Болотные духи

- Мне снилось темное помещение. Там был Харвер. Он сказал, что я должна стать его королевой. - Ты здесь, со мной. И Харвер больше не потревожит тебя. Эти слова эхом отдавались в моей голове несколько недель. Но спросить правду сперва не было сил, а потом не было решимости. Наконец спустя почти два месяца (помню была осень) с тех пор как я встала на ноги после этого ужасного ранения, я нашла в себе силы. - Джон, мой любимый, я хочу кое-что спросить у тебя. Что стало с Харвером? Я выпалила это все одним махом, не глядя в лицо Джону. В глубине души я знала ответ: если после того как Харвер стрелял в меня не было от него ни слуху ни духу, значит и его самого больше не было. Но в тот момент у ощутила, что узнать о том, что его убил Джон будет больно. - Он мертв. – Я отвернула голову - Как это произошло? - В грязи! – даже не глядя в глазу Джону я ощущала его гнев. Но потом он как будто смягчился и добавил: - Он утонул в трясине. Мы дрались, и он оступился. Я не убивал его, Лорна. Я посмотрела в его ясные, серые глаза и подумала “Он не лжет, по крайней мере, Джон сам верит в то, что говорит”. Я наверно, должна была почувствовать облегчение: Харвер запугивал меня, запирал, принуждал выйти за него замуж и в итоге едва не убил, это чудо, что я вообще выжила. Но почему-то я ощутила странную пустоту. Такую пустоту, как будто все эти поля, небо и цветы на лугу я вижу сквозь какое-то тусклое стекло. А ведь я должна была ликовать: старый Энсор Дун убил мою мать, а меня заставил думать, что я его внучка с целью завладеть наследством. Теперь его сыновья убиты или бежали. А любимый внук, кто должен был возглавить клан, нашел свою смерть в Эксмурской трясине. Но злорадства не было тоже, все хорошие воспоминания детства связаны или со стариком Энсором или, как ни странно, с его непутевым внуком. Потом его буйная разнузданность и жестокость перечеркнули все. Но когда мне было семь-двенадцать лет, никого ближе у меня не было. Он таскал мне самых слабых щенят, чтобы я их выхаживала и ловил для меня щеглов. Учил правильно сидеть верхом и удить рыбу. Таскал за собой по лесам и к самой эксмурской трясине и запрещал самой уходить в лес. Потом ему исполнилось шестнадцать, старшие стали брать его на вылазки. Вскоре он стал их предводителем: за меткость стрельбы, ловкость и удачливость в драках, и ту самую жестокость, в которой он превзошел всех. Я поняла это в полной мере, когда стала замечать кровь на его одежде после каждой вылазки. А уж после того, как однажды я стала свидетелем того, как он перерезал горло богатому всаднику, случайно попавшему в долину Дунов, стало понятно: мы чужие, и у меня нет ничего общего с этими волками. Харвер как будто не замечал моей отчужденности, продолжал брать с собой на лесные вылазки за дичью и рассказывать старые легенды про болотных духов и про фэйри, что уводят детей за собой. И крепко обнимал меня за плечи, не замечая, как я отстраняюсь от кожаной куртки с засохшими пятнами крови. Тогда я все чаще стала чувствовать себя таким ребенком, украденным фэйри. А потом в моей жизни появился Джон, и словно чувствуя, что все мои мысли заняты другим человеком, Харвер совсем озверел, распуская руки на работников и младших кузенов. Он бы возможно бил и меня, если бы не боялся Энсора. Поэтому ограничивался тяжелыми взглядами, неуместными присвистываниями и недобрыми шутками. Или просто таскался за мной по пятам и молчал. А теперь Харвера в буквальном смысле черти утянули в болото и я не могу его похоронить. Я даже не могу его оплакать. Мне и грустить о нем грех: я как будто предаю Джона и нашу любовь. С тех пор прошло уже много лет. У меня идеальная жизнь, жизнь, которую я всегда хотела. У нас с Джоном четверо здоровых детей. За все эти годы он не сказал мне грубого слова. Наша ферма – самая зажиточная в округе, настолько зажиточная, что мы можем содержать служанку, а не только нанимать батраков. Мать Джона относится ко мне, словно еще к одной дочери. И только одно беспокоит меня – это кошмары. Они редкие, но очень реалистичные: каждый раз я брожу около болота пока наконец не вижу, как из трясины медленно поднимается Харвер, с его одежды стекает болотная вода, но лицо нетронуто тлением, только синюшная бледность выдает в нем утопленника. Но на этом сон обычно не заканчивается, иногда во сне он молчит, но иногда мы о чем-то говорим, вот только утром я никогда не могу вспомнить о чем. Лишь однажды я запомнила, что он, протянув мне букет из желтых кубышек, сказал что здесь на дне совсем нестрашно, напротив, он наконец –то стал настоящим Лордом, пусть и этого болота. В тот день я взяла лошадь и впервые уехала в долину Дунов. Ехала и вспоминала отчего-то, как часто когда я была подростком, просила Харвера достать мне белых болотных лилий и этих проклятых желтых кубышек, которые я раньше так любила. Не знаю, что я хотела там увидеть в долине Дунов, знала ведь, что от поселка после подавления восстания остались одни развалины и пепелище. Дома Джон спросил, где я была так долго. Я честно ответила, что ездила в долину Дунов. Он заметно помрачнел лицом, но не задал больше ни одного вопроса. Я ходила у священнику, выслушав мой бессвязный рассказ, он посоветовал мне записать все что я чувствую, что меня тревожит. Сказал, что католики делают так перед исповедью и мне, возможно, тоже станет легче. И вот я допишу эти строки, вложу их в старый томик сонетов . А потом возьму коня, и отправлюсь к Эксмурским болотам, не беда, что небо заволакивает тучами. Мои такие вылазки редки, но стали заметными дома. По крайней мере, мои золовки уже пытались спрашивать об этих прогулках. Но Джон оборвал их довольно резко. Он и сам не задает вопросов. Благословение Богу, что у меня такой муж: добрый, честный, все понимающий и совершенно непохожий на того, кто приходит только во сне.