эпидемия птичьего гриппа

Маме без разницы, о боже, как же ей поебать, но в каждом письме она просит того воображаемого мужика, который должен бы быть его отцом, вернуться. Поглядеть, например, на отпрыска. Помочь с хозяйством, которое они больше не тянут, или хотя бы разобраться с набегами лис. Сейчас у них осталась только пара овец, а кур они со вчерашнего дня не держат. В смысле «просит»? Ломано диктует, пока дед, чья гордость слишком велика для писем от собственного имени, всё это пишет. Он толдычит, что пора бы ей самой научиться хотя бы читать, а она сбивается. Важнющий дядя Линкольн, оставивший им это поручение, за этим столом даже не присутствует. Но отец (святой сука Николаус) приезжать боится. Сложно представить, что у человека, которого ты никогда не видел, может быть что-то такое сокровенно-постыдное с тобой общее. Вдруг этот огромный человек (убийца), который, по рассказам Линка (убийца), и в огонь, и на войну, испугался. Его видеть. Боится, что Айзек такой же уродливый и худой, как и он сам. Этого Айзек не слышал, но мельком видел одну из тех старых фотографий, которые никто ему не хочет показывать. Ему всегда достаётся только это — додумывать. Убийца. Дядя не спросил, хочет ли, собственно, главный виновник торжества во всём этот участвовать. Линкольн не особо им интересуется, но иногда просит маму передать ему телефон и задаёт дурацкие вопросы: «ты поужинал?», «как давно была стирка?», «нашёл ли дед своё ружьё?» или самое худшее: «четыре плюс три?». Будто Айзек мог знать ответы на все эти вопросы. Ну допустим шесть. Это вообще его любимое число. Через год ему исполнится шесть, так что его более занимал поиск подходящих веток на окраине земли (прочных, но изначально изогнутых), покорение ближнего дуба, побеги от шершней, но явно не приезжающая с такой редкостью машина. Чёрная машина, чёрный-чёрный дом, самый чёрный человек. Айзек не интересуется теми, чье нутро забито могильной землей, а рот червями, приоритеты у него уже другие. Но его дуб с пьющей жизнь омелой не остаётся незамеченным. И это первое место, куда дядя-таки наведывается по приезде. Его не было здесь уже почти сколько? Целые лет сто. — Привет, Исаак, — Смотрит дядя на него сверху, загораживая от всякого солнца своими плечами лучше целого дуба — такой огроменный. Куда больше его мамы, да и волосы у него длиннее и чернее. Но ответа он не получит. Айзек продолжает самозабвенно закапывать могилу павшим (но не до конца) жукам-солдатикам. Мир всегда несправедлив. — Переоденься и вымой руки. Потом я тебе покажу, что привёз. Может быть. — Ага, — даже не подумаю. — А ты уже знаешь, что солнце через пару миллиардов лет взорвётся? — Что? И хоть Айзек любит мыть руки почти так же, как и его дядя, просьбу (и все сопуствующие глупости) он игнорирует и забирается на свой чердак. Там у Айзека есть много игрушек: в закрытой банке под кроватью лежала уже мёртвая лягушка и трупики насекомых, которых он пытался ей скормить; в самом углу на вершине шкафа, куда ему приходится забираться по полкам, без упаковки хранились фломастеры; под двумя ножками тумбы лежала пара иностранных монет, ему нравилось их облизывать. В сарае Айзек прятал найденный дырявый противогаз, а на сеновале череп коровы. Ему нравилось навещать свои памятные вещи. Без осуждения. Айзек знал также, что такое и «нормальные» игрушки. Бабушкина сестра подарила ему плюшевого медведя, которого он через пару дней повесил над колодцем. Есть и машинки, которые остались ещё от отца, но играет он с ними, скорее, просто от скуки и сентиментальности. Айзек наскоро прячет их, когда Линк, дел которому, видимо, на ферме тоже не нашлось, посещает его комнату. Он молча проходится внутри и разглядывает всё, но не его, будто его вообще тут нет. Трогает пыль на столе, смотрит в грязное окно, типа что-то пытается себе вспомнить. Уходит он обычайно неудовлетворённым. Когда начинают скрипеть половицы лестницы (как это раздражает), Айзек прокашливается и кидает в ту сторону одну из машинок, а после принимается старательно топать по комнате. Под ним находится кухня, он давно это измерил. Сегодня Айзек чувствует себя особенно остро кисло. Ведь бывает, дядя дарит ему подарки, а иногда приносит книги с бесконечностью текста и без картинок и заставляет учить буквы. Буэ. Айзеку не хочется учить буквы, цифры, он и разговаривает-то без особого удовольствия. Мама говорит, что всему его научат в школе. И правильно! Что дети пачкаются постоянно и рвут вещи, за этим уследить она не может. Что в комнатах довольно чисто, а Айзек самостоятелен, чтобы разогреть себе еду. Линкольн ей отвечает: «ты стараешься недостаточно», и тогда Айзек узнает, что он даёт маме деньги. Больше Линкольн ничего не делает. Но деньги играют здесь какую-то особую роль. Мама крутится вокруг него и даже готовит что-то похожее на ужин, лишь бы Линкольн и дальше продолжал приезжать и заботиться о них. Мыльница, где скапливаются микробы. Что бы делал отец, действительно вернись он сюда? Отец умный и смелый. Также думает: «но уродливый». И это вызывает щекотку в животе. Как когда натыкается глазами на втирающего в колено мазь дядю по вечерам, когда слушает ночью болезненные стоны деда. Звуки холодильника снизу, звон часов в гостиной. Это всё пугает (в особенности в совокупности), но даже под одеялом слышно и страшно закрыть дверь. Иногда эту дверь закрывает дядя, смотрящий на всех здесь с толикой презрения. Айзеку кажется, что ненавидит он даже его. Эта эмоция более выйгрышная, чем собственная. Айзек жадный и завистливый. Но честный. — Ты так и будешь целый день сидеть и ничего не делать? — Спрашивает Линкольн, не выдерживая, видимо, создаваемого им шума. