Болотные духи

Вот я и завершил свою рукопись. Мои давно выросшие дети, внуки и правнуки смогут прочесть эту повесть, в которой найдут справедливое торжество добродетели и чести, и заслуженное наказание пороку, жестокости и вероломству. Я назову эту книгу “Лорна Дун” в честь моей ненаглядной супруги, так рано оставившей меня. В ней мои дети смогут увидеть ее такой, какой видел ее я в дни нашей юности: веселой, отважной, бескорыстной, с глазами, светящимися надеждой. По правде сказать, наши дети не помнят свою мать такой. После выстрела Харвера Лорна полностью так и не оправилась, и хотя она сама утверждала обратное, я теперь думаю, что нам стоило показать ее докторам в Лондоне. По правде сказать, эту последнюю страницу я никогда никому не покажу и могу написать честно: нам вообще не стоило оставаться в этих проклятых вересковых пустошах. Надо было продавать ферму и уезжать в город, неважно какой, лишь бы подальше отсюда. Но моя мать была сентиментальна, и не могла расстаться с фермой отца. А Лорна говорила, что мы принадлежим этой земле, и как желтые кувшинки не могут расти вне болота, так и мы не должны покидать мест, где началась наша любовь. Мне всегда хотелось сказать на это, что это Харвер Дун теперь навечно привязан к Эксмурской трясине, а мы люди свободные. Но я всегда прикусывал язык, чувствуя, что этот каламбур ей будет не по сердцу. Теперь, когда нашел в томике листок бумаги, исписанный тонким почерком Лорны, стало ясно, насколько я был прав в свой ревности. Хотя, какая ревность, Лорна всегда была прекрасной женой и матерью. Она отказалась ради меня от богатой жизни при дворе в Лондоне. Просто все эти годы она жила с болью в сердце, с затаенной тоской, которую мы предпочитали не замечать. Да и что можно было сделать? Если бы мне удалось сдать этого подонка властям и его бы повесили, кому бы стало от этого легче? И все-таки, я должен был что-то сделать. Пятнадцать лет, как нет больше Лорны. А я все никак не могу ответить сам себе на вопрос, можно ли было это предотвратить. Например, запретить ей носиться одной на лошади по пустошам. Я ведь знал, что она ездит в долину Дунов и к болотам. Та местность и раньше пользовалась дурной славой, но после разгрома разбойного клана эта репутация приобрела мистический характер. Говорили, что в долине Дунов можно услышать топот всадников в завывании ветра. Говорили что на болоте можно встретить мужчину в черном кожаном плаще, как две капли воды похожего на последнего отпрыска Дунов. Говорили, что встреча эта, как и прежде, сулит беду и смерть. Многое в нашем краю болтает невежественный люд. Мне гордость и затаенная обида не позволяла поговорить с женой по душам. Примерно раз в месяц Лорна брала лошадь и уезжала на много часов. Она ни разу не предложила мне присоединиться к ней. В одну из таких прогулок ее застал дождь и она слегла на много недель с жесточайшей простудой. После этого я не выдержал, и сказал, что в конюшне останутся лишь рабочие ломовые лошади, для верховой езды мы их больше держать не будем. Лорна грустно улыбнулась и сказала: “Оно и к лучшему”. Спустя три недели ее нашли мертвой, без каких либо следов насилия. Она лежала рядом с тем самым местом, где пятнадцать лет назад нашел свою бесславную гибель Харвер Дун. Врач так и не смог внятно определить причину, сказав лишь, что смерть “была естественной”. Я не знаю, зачем она субботним ранним утром одна пешком ушла к болотам. Я не знаю, отчего ее лицо была так безмятежно, а на мертвых губах осталась улыбка. Я не знаю и не узнаю никогда, как рядом с ней оказался букет из болотных желтых цветов. Теперь я все чаще гуляю пешком, местный доктор говорит, что это весьма полезно в моем возрасте. Мой путь часто лежит к той поляне у реки, где мы встретились в первый раз. Но еще чаще он идет к вересковым пустошам рядом с болотами. Ведь если болотные духи существуют, должен же я встретиться с ними.