В сердце слепого повиновения

Джим явился в её кабинет совсем внезапно, без стука. — Агата, ты не слишком занята? Она почти не заметила его появления, за роем мыслей в голове. Сидела в кресле на колесах, покачиваясь из стороны в сторону, и думала о чем-то важном. Это было что-то, что пока рано записывать на бумаге, но, вроде, ощутимо в сознании. В её глазах отражался красный свет плавильных печей, работу которых она всегда наблюдала через окно своего кабинета с замиранием сердца. Агата крутила ручку, перебирая её тонкими пальцами, словно пыталась таким образом сохранить тактильный контакт с этим миром. И, когда её выдернули из того ощущения наполненности. Наполненности и ориентирования в мыслях, глаза её вдруг обрели свой естественный цвет, без всякого отблеска страсти. Зрачки уменьшились, хотя это было не столь заметно от темного цвета выразительной радужки. А положение тела в кресле становилось все более официальным. — А что? — спросила она с интересом и повернулась. Голос её сделался мягким. Свет теперь падал по контурам скул и бликам белых волос. Сейчас, казалось, она смогла отыскать свою необычайную заинтересованность во всем, что её окружает, кроме стали. Хотя всё равно оставалось ощущение, что теперь она на своем месте. И единственной ошибкой было то, что в этом месте не хватало только одного человека. — Я думаю, ты захочешь кое-что посмотреть. Лицо Джима было несколько взволнованным и напряженным, но первым делом, она заметила зажатую в его руке газету. Она безмолвно протянула руку, забирая её. Опубликованное заявление на первой странице повествовало о том, что Реджинальд Харгривз скончался, без озвученной семьей причины. Но поразило журналиста то, что семья Харгривзов заявила, что его похороны были и будут единственным долгожданным праздником дома. А презрение, которое выражают Харгривзы, в полном масштабе выражено ученицей, не представленной в свете супергероев — Ваней Харгривз. Джим был ей давним другом, а потому он хорошо знал, что новости, которые нечасто приносит эта семья газете, должны быть у нее на руках превыше всех важных отчетов. Он заметил, что Агата продолжает смотреть на газету, закончив читать. И понял, что тревога настигает её. Она подняла голову, но смотрела не на него. Она смотрела вдаль, пытаясь разглядеть что-то неведомое. И едва слышно, выдерживая паузу, приняла важное решение: — Позвони Пятому, и пожалуйста, скажи, что я хочу его видеть.