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю. А вчера Айзек помогал деду ощипывать кур в кипятке, так что сегодня от заданий его освободили. А дед хоть и был злым, но никогда не нарушал их договорённостей. Так что Айзек не планировал вообще покидать личной территории, пока Линкольн снова отсюда не свалит. Ни говорить с ним, ни даже смотреть. Представлялось, только Линк мог видеть и понимать, сколько кипело в Айзеке нереализованной жизни. Его невозможность понять, почему не получалось быть везде и сразу. Ему хотелось уметь всё, получать всё и понимать, быть во всех местах одновременно. Но Линкольну оно будто бы было и плевать. Однажды Айзек спросил, сколько ему лет, а ответу очень удивился. Линкольну было девятнадцать. Такой вот он уже был старый сто лет назад. — Вероятно, ты хотел бы пойти со мной. Но даже не знаю, возьму ли я тебя с такими грязными руками куда-либо. — Куда? — Ведёт ухом Айзек. — Я подумывал сходить на одну площадку. Может, купил бы себе мороженого. — Он задумчиво склоняет голову и тут же убирает выпавшую на лицо прядь. Оглаживает себя по карманам и вот уже вновь обращается к выходу. — Да, наверное, так и поступлю. Будто в его расписании реально есть пункт «просидеть пару часов на лавке», будто Линкольну и правда было всё это нужно. А тут уже дядя разворачивается. — Правда я потерял свой бумажник. Надеюсь, ты найдёшь его и вложишь в мою руку. — И чё, мы пешком туда попрёмся? — Я бы взял тебя. Убери ты свою кровать. В общем, три условия. Руки, кровать, бумажник. Как же Линкольн его раздражал своими бесконечными приказами, своими правилами и глупостью. — Никуда я с тобой не пойду! — Вопит Айзек. Почти так же, как когда мама прогоняет его спать. Или перед тем, как идти мыться. — Я никуда не пойду! И не стану есть твоё мороженое! — А я и не говорил, что куплю его тебе. Путь и правда был неблизким. Линкольн скованно пожал плечами (всю жизнь он такой напряжный) и снова ушёл вниз. Постоянно, ему никогда не угнаться за Линкольном. И он больше не станет пытаться. Айзек свалил своё постельное бельё на пол, а вдобавок ещё и попрыгал на нём. Его, к тому же, всё преследовал этот нескончаемый кашель. Но когда в окне увидел спину идущего к дороге Линка, то тут же выскочил наружу. В глубине ящика стола бумажник больше не прятался. А у порога на подножке стоял такой велосипед, какого здесь он ещё точно не видел. В дровнике был один, старый и такой большой, что на него невозможно было даже запрыгнуть. Колёса его были спущены, а пара спиц погнуты. И вот теперь… Велосипеда здесь конечно же никакого не стояло. Но Айзеку приятно было его вообразить. В прошлый раз Линкольн привез ему фломастеры и рюкзак для школы, хотя школа начиналась только через два года. Что он привёз ему в этот раз? Наверняка, не что-то настолько же идиотское. Но и на второй день прибывания здесь Линка узнать так и не удалось. Они продолжили ходить туда, где Айзек висел на перекладинах подобно обезьяне и пытался за свой час исследовать всю доступную местность как пес-нюхач. Линкольн подтягивался тоже и делал это с такой лёгкостью, что иногда разрешал Айзеку зацепиться за ноги. Под конец они всегда заходили за одним мороженным, и тогда Линкольн отдавал ему своё, даже не попробовав. Айзек выпускал всю свою энергию, бегал между деревьев, падал в песок, громко кричал, ведя внутренние диалоги, до тех пор, пока не приходили другие дети. О, эта вечная проблема. И вот он стоит напротив парочки своих ровесников, не зная, что должен делать. Напутственное «у тебя осталось пятнадцать минут. Спроси, можно ли тебе с ними поиграть», потерялось где-то вне его головы. Айзек лишь наблюдает, как те строят машинки из железного конструктора, вкручивая болты и разыскивая детали вокруг себя. И вот он, корпус, лежит прямо перед ним. Айзек затаптывает его в песок. — А тебя как зовут? — Наконец спрашивает один из них, стоило подойти поближе. — Вообще-то, я сюда первый пришёл, — тут же разражается Айзек. Да пошли вы. И конфликт, конечно же, случается. И конфликт, само собой, по вине Айзека. В детский сад он не ходит не только потому, что это далеко. Дядя забирает его домой на десять минут раньше положенного, дядя важно игнорирует эту неудачную попытку поджатыми губами, будто у Айзека была ещё миллион следующих. Как бы он ни старался, но ведь что-то чувствует к дяде, положительное. Наверное, он хотел бы, чтобы Линкольн был тем самым отцом, как и считали те сумасшедшие мамаши. Просто сказал в подходящий момент «я всё осознал». Не зря они с мамой иногда странно смотрели друг на друга, будто имея надвоих один секрет. Вокруг Айзека всё было секретом, потому что никто ничего ему не рассказывал. Дед не пил и язык не развязывал, а мама почти не знала языка и акцентом порой вынуждала их хмурого деда хохотать. А потом наступает тот самый день. И, оказывается, что те слова про отца не были подъёбкой. Утро наступает не то чтобы плохо, не то чтобы