это такой жестокий прикол. Она до последнего не хотела верить, что тот самый человек, по слухам, работал с Пеликаном. Описание всегда было разным, а её ручных псов прозывали аллигаторами. Проглоти, перевари даже косточки. Ничего от тебя не останется, кроме естественных продуктов жизнедеятельности.  А тут с виду непростой, молодой, с широкими плечами, которые, как оказалось, были способны пронести на себе всю боль человечества. Коналл, вообще-то, таких самцов терпеть не могла в особености. Но ещё у Герра Айнауди была по-дурацки бабская причёска, чего она и вообразить на таком вот работнике не могла, со спадающими на лицо прядями, а мягкая, будто у него было кондиционеров больше, чем предлегалось в Росмане. У него был такой же пушистый учтивы взгляд, под которым хотелось выложить вообще всё, словно своей матери. У него была прямая объемистая спина с вогнутой поясницей и сильные пальцы, которые мягко плавали в воздухе. Тогда это всё развеселило не только её, человека, который намеренно из себя такое вот дерьмо вытравливал. Линкольну Айнауди достаточно лишь было родиться мужчиной. О, Коналл просто возненавидела его. Однако, до Пеликана добраться всё ещё хотелось.  О, а уж о ней у них слышали все. Самая чистая работа. Если сделаешь так, как она хочет, то, будь уверен, отхватишь лучший кусок.  Линкольн не выглядел как надёжный сотрудник, как тот, кто сможет сделать для такой женщины "так, как она хочет". Он был старше на четыре года, что восемнадцатилетней Коналл показалось донельзя глупым. Когда она впоследствии увидела старика Дуайта, то убедилась в этом окончательно.  Однако, ей удалось чем-то, она до сих пор так и не понимала чем, всех их впечатлить. Первое время Коналл двигалась, как бы ни протестовала, под начальством Айнауди. Весь свой "испытательный срок" она пыталась бороться с ним просто потому, что в нём виднелось хрупкое ядро. Он не заслуживал этого места, потому что там, внутри, был куда слабее самой Коналл. Он не смог бы перенести столько. Но ненавидеть его так же, как остальных, она, месяцев через восемь, уже не могла. Кажется, Коналл (она сама в ахуе) не хотела его больше оставлять.  И после Линкольн никогда не обижал. Ни с работой, ни с оплатой. Айнауди не отпускал в её сторону никаких комментариев, касаемых половой принадлежности, не пытался подкатить, порой даже вовсе на неё не смотрел. Коналл первым делом подумала про Это. Только потом уже "а может быть, может быть". Подружка или жена.  Ребёнок. Бебик, мать вашу. Самовольный, язвительный. Со всеми этими прилагательными, которыми ребенка обычно не описываешь. Она же до сих пор не знает, был ли Айзек реально его ребёнком или подкидышем. Нет, она никогда в это не лезла, но не значит, что оно становилось менее интересным. Похож же. Как вторая капля, мать твою. А Линкольн не изливал душу, не раскрывался. Это и было в Линкольне привлекательно. Как в человеке, как в начальнике. А дружбу с теми, с кем работает, он не заводил никогда.  Они не были никем, кроме начальника и подчинённого, но если бы не он, она не встретила бы первокурсника Марка. Тогда у него была невеста-третьекурсница с золотыми волосами. А уже через год Марк работал с ними.  Через три Линкольна Айнауди закрыли. Это было почти так же неожиданно, как и сама причина этого. Айзеку тогда четырнадцать. И он, почему-то, не был удивлён, когда сидел в её гостиной без возможности вернуться в отчий дом. Кто знает, какие скелеты были в этой семье. У всех свои.  А Марк так и не смог окончить учёбу, поглощённый прибыльной работой, где ценили каждое его умение, поглощённый их дребезжащими отношениями. Ещё тогда они не работали на Пеликана. Они работали на Линкольна, в его ветке, под его независимостью.  