ужасно. Он привык с этим чувством сотрудничать, даже без возможности его переварить. Поэтому он вытаскивает из розетки штекер — выключает свет, опускает дверь погреба и садится на неё. Дядя снизу долбит кулаком, негромко, но жутко угрожая (что-то про кишки и палки), но Айзек нудит себе под нос, чтобы не слышать. Вряд ли дяде там по-настоящему страшно — он вон как много раз подтягивается. Айзек хочет доставить ему столько проблем, сколько сможет осилить. Перевернуть где-то пару банок, потоптать грядки. Хорошо, что Линкольн не купил ему велосипед. Айзек бы непременно его сломал. Дед шлёпает тростью Айзеку по спине, так что Линкольну благополучно удаётся выбраться наружу. — Детей бить нельзя, — освободившийся Линкольн хватает деда за трость и дёргает так, что тот чуть не падает. Сцена эта кажется Айзеку невероятно смешной. Вчера Линкольн отвесил ему несколько подзатыльников. — А отца своего? Можно? Гадёныш. Такой же ублюдок и вырастет без правильного воспитания. Айзек скалит зубы, хотя достаёт им макушкой только до пояса. Ну да, с ним тяжело. Он не понимает, а знает, что тяжело. Он растёт с дедом и мамой, которые постоянно об этом напоминают. Дед не может его догнать, но всё ещё невыносимо громко орёт, а мать вообще живёт своей собственной жизнью, создавая впечатление, что он ей только мешает. Мечты и планы — красота. Ты обязательно станешь актрисой, певицей или танцовщицей, любимая мама. Только Линкольн спрашивает, почистил ли он зубы. Больше между дедом и дядей диалогов не возникает. Ни вчера не было, ни завтра будет. Теперь Линкольн вперивается своими глазами в него и от их черноты не по себе. Он высокий и самый ужасающий на свете. — А тебя я сам в следующий раз туда посажу. — Мне там уже давно не страшно, — задирает Айзек голову. Так то. Ему уже вон как мало чего страшно. Айзек душит это одно за другим. Линкольн лишь качает головой, себя оправдывает: — Я не могу всегда быть здесь. — Ты мне здесь и не нужен. Дядя недавно стал взрослым, так что у него есть работа, на которой он пропадает. У него уже есть ответственность, но нет личной машины. Так что на вокзал едут на трамвае, и Айзек думает, что бегущую листву, пустые станции и их попутчиков с гитарой, которых Линкольн вечно просит замолчать, запомнит на всю жизнь. Также дяде приходится сопроводить его в туалете, потому что ни то что шнурки завязать, а ещё подтереться Айзек не в состоянии. Всему этому его учат примерно в тот же момент, потому как пособничать детям в таких вещах дядя никогда бы не взялся. Как и держать за руку. Хотя выглядит сегодня Айзек слишком презентабельно: на нём новая и чистая голубая рубашка, такие же бриджи, но коричневого цвета, и на синие носки новые сандали, которые ему ещё велики, ведь Линкольн прогадал с размером. Совершенно славный на вид ребенок — так сказала проводница до того, как он показал ей какой-то неприличный жест, увиденный от деда. Совершенно славный, разве что волосы причесать так и не позволил. Линкольн говорит: — Меня разочаровывает твоё поведение. — И что? — Ты можешь лучше. Не показывай этого отцу. И вот он, момент: стук колесной пары, верный номер вагона и пара армейских сапог прямо перед его глазами спускаются на щебёнку вниз. Дядя, видно, сначала не знает, как должен себя вести (какой же ты неловкий), но таки ступает в раскрытые руки, будто точно так оно и надо. Мужчина срывает с головы берет, будто подзабыв, и обволакивает. Айзек ещё никогда такого не видел: ни объятий, ни поцелуев. Он знает — никто не имеет на это права. Никто не знает дядю так долго, как он, — всю жизнь. А права не имеет даже он. Просто не может. — Я думал, ты не станешь встречать меня. — Мужчина кладёт руки Линкольну на затылок и за ухом и, кажется, дядя впервые выпускает из рук всё оружие и снимает с себя броню. — Мне без тебя жизни нет. В голове этого человека тут же, моментально, что-то решается. Разглаживается и успокаивается. У него всё теперь хорошо, это видно. Аж блевать тянет. Человек не хочет отпускать Линкольна. И так Айзек успевает разглядеть его. Его ужасное лицо, его страшные руки. Такого не может быть. Айзек совсем не похож на него. И, представьте, будто бы вот прямо сейчас он мешает им. Это не его момент, он никому здесь не нужен. Как чужой. Но ведь не похож. Требовательно Айзек дёргает Линкольна за штаны, да так сильно, что его прочный ремень чуть не трещит. «Линк-Линк-Линк!» Дядя смотрит на него сверху, а после подталкивает в спину, показывает, как какой-то товар, как что-то, в создании чего он приложил руку. На, погляди. Отец протягивает ему ладонь сверху и крепко сжимает, пока Айзек старается свою вытянуть, ведя плечом и помогая второй. Ему не нравится пожимать руки, ему не нравится прикасаться к чужой коже, ему не нравится его одеколонный запах и эта огромная сумка, что он берёт с собой. «Ну, Линк!» — Только я так его называю, — подмигивает мужчина. — Как зовут? — Спрашивает у Линкольна. Он постоянно на него смотрит, не может взгляда отвести. — А тебя самого как зовут?! — Хмурится Айзек. Отец глядит равнодушно, ни эмоции в отношении него. Айзек смотрит в ответ и плачет. Он нечасто плачет, прячет слёзы где-то в траве или сене, потому что до его жидкостей никому нет дела. А тут что-то не выдерживает. — На тебя похож, — удостаивает его ещё одним коротким взглядом этот мужчина, который точно не может быть его родителем. Последние силы найдя Айзек бросается на Линкольна и колотит его кулаками, пинает ногами в сандалях так, что самому больно. Зачем же ты меня взял? Он хочет остаться и дальше жить в том троллейбусе. Хочет продолжать называть его так, как называет всю жизнь. Хочет остаться у него единственным. — Кажется, он хочет на руки. — Просто устал. Дорога утомляет. Так просто Линкольн находит всему объяснения. Так запросто лжет. — Зачем ты взял его с собой? Я хотел сходить с тобой в ресторан. — Я тоже пойду! Всё понятно. Отец также будет ненавидеть его. За то, какой он слабый, за то, что на него совсем не похож, за то, что дядя держит его всю дорогу и не может разговаривать, потому что Айзек спит (или делает вид). Но это и к лучшему. Они никуда не уйдут. Но даже Айзеку есть, что ненавидеть: когда дед не спит ночью, когда маме приходится помогать собирать постельное бельё. Его надо складывать, а оно больше него и волочится за ним. Ещё когда Линкольн оставляет их и доверяет кому-то больше, чем ему. А отцу уже столько, что, наверное, он ненавидит всех. Иногда он смотрит так. Также, как и Линкольн, но не на Линкольна. — Ты не написал мне ни одного письма, — складывая на коленях пальцы, говорит отец. Чуть приоткрывая глаз, Айзек видит, как гладко выбрита его челюсть и как старательно уложены волосы. Как он аккуратен, но в то же время абсолютно безобразен. — Твоя жена писала. Будто бы умеет. — И ни одного не прочитал. — У меня очень много дел, — Линкольна этот разговор почему-то очень раздражает. Больше Айзек старается не слушать и не отрывать от себя Линкольна. Он притворяется спящим до самого дома, даже когда дядя расталкивает его, чтобы наконец покинуть такси. Айзека никогда не таскали на руках и в ближайшем будущем такого не предвидится. А приезду больше всех, казалось, радовался именно дед. Так и выглядел, когда сидел за столом с друзьями старшего сына, разыгрывая кон в карты. Сына без глаза и со странным ртом, но вернувшегося с войны героем и с каким то труднопроизносимым званием. А у одного из этих друзей на правой руке было всего два пальца, и будто специально он клал эту руку на стол перед собой. Айзек тоже сидел вместе с ними, но почему-то дальше всех от Линкольна. Отец сдержанно смеялся с шуток этих мужчин, очень много рассказывал и вообще-то всё к этой встрече приготовил сам: купил продуктов, совсем немного алкоголя и яблочного сока, и очень вкусно приготовил. Отец ест скромно, но подбадривает Линкольна своими прикосновениями: за плечи, за голову, притягивает к себе. Трогает его руки и, когда Айзек заглядывает под стол, ноги тоже. Что не нравится ему больше всего: Линкольн не противится. Линкольн говорит: «я лучше этого ничего не ел уже давно», а потом молча глотает, слушает и не играет ни в какие игры. Линкольн разговаривает с братом шёпотом, закрывая рукой рот. Линкольн улыбается скупо, но очень светло, и совсем не замечает Айзека, так просто передав бразды ответственности. А ему так непосильно жарко… Своё недовольство Айзек решает выражать пролитым на скатерть соком, громким кашлем, пререканиями с дедом и нытьём. Он всё подходил к Линкольну и ныл, безостановочно и жалобно ныл, пока мама не шугала его от стола. — Сходи поиграй, — предлагает она ему. — Или сиди очень тихо. Это раздражает. И он остаётся. Он любит подслушивать, потому что с ним никто не разговаривает серьёзно. А он любит узнавать что-то очень серьёзное и сокровенное, но все пришедшие считают, что его достаточно пощекотать, чтобы получить расположение. Айзек шлёпает по рукам особо настойчивого отцовского друга, и тот со всем своим недовольством обращается к Линкольну, как к его официальному представителю: — Ты сына своего с волками растил? Айзек кусает его за руку, и вот теперь его окончательно выгоняют из кухни. Такая мелочь не смогла бы остановить его, так что он прорезает оранжевый свет из окна с улицы, сдерживает кашель и продолжает участие в вечеринке, которая длится не так уж и долго. Её окончание определяют споры и ругань: что-то про их нового канцлера, про вступившую в права партию. И отец реально ограждает дядю так, будто тот нуждается в защите, хотя речи о его безопасности даже не шло. Впрочем, Айзек и сам поступил бы точно так же. А потом друзья отца уходят, а один из них показывает Айзеку напоследок кулак. Когда он входит внутрь, то разминается с дедом в коридоре. «Ты бы тоже шёл уже спать. Тебе там со взрослыми делать нечего» Но Айзек остаётся. Вчера он и так проспал всё воссоединение семьи. Видел ещё не всё, но чувствовал, что крылось нечто большее. — Когда уезжаешь? — Вдруг спрашивает мама. Она сидит на кресле, прижав к себе колени, и держит за горлышко бутылку. Только она в их семье пьёт таким беспорядочным образом. Сначала Айзек даже не может понять, кому она это обращает. Неужели, папаша уже собрался? Он не будет против. — Не уверен, — отвечает дядя. Отец что-то говорит ему и моментально раздражается, вскипает и бурлит. Айзек понимает. Он узнал это ещё раньше. Ещё перед тем, как запер дядю в погребе. Линкольн уезжает. Опять. Проходит ещё куча времени. Айзек отвлекается на стайку муравьёв, почти засыпает прямо в коридоре, чувствуя, как от двери дует. Но вдруг мама закуривает и почему-то передаёт сигарету Линкольну. — Я