Сейчас понимаешь, что Коналл очень полюбила мужчину, которого в детстве мама заколола вакцинами. Но не могла вспомнить, по какой такой причине. Марк не был классическим привлекательным типажом мужчин, но Марк красиво улыбался, аккуратно держал её за талию, что для совсем не хрупкой дамочки было не обязательно, но, тем не менее, чертовски приятно. Марк дарил ей подарки, которые ей не всегда нравились, но иногда тот попадал точно, покупая винтажную пушку, которую можно было бросить на полку и забыть. Сам он не смог бы отличить настоящий пистолет от игрушечного и всегда мазал в тире. Но он интересовался, узнавал что-то и пытался сделать ей приятно. Смесь этого уже была приятна, сама по себе.  Вообще-то, в этих отношениях это она много где лажала. Она и сама понимала, что любит расслабляться с бутылкой достаточно часто, что оберегает свою свободу и не готова покинуть выбранную жизненную роль.  Они приняли, что оба были карьеристами и за все годы любви-разрывов-любви-снова разрывов так и не съехались.  Марк был податливым. Он был тем, из кого любящая мама растила себе мужа. Которая, когда они приходили в цирюльню, сажала его на кресло и шептала парикмахерше: постригите его как Августа Брюля, по которому сама, наверняка, сохла, собирая все плакаты с его концертов. Даже те, на которых вместо его портрета растягивалась череда клавиш. Марк жил с матерью до самого университета. Конечно же, ему казалось, что он идеально понимает женщин.  Однако, когда мама дёрнулась на своей вере с его переездом и начала распродавать вещи, он не понял. А Коналл он так не понимал изначально. Оказывалось, что никакого продолжения рода она не хотела.  Это всегда кончалось, но раньше у неё не было так долго. Всё упало ровненько на срок выхода Айнауди из тюрьмы. Разве после такого не должно быть бурной пьянки? Конечно, нет. Кто-то заливал проблемы и тревоги алкоголем и травкой, а Линкольн бежал работать. Будто торопился исправиться и доказать свою работоспособность. Вернулся он другим.   Всё держалось на слабенькой нитке, порвать которую могло всё что угодно. И всё же случилось это неожиданно для всех.  Айнауди взял и свалил. Оставил Марка один на один с леди Пеликан в её красивых платьях, в её укладке и холодном нутре. Коналл не могла расценивать это как предательство, ведь Марк не был уже её. Но, вообще-то, все знали, как падка была эта женщина на соблазны. И Марк был одним нихуёвым таким! Хотя бы своими гладкими ладошками.  И она до сих пор не знает, было ли между ними что-то. И уже не так важно.  В газовом бреду ей ведь снились его похороны.  Линк, этот кусок дерьма, в дороге, так она рассказывает леди Пеликан, был в напряге, будто снова что-то предчувствовал. И ни хрена не сказал. Так нервно озирался по сторонам и дёргался, будто что-то знал. У Айнауди никогда даже прав не было, по возможности он не вёл машину. Казалось, что он готов собраться, но до пункта добрался как миленький. Она переодически впадала в дрёму и совсем не отметила те шесть часов дороги до кладбища самолётов.  Пока не прибыли военные, Линкольн шарился по ящикам, пытаясь выяснить, что за хуйня произошла со снаряжением. Будто бы действительно пытался разобраться. Может, просто делал вид.  И отходили солдатики куда легче, чем они с Марком. Те были искусственным идеальным организмом, а Коналл всё ещё бесконечно тошнило, и она не могла контролировать конечности.  Она думала обо всём этом, пока дожидались своих военных, но ничего не предпринимала. Из неё не вытравить то, что не было задумано планетой. Их встречи не должно было существовать, а миры не должны пересечься.  В конце концов, из всех них только Марк имел какое-никакое образование. Выходил из двухсотлетнего здания похожего на администрацию столицы... Да. Марк не был сейчас в состоянии думать и рассказывать ей, что у Экзкура существует минимум шесть видов жертвоприношения. Во славу Единого. Как это было до Пустоты.  