такое не курю, — отмахивается он. — Давно ли? — Смеется глазами мама. С алкоголем внутри она больше напоминала ему человека. Отец тоже смеётся. А спрашивает совсем не смешно: — Вы что, спали, пока меня не было? Айзек прячется за стенкой и заходится в дыхании. Он уже знает, о чём этот вопрос. Линкольн никогда не переворачивает слова, он называет всё своими именами: член, вагина, секс. Для него это не тайна, так что теперь Айзека не обманешь. Линкольн ещё давно всё объяснил: «я не спал с твоей матерью, поэтому я не твой отец. Но я брат твоего отца, что, в принципе тоже близко, но не одно и то же». Айзек всё-всё знает. Где дедушка прячет найденные на помойках вещи. Где мама прячет таблетки. Что дядя тоже плохо спит ночами. Айзек срывается на громкий кашель, с потрохами себя выдавая. — Уложи спать Исаака. Ему не стоит греть уши. Что за привычка… Эта ебучая волосатая ищейка. Так говорит дед, когда дядя выкидывает все его сокровища. — Айзек, уходи. — Упрямая мама подгоняет его руками. Она никогда не говорит с ним на своём родном языке. Но только она называет его так. Удивительно, что она вообще послушала Линкольна, с которым постоянно пыталась поссориться, получив свою «зарплату». Мама зачем-то сегодня его целует в лицо. И у неё постоянно пахнет изо рта: у мамы от Весты гниют зубы. Она гонит его в комнату, но не запирает двери. А так легко от него не избавиться! Он ждёт, пока мать вернётся, пропускает какую-то очень важную часть разговора, но возвращается. В этот раз он зажимает рот рукой и слушает почти не дыша. — Кто-то ещё? — Ал, я бы не хотел говорить с тобой об этом. — Моя жена не была у тебя первой. Нутро отца, это очевидно, звенит, мать холодно сидит в кресле почти в той же позе, будто говорят про совершенно другую женщину. — Это очень неуважительно, Алан. Теперь образ отца леденеет и выбивается из треска полений в огне, само собой все фигуры на этой доске подбираются. — Ты считаешь, что тебе достаточно лет для такого? Линкольн, кажется, не способен себя защитить. Плюс все они много выпили. Даже Айзеку удалось что-то глотнуть, когда они сидели за столом. — Ты и правда вырос, Линк. Я не могу злиться на это. — Он разводит руками и смотрит в окно, оглядывая их большой двор. Для Айзека это целые владения. Что это для отца? — У тебя есть работа, которую я тебе не одобрил. У тебя есть моя жена и мой сын. Но мне правда не жалко. Хочешь я поделюсь ещё? Своим неодобрением. — Успокойся, Алан. — Думаешь, я шучу? Даже если да, то он правда не против. Пожалуйста. Он представляет, что дядя уедет и оставит его здесь. С мамой, которая леденеет взглядом у того же окна и много спит, а под приходом начинает либо танцевать, либо что-то бубнеть на своём. С этим отцом, с дедом и духом бабки, давшей ему имя ещё до его рождения. — Нет. Совсем не смешно. Как давно это началось? Она это начала? — Что? — Они вечно развращают мозги, Линк. Не удивлюсь, если она сделала это и с тобой. Мама не говорит, хотя и стоило как-то за себя вступиться. Но даже Айзек для неё этого не хочет. Ему бы хотелось, чтобы они подрались. Чтобы поссорились, и этот мужчина больше никогда здесь не появлялся, хотя он и не сделал ему ничего плохого. Кровь. Айзек любит смотреть, как дед колет телят и овец. Иногда, сердобольные хозяйки приглашают его именно за этим, а Айзек идёт вместе с ним. — Где ты этому научился? Что за идиотизм? Линкольн спрашивает, а отец тем временем переключается на другую свою жертву: — Я помог тебе, а так ты поступила со мной. Он медленно поворачивается, словно сломанная кукушка из часов, готовая закричать, и у него замирает на ней взгляд. Айзек не знает, как отец ей помог. Он знает, что мама продавала своё тело, и знает, что Линкольн запретил ей продолжать. Айзек не хочет об этом думать глубже, потому что с приезда отца ему и так постоянно страшно. — Так ты решила отплатить мне? Твой паспорт и теперь эта земля. Но это… Это уже моё. — Мы были пьяны и скучали по тебе, — говорит она, тщательно подбирая слова, просто решая согласиться. Решая, что этот гнев, который она держит в себе, можно направить и на Линкольна. И это будто срабатывает, расслабляет мужчину. Его ровная и плотная фигура уменьшается, откидываясь в кресле. Мама будто хочет над всеми ними посмеяться, она решает сделать весь этот вечер «из ряда вон», потому что давно ничего такого с ней не происходило. Она играет роль прямо из головы и наслаждается этим. — Мы оба слишком скучали. И друг у друга были единственным, что связывало с тобой. Тогда это имело смысл. Линкольн проглатывает тупой смешок от этой абсурдности. Наверное, хорошо, что мать так старается угодить отцу… Если тот всё-таки собирается оставаться. В любом случае, Айзек не понимает, что здесь происходит. — Что за бред ты несёшь… Хорошо, что не он один. — Всё в порядке. — Выдает отец итог, жёстко потерев лицо. — Моя жена — твоя жена. — Ага. Твой сын — мой сын. Слишком многое ты пытаешься переложить на меня, не находишь? Вы все здесь какие-то сумасшедшие на этой драной ферме. Айзек украдкой смывается в свою комнату на чердаке, а дядя так и не приходит ночевать к нему, хотя обещал. Вместо него приходит мама и тепло дышит ему в затылок. Она дышит и дрожит, так что Айзек оставляет ей своё одеяло. Но сам выносить этого не может, поэтому и спускается к Линкольну, где сидит возле кровати практически всю ночь, потому что только так ему чувствуется безопасность. А днём Айзек прячется либо на сеновале, либо где-то в траве в поле и не выходит даже на обед. У всех есть свои дела: Линк занимается забором, мама спит, а отец пропадает в ратуше, где встаёт на учёт. Ещё он вроде бы ищет себе работу. А дед вечно пасёт овец, ковыряется в камине, либо пытается растолкать его маму. — Ты сможешь взять меня с собой? — Спрашивает Айзек, когда они наконец остаются наедине. — Я могу зарабатывать, убивая коров. А Линкольн не имеет постоянного жилья, не умеет даже омлета готовить и работает на какой-то небезопасной работе. Есть два способа поднять денег: продать тело, либо душу. Линкольн работает на двойную ставку. Поэтому на вопрос Айзека существовал лишь один ответ. — Нет. Поэтому караулить отход Линкольна приходится самому. Сдерживать кашель — самая сложная задача здесь. Впрочем, сегодня Айзек принес с собой плед, чтобы пол у кровати не казался таким твёрдым. Удобно, когда ты рассказываешь сказки сам себе в голове. Злые-злые волки кушают маленьких детей. Умеешь развлечь себя даже игрой с пальцами. Тысяча минус семь. Пыль всегда светится. А солнце умрет через пару миллиардов лет. Он знает, что засыпать здесь нельзя, но когда он слышит скрип половиц, то становится реально не до сна. Айзек верит, что монстры существуют, а особенно те, что в темноте. И он тут же прячется под кровать, затыкая руками рот, будто они неспособны достать его своими щупальцами. Всё оказывается куда более безобидно, и в комнату входит отец. Он снимает обувь находу и оставляет верхнюю рубашку у входа. Сегодня отец выпивал с друзьями в городе, а по приходе сказал, что просто делает все возможное для того, чтобы вычистить из себя войну. Айзек чувствует, как над ним продавливается под чужим весом матрас, а потом скорее слышит, как что-то на нём дергается. — Тише… — Шепчет Алан. Хотя он же у себя дома. Он уже дома. И уж тут точно нечего бояться. Алан был добродушен и остался таким. Так что Алан позволяет им всем быть вместе. Всё-таки, это он ворвался сюда, в свою семью, потому что оставил тут что-то очень важное. Линкольн покорно молчит, будто столкнулся с сонным параличом и единственный способ выжить — не поворачиваться к нему лицом. — Ты знаешь, что паралич случается только когда засыпаешь на спине? Я настоящий. Алан снимает с его хвоста резинку и отводит волосы в сторону, чтобы прикусить на затылке кожу. Раз, второй. Этим нельзя насытится так просто, только съев его окончательно. — Не тяжело? — Интересуется, хотя хочется говорить поменьше. Алан боится, что от него разит алкоголем, а это явно может отпугнуть Линкольна. Нежность внутри него была нерастраченной, показывать её он боялся, но она копилась в нем так или иначе. Неуместная и никем не принимаемая. Она была внутри, ждала только одного. А Линкольн был новый, был простившим и понимающим. Как эта его привычка выливать в раковину остатки пива на два пальца или хранить за ухом сигареты. Но он оставался всё ещё своим. — Линк, не молчи. Позволь один раз. Один. И я уеду обратно. Алан забирается рукой под его раздробленное колено, которому светит только эндопротезирование. Линкольн сказал, что это случилось на работе. Как и многое другое случилось, пока Алана не было. Но Алан тоже жил там жизнь. Линкольн крупно вздрагивает, когда Алан ведёт носом под волосами там же, где и укусил. Чувствительное место. Я люблю тебя. Конечно, Алану не хочется обратно. Он иначе себе представлял место, где вершится справедливость. И он уже чувствует грудью мышцы его спины, уже нашёл место своему тазу на ягодицах. Своё самое правильное положение. Я всегда тебе верен. — Алан. — Линкольн просит дрожаще и всё же тихо. Ведь никто из них не знает, что в доме не спит кое-кто ещё. — Я не хочу, чтобы ты уезжал от меня. Когда я только вернулся. Линк ни шелохнётся, он замирает, будто всё его тело отключило. О, Алан в курсе, как вся эта история начинается… — Я стану лучше, ещё лучше ради нас, Линк. — Он придавливает его к кровати и обездвиживает, полностью подготавливаясь, вставляя свою руку между чужих зубов. — Я всегда боюсь, что ты откусишь себе язык. О боже, помоги мне. Я так тебя люблю. А Линк молчит и вот теперь неминуемо колотится. У него до сих пор проблемы с этим дерьмом, до сих пор колошматит при малейшем стрессе. Тут ещё и колено. И наверняка, она что-то ему подсыпает, типа антидепрессантов. Только когда приступ прекращается, Алан перекатывается в сторону. Он целует руку, в которую совсем недавно впивались зубы. — Прости, малыш Линк. Я никогда не наврежу тебе, ты же знаешь. Линк всё ещё боится пошевелиться. Напуган и отвык. — Эй, повернись. — Алан очень этого хочет. — Ты снился мне каждый день, но я и не думал, что ты стал таким красивым. Алан касается его длинных волос, Алан запускает в них пальцы и радуется, что они всё такой же длины. Линкольн молчит, но можно принять это за флирт. Приходится много времени, чтобы хоть немного его расслабить. Но оно того стоит. Я отдам даже больше. — Ты тоже снился мне, Ал. Но немного… по-другому. Эти слова заставляют улыбнуться. Алан целует его и теперь, когда умеет, это ощущается совсем по-новому. Ещё более правильно, ещё вкуснее, потому что Линкольн всегда ему это позволяет, хоть и болезненно