Кажется, тогда прибыл тот парень… Пауэр. Линкольн повздорил с ним в военном лагере. «Вся эта заварушка ради одной тачки? Или мне стоит знать, что там внутри?» – Что ответил ему Айнауди? – Спросила Пеликан, складывая перед собой руки – на стол, абсолютно доверительно. Ведь они обе женщины.  «Тебе лучше не заглядывать внутрь», – предостерегает Линкольн лучшим своим тоном, такой оспорять желания не найдется ни у одного.  Они, военные, с нескрываемым презрением отзывались об искусственных солдатах. Знали бы, что вся их машина будет забита такими через несколько минут, расстреляли сразу же. Предатели родины. Вообще хуй пойми кто, они всегда носили множество имён. Их боялись, но не уважали.  Вообще-то, они не были обязаны, но военные сопровождали их до самой границы. Или нет. Коналл вообще хреново понимала, что происходит. Айнауди заглянул к ней единожды и спросил, будто реально беспокоился: «Никакой побочки?»  Что должно значить и "ты в норме?" и "я за тебя волнуюсь" Айнауди ей был как брат, или как дядя, как… э-э-э… отец. Неясно, но он с ней давно и конкретно к её внутренностям прикипел.  – Дерьмово, да? – Слуш, шэф, а у тебя в роду, случайно, не было шаманов?  Айнауди не сразу находится с ответом, но когда он, до одури честный, всплывает в его голове, то решает не озвучивать. Хмыкает только.  – Твои предки точно были не местными. Сейчас все… С помесью.  – Мой брат был почти блондином.  – Приемный, наверное. – Наверное.  До этой поездки Коналл даже и не знала, что у него брат. Был. Что у него вообще была какая-либо семья помимо Айзека.  – Шэф.  – М? – Спасибо, что не кинули там нас... И всё такое. – Додумалась она ему тогда сказать.  – Это всего лишь работа. – Строго обрубитл он, сведя свое брови. Ну, спасибо, что озвучил, кэп...  Но когда Коналл проснулась в следующий раз, их уже вытянули из машины прямо за ноги и швырнули на землю. Коналл ударилась о неё затылком и, кажется, получила сотрясение.  Своя земля должна была придать им сил, дать более уверенности. Но из боевых единиц сейчас действовали только Айзек и Оана, так что перехват власти был предсказуем. И все же: хреново. Нас всех здесь убьют – подумала она. Их убьют, если Линкольн Айнауди ничего не предпримет. А его тоже ставят на колени. А колени у него больные, и он на них вообще еле встает.  Коналл оправдывается, что очень сложно действовать, когда на тебя направлено дуло пистолета.  – И что же тогда произошло, – спросил Дуайт, снова открыв всем желающим свой щёчный коридор. – Что сделал ваш гауптман? – Он мне больше не гауптман, – рыкнула Коналл. Говорить она надеялась лишь без лишних ушей, но Дуайт уже был ушами её хозяйки.  Тогда вражеский Лейтенант встал перед всеми ними, будто оценивал скот, которым собирался сегодня ужинать. Кажется, им нельзя было принимать в пищу всё, что летает. А это, своего рода, самое дешёвое мясо.  – Капитан. Прости за это. Ладно? – Лейтенант вскинул перед собой пушку, словно извинительно, и кивком головы приказал своим людям забираться в новые военные машины их армии. – Очень-очень жаль. Мои ребята – не рабы. Я надеюсь, вы окажешь помощь раненым, но я забираю взвод. Я дарю тебе их. Это был им его подарок. Но Линкольн тогда ничего не ответил, будто в его рту от вранья распух язык. Будто такой исход был изначально ему известен. Но как они могут потерять сразу шестерых? Он не может подвести их всех из-за своего вскрывшегося гнойника доверчивости.  – Я же вас найду, – лениво ответил Линкольн.  Жертва становится охотником. Проблема в том, что чудище правда попало в медвежий капкан. – Я надеюсь, капитан. Найди.  Вел себя так, будто ему принадлежал целый мир. Но он всё ещё был способен выражать своё восхищение.  Тогда Коналл перевела на Марка взгляд и заметила, как он уже отстучал сообщение для Пеликан. Он никогда не был смельчаком, она и не ждала от него хоть какого-то действия.  – Блять, – Лейтенант выругался на их языке в почему-то айзековской манере, а рукой по лицу провёл манерой гауптмана. Будто встретив вдруг живых людей постарался как можно больше от них на себя нацепить. Выглядело это убого. Попытка бороться с собой, чтобы не дать указание забрать гауптмана. Коналл это почти повеселило в тот момент, когда она толком ничего и не понимала. – Не смотри на меня так, Линкольн.  Лейтенант продолжает говорить что-то на своём и приказывает Марку это переводить: – Ты тоже добровольно выбираешь верить в свою ложь. Э... Жить в мире маркетингового рабства, продолжающих тупеть людей, жрущих дерьмо. Твоя нация обезумела от переизбытка удовольствия... Линкольн. – О как он произносит твоё имя. – Люди настолько насыщены своим комфортом, что начинают разлагаться. – Нехотя переводит Марк, смотря прямо и почему-то не показывая слабины. Она никогда раньше не замечала этого в нём. Видимо, он уже тогда был готов.  – Вы ничтожны. – Кратко говорит сам Лейтенант. – Самая трусливая война, даже не видите лица своего врага.  – И что? Убьёшь нас? Линкольн возвёл глаза. Это понятно, он боялся. Словно бы если кто-то из них умрёт, это его сломает.  Линкольн может позволить себе расщедриться. Особенно когда дело касается раздачи пиздюлей. Но он ничего не сделал.  – Тебя? Твоя работа заставит сейчас тебя терять личность. Твой разум. – Айнауди, сделай ты уже хоть что-нибудь. – Сказал ему уже от себя Марк, который даже от земли вряд ли способен оторваться. Не потому что его держат, Коналл чувствовала то же самое.  Видно, Линкольн хотел поднять на него пистолет. В самый ответственный момент Линкольн и его заебы не подводили никогда. А сегодня почему-то не может. У него есть задание и конечная цель. Но он не может управлять рукой с пушкой, дуло ходуном ходит. Он прикалывается? Или это реально? Солдат спокойно его отстранил, жалостливо поднимая брови. – Очень сожалею, но мне некогда умирать. У меня много дел. Мы берём женщин, как гарантию, что вы не последуете за нами. Иначе они умрут, Линкольн. Интересный концерт. Коналл почувствовала, как её поднимают со сцены руки бойцов, но не то чтобы она может сопротивляться.  Она уже могла представить себе худший исход. Она смотрела на Оану, которая не выразила и капли страха. Подчинить которую было никому невозможно.  А выстрел всех оглушил.  Все здесь правда считали, что Марк не умеет обращаться с оружием. Он и не умел. То, что попал в цель, было чудом.  Один из солдат падает мешком вниз.  – Ты кусок грёбанного дерьма, слышишь, Айнауди? На что ты вообще, сука, тогда способен, начальник, а? Марк сделал ещё пару беспорядочных выстрелов, пока из его рук не выпинали пистолет.  Марка очень быстро избавили от радости своего достижение.  – И собственный вздох – последнее, что он слышит, – с придыханием закончил Дуайт, в открытую насмехаясь над ней.  Их возможную перепалку тут же прерывает босс: – Тем не менее, всё это не доказывает причастность Айнауди к происходящему.  – Но он ничего не сделал, – возразила Коналл.  – Это уже совершенно другая статья его обвинения. И всё-таки… очень жаль. Он готовил просто изумительные панкейки, – Пеликан повернулась к окну и, видимо, и правда немного заскучала. Всё-таки что-то между ними происходило. Что-то, что заставило Коналл скрипнуть зубами и вцепиться в стол. Она не сдвинулась с места. – И вот теперь пятеро убийц расшаркивают в найди стране, и мы ничего не можем сделать. – Резюмировал Дуайт. – Шестеро? – Туповато переспросила Коналл. Босс тут же обратила на неё свой взгляд. – Марк прикончил одного из них, разве нет? Коналл кровожадно улыбнулась. – Разве Айзек уже не сказал? Ему по нраву такие подробности. – Не сказал что? – Нетерпеливо уставилась на неё женщина. – Шестой поднялся, отряхнулся и двинулся дальше, босс.