жмурясь. Алан знает, что у него с этим сложно. Что он так и не научился до конца их связь принимать. Всё хорошо, моей любви достаточно для обоих. — Я жалею, что уехал. — Шёпотом признаётся Алан, опускаясь вниз и, наконец, целуя колено. Останься он, смог бы убедить её и родителей сделать аборт. Смог бы помочь Линкольну, которого сам же оставил со всеми проблемами. Смогли бы избежать всего этого. — Но сейчас я здесь. У нас всё наладится? — Мне нужно работать. — Для начала тебе нужно в клинику. Мы найдём лучшую. У меня есть деньги. — И ты ничего не присылал сюда. — И ты знаешь почему. Но Линкольн не сможет долго оставаться в этом доме, продолжать бороться с тараканами и бардаком от тихо капающей крыши отца, приносящего внутрь всякий хлам. Нужно успеть вовремя отобрать у него ружьё. Как его не прячь, отец постоянно находит. Если Линкольн говорит: «я не могу тут находиться», то он реально имеет это ввиду, пытаясь провести как можно больше времени на улице. Алан замечает это, потому что знает о нём всё. Ему проще контролировать процесс травли вредителей откуда-то оттуда, чем смотреть, как… Как растёт Исаак. Он не научился закрывать на мерзости глаза, но, наверное, он способен выполнять что-то похожее на работе. Но вместе они могут всё исправить, навести порядок, как было при живой матери Линка, избавиться от вони, исходящей непонятно откуда, сдать отца в соответствующее заведение, купить отдельное жильё Пуё и её ребёнку, обеспечить алиментами. Всё так, как он и думал, пока был там. То, чего в его планах не было: — Шеф дала мне выходной лишь на короткий срок. — Я всё понимаю. Но ты никуда отсюда не уедешь. Алан и так достаточно времени потратил в ожидании вернуться к нему. На войне, где жизнь никуда не двигалась, только это ему и оставалось. Он и представить не мог, что сын Пуё успел так вырасти. Представить не мог, что он остался жив, что он здоров. — Я с этим разберусь. – Говорит Алан, как это было давным-давно. – Веришь? — Хах. Здесь всё не так. Воспринимается не серьёзно. И любые проблемы — детский лепет, который они непременно решат. — Я не пьющий. Я не сошёл с ума. И я полностью здоров. А с остальным: мы придумаем, что с остальным делать. — С кем? С сыном твоим? Не смотря ни на что, Линкольн, кажется, этого ребенка с самого первого дня… Алан пытается себе представить его и страшного сморщенного младенца в остатках крови и слизи. Гравюра на технологии глубокой печали. А Айзек в следующее утро больной. Да так, что не может встать с кровати. Линкольн сменяет на нём холодные компрессы и посылает Алана за фельдшером. Тот привозит лишь антибиотики и успокаивает всех тем, что не так уж оно страшно, если у ребёнка есть прививки. Пуё лишь пожимает плечами, а старик так и говорит: «никаких ему прививок!». До самой ночи Линкольн гладит его шею костяшками скупой лаской, сидя на коленях у кровати. Пока Айзека ломает в лихорадке, а кашель пробирается до самых костей других людей. — Я ведь вернусь. Как обычно. А после возвращается только на следующий день рождения. Когда Исаак родился, Линкольн первым держал его на руках. Врачи всё время называли его отцом, хотя ему не было и шестнадцати. Спорить было не вовремя, и он просто кивал, пытаясь не касаться остатков кровавой слизи. — Исаак. Мне придётся уехать прямо сейчас. Он делает вид, что спит. Хотя Линкольн видит, как подрагивают его губы. — Твой отец дома. Вы долго не виделись, но он точно позаботиться о тебе. Он не обидит тебя, такой уж человек. А мне нужно возвращаться. — А потом создавать свою семью. Мелкий сдаётся, Линкольн вздыхает. — Но и ты всегда будешь моей семьёй. — Отъебись, Линкольн. Вали, куда тебе там вздумается. Он усмехается и убирает свою руку, а этот ребёнок Розмари за ней тянется. Исаак врезается в него телом и виском, прижимается к животу, обхватывает руками. Он никогда раньше не делал так, а сейчас, кажется, его понимает. — Вдруг я умру и больше никогда тебя не увижу. — Говорит он. — А ведь ты обещал починить велик. Научить меня кататься. — Я подарю тебе другой. — Ты всегда так говоришь. — Покупки стоят только самые лучшие вещи, я ещё коплю. И он собирается уезжать. Хорошо, что никаких вещей с собой не взял: всё нужное уже было здесь. Шкафы, забитые скелетами. У него, конечно, есть свои обязанности перед Пеликаном, он уехал встретить брата и без того задержавшись на пару дней. Не мог просто так оставить недоделанным забор. Пора ехать, машина уже ждёт. Проблема лишь одна: Алан перехватывает у двери за предплечье. У Алана вселенское горе на лице и явное разочарование. Человек, которому даётся всё. — Ты решил сбежать ночью? Это подло, Линк. Линкольн дёргает за закрытую ручку. Ну, просто чтобы убедиться. Двери этого дома всегда были открыты раньше. Поэтому всё здесь заполнено нечистью, которая пьёт кровь из каждого домочадца. А Линкольну нельзя — работа. — У меня есть некоторые обязанности, я не имею права перекладывать их на кого-то ещё, — он одёргивает руку, будто мог о брата испачкаться. Неправильно. Линкольн тут же жалеет об этом движении. Но Алан всё понимает, на лице так и читается: «брезгуешь?». Мной? — Ты сделаешь так, как я скажу. Лицо, искривлённое в ярости. И всё же Линкольн никогда не находил в нём никакого уродства. Наверное, Алан этому научился на войне. Брат не желает его слушать, совершенно. Что-то произошло с ним там. Что-то поменяло мальчишку, который не мог выстрелить в голову свинье и переживал за заблудившихся голодных волков. — Думаешь, я всё ещё хуже тебя, а? Грязнее? Может, я не такой умный, но я хороший, Линк. Может, уже не хороший человек, не хороший отец, но хороший солдат. Тут он прав. Он оттесняет Линкольна вглубь гостиной, к застывшему камину и дивану, загораживая пути отхода. Задняя дверь закрыта тоже. При желании эти двери можно сломать одним пинком. Здоровой ноги. Что потом? Бежать? — Я не хочу с тобой драться. — Уклончиво говорит Линкольн, покорно припуская к дивану. — Я не прошу тебя драться со мной. Ты не сможешь. Он может. Ни разу они не дрались, лишь понарошку. За все детство и ругались то серьёзно пару раз. Беспрекословное доверие и понимание. До того случая. До многих случаев в жизни Линкольна. — Я никогда не хотел причинять тебе боль. — Алан трогает его лицо, и Линкольн понимает, что так может сдаться. Никто не имеет над ним такую силу, как человек, воспитавший его. Подаривший любовь. Особенную в своей неправильности, но, если честно, Линк совсем плохо это понимал. — Я хочу защищать тебя. — И? Я не смогу остаться здесь. Они будут искать меня. — А я? — У тебя здесь сын, — как само собой разумеющееся выплёвывает он. Сын и его лихорадка. Сын и эта грёбанная лягушка в банке. — Я не хотел всего этого. Мне не нужны они. Мне не нужен этот дом. Если честно, я никогда его не любил. Я ненавидел его. Всё время, что я находился там, я ненавидел этого ребёнка. Я ненавидел мысль, что оставил тебя. Алан думает, что если бы Линкольн попросил, если бы только заикнулся, то он бы всё ему вывалил про эту войну. Наплевав на бумаги о неразглашении, на все законы и принципы. Как обычно: всё, чего малыш Линк только не пожелает. Алан убьёт всех, кто придет за ним. Но Линк не спрашивает. Как и он не спрашивает у Линка, в какое дерьмо тот влез на этот раз. Стопроцентное взаимопонимание. — Он ждал тебя, — Упорно настаивает Линкольн. Он тоже когда-то был ненужным отцу ребёнком, они оба. Разве это ничему не научило старшего брата? — Ради чего ты там? Ты никогда не станешь таким же, ты ничего от этого не получишь. Линкольн, ты всегда был особенным, не для того, чтобы копаться в грязи. Но ты добровольно полез туда. — Добровольно? Точно, именно так всё и было. Улыбчивые профессионалы просмотрели его резюме, пожали руку и приняли на работу, хлопнув по плечу. А ведь когда-то именно Исаак ему жизнь спас. Но теперь Линкольн понимает, не нужно осуждения. Он не добрый маленький спасатель для всех в округе. Хотелось бы избавиться от херни в своей голове прежде чем помогать кому-то ещё. — Не нужно расстраивать его, Алан. — Линкольн шмыгает носом, супит чёрные брови и сам же удивлённо затыкается. Он не может это контролировать рядом с ним. — Не сбегай от него снова. Защищай его. — Я не смогу уехать, если буду мотивирован возвращаться домой. И ты это знаешь, Линк. Останься здесь. Я нашёл себе работу. Алан целует его в шею, нежнейше, как поцелуи накрахмаленных простыней, где Линкольн никогда не спал, и, как обычно, он не может принадлежать себе, хоть это и больно. За эту неделю ему нужно было починить ещё и ту дверь, слетевшую с петель в сарае. Теперь там кроме пары овец никто не живёт, но… Вдруг потом. Линкольн не может. Толкает. А Алан смеётся, цеплятеся пальцами за затылок и не позволяет совершать никаких препятствий. Линкольн упирается в него руками и пытается уходить низом, как от прямых ударов. Но не сопротивляется всерьёз и сам это знает. Какое-то время бессмысленная борьба, больше напоминающая возню, прерывается его тихим и долгим выдохом — ничего в мешках не осталось. Алан нежно и резко перекидывает его через спинку дивана. Алан жадно трогает и тяжело дышит. Линкольн шипит, чихает. Елозит щекой по жёсткой обивке. Неприятно, но он молчит. У ворот кипит машина, притушив фары. А дверь всё ещё закрыта. У них вообще был ключ? Вряд ли. Тут и воровать нечего. Линкольн снова шипит и на этот раз с усилием жмурится, будто лицевую мышцу сдавливает. — Линк, ты всё такой же нежный, хоть уже и совсем большой. Линкольну хотелось бы воспринимать это как очередную трудную прихоть фрау Пеликан. Задание, когда под действием адреналина всё происходит будто не с тобой. Как перевозить трупы с оружием в них через границу, потеть при осмотре, но держать лицо. Но он всё чувствует. Алан видит, принимает и любит, как умеет. А как Линкольн может отказываться от того, что ему предлагает любимый брат? — Всё же нормально. Я так долго думал о тебе, пока был там. Никто на этой войне не был добр к нам. И я убивал, чтобы вернуться сюда. И меня убивали. Алан трогает его спереди, хотя это и совсем не по-мужски. Алан гладит его одной рукой, но давит на затылок второй. — Ты слышишь? Я хотел вернуться к тебе. Ждал лишь, когда пригласишь. Но и ты не сдержался. Тебе нравится. Как дикие болевые судороги от огнестрела. Внутри же давно ничего не лопается, очень давно. Просто незалеченное воспаление где-то там, что не было большой проблемой. — Да, я знаю. Жаль, что ты не позволил сделать мне всё как полагается. — Алан ласково гладит бедро, расставляя его ноги. Что-то типа тотального беспросветного пиздеца. — Но у нас же будет так много времени дома. Я люблю тебя. Я так люблю тебя.