***

Джим ответил ей уже через пятнадцать минут. Он зашел, улыбаясь не совсем веселой улыбкой. Будто понимал, что их встреча была событием принадлежавшем к тому роду занятий, которые надо делать в первую очередь. И он не поставил эту встречу в расписание. — Он сказал, в любое время, когда тебе будет угодно. В нескольких окнах уже загорелся свет. Агата шла сквозь ранние сумерки. Руки она держала в карманах мешковатого пальто, что скрывало тело, почти как одеяло. Редкие снежные хлопья неторопливо падали ей на плечи. Цепочка желтых гирлянд тянулась от дома к дому, замыкаясь на деревьях. Хотелось бежать. Но не по этой улице. Ей снова хотелось бежать к реке, схватившись за руки с двумя из семьи Харгривзов, услышав перед тем звук перемещения в пространстве. Пятый добирался туда своим путём, но они всегда верили, что смогут его обогнать. По сей день, этого сделать не получалось. Её каждый раз встречали у порога, чтобы Диего и Элисон подхватив её под руки, сорвались с места, убегая от пристального внимания отца к берегу реки. За руку с Элисон, бежал и Лютер, делая цепочку еще длиннее. Громкий хохот детей разносился по улице непрерывным потоком, что всем было известно, это дети академии. Агата была единственным гостем их детства, чье прибытие превращалось в праздник. Они ждали её, не считаясь с тем, что она младше. В ней было столько энергии, что хватало на весь квартал. И когда сбитое дыхание превращалось в улыбку, до слёз, она видела вспышки Пятого, практически добравшегося до места. Она запомнила тот момент, когда они потеряв силу упали на траву, пытаясь отдышаться. Пятый подошел к ним чуть вверх по холму. И когда его фигура возвысилась над ней, закрывая от солнца, он дал ей руку помогая подняться. Она была их совместным секретом, до какого-то момента. Тем секретом, с которым нельзя поделиться ни с кем. Особенно, её старались скрыть от Реджинальда. Какое-то время из своего детства Агата обитала в будущем. Старалась понять, как ей добиться того, что она хочет, а главное понять, чего именно она хочет. Но несколько раз ей будто удавалось сбежать из такой-же тюрьмы своего сознания, как и дети Харгривза убегали из особняка. — Чем бы ты хотел заниматься? — спросила она своего друга в возрасте семи лет, крутя подаренную отцом цепочку из первого сплава метала. — Чем-нибудь правильным, — ответил Пятый, — Надо бы совершить что-нибудь великое. Нам вдвоем. — Что-же именно? — Мы должны это узнать. Но не только то, о чем ты говорила. Про свой завод и деньги. Что-то вроде того, чтобы спасти людей, победить в сражении. — Но, Пятый… Разве не этим вы должны заниматься по мнению отца? Он ответил не сразу, лишь какое-то время подумал, прежде чем качнуть головой в безоговорочном согласии. — Да, именно этим. Ему было девять. С тех пор в его голове звучал этот вопрос превыше всего остального. Чем же ему на самом деле хочется заниматься. Через год ответ ему пришел на той же реке, летним днем, когда он дожидался её чуть дольше обычного. Прыжки его стали точнее. И добираться к побережью стало намного легче. Это время он провел в предвкушении. Они не виделись весь год, потому что времени, выделяющегося на тренировки, стало больше, а свободного до неприличия мало. Он увидел как она бежит, держа за руку Элисон и Лютера. Диего не было рядом, но он понял, что не хотел бы видеть и Элисон с Лютером, что не хотел бы делиться своей целью с кем-то еще, кроме Агаты. Он не понял только, по какой именно причине. — А по-моему девочек на завод не пускают, — как-то раз съязвил Диего, — Это слишком тяжелый труд, для женщины. — Неужели? — усмехнулась она без обиды, — Тогда тебе будет интересно узнать, что я уже работала юнгой на пароходе, перевозящим медь нашей фирмы. — А что скажут твои родители, если узнают об этом? — спросил Диего, тем же ухмыляющимся тоном. — Они знают. Только были удивлены, что меня взяли на работу без их разрешения. Я считаю, что к любой работе нужно только желание, чтобы её сделать и цель. — Значит, у тебя была цель? — Была, — ответила она с вызовом. Агата не смотрела на Диего, она наблюдала за работой пятого. Тот сидел чуть впереди них, ближе к реке, вычисляя значения каких-то выражений. Отец спрашивал его, кто научил его такой манере решения уравнений. А он легкомысленно пожав плечами ответил: «я сделал это самостоятельно» Агата не знала, что на листках записанное искаженное дифференциальное уравнение. — Эй, — обернулся Пятый. Он слышал их разговор, и втиснулся в него с веселой, насмешливой улыбкой, — Юнга, не хочешь посмотреть, что такое алгебра? Агата встала словно пружина, спускаясь к нему. Она знала, что в вычислениях Пятому равных нет, а потому просила его иногда объяснять, что-нибудь этакое. Она понимала, что это ей пригодится. В тот момент Харгривзам исполнилось по тринадцать лет. В четырнадцать она подговаривала Пятого проникать на завод, чтобы посмотреть на работу, которая ей не надоедала. Время от времени их замечали рабочие, и тогда это превращалось в самые веселые побеги через пространство, и недоумевающие лица людей. — Я буду распоряжаться всем временем на земле, — ответил он ей однажды, у плавильных печей. — Я буду распоряжаться «О’Доэрти Стилл», — ответила она. Хлынувший раскаленный добела поток металла светился чистым, солнечным огнем, как её глаза. Он понял, что для него время — то, что для Агаты заводы. Это что-то неведомое, что можно только почувствовать. И это заставляло верить в то, что он идет правильным путем. Пятый отвечал за свои слова. Они всегда говорили о том, что будет в будущем. О том, что будут делать. О мыслях, которые посещают их время от времени. И шли уверенными шагами к своей цели. Но мир, будто был отрезан от них. Он просто ничего для них не значил в моменты их разговоров. Однажды, когда никто кроме них двоих не смог выделить время на прогулку, она стояла совсем одна наверху холма. Пятый смотрел вдаль реки, не поворачиваясь, словно ждал, когда она подойдет. Но в тот миг она запомнила все ощущения. Как хлопковая ткань юбки полощется вокруг колен, как солнце касается её тела, согревая. И тогда, посмотрев на него, она поняла, что Пятый - единственный человек из Харгривзов, о котором она почти ничего не знает. Никогда ей не говорили: «Пятый учится лучше нас». Никогда ей не говорили: «Пятый настоящий эгоист, отказывающийся учить то, что не соответствует его интересам». Никогда и Пятый не рассказывал о том, как он проводит дни в пределах особняка. Она поняла, что никогда не знала этого, и ей это не нужно знать. Он повернулся, окидывая её взглядом. Агата не собиралась идти к нему, он понимал. Что-то остановило её, заставляя покрепче упереться сандалиями в землю. И он прошел вверх по холму пешком, поравнявшись с ней. Она только сейчас заметила, что он выше её ростом, знаниями, выдержкой. Все, что читалось в его зеленых глазах, соответствовало тому образу, каким он был для неё всегда. Но на сей раз взгляд был полон вызова, уверенности. Агата поняла что увидела только спустя пару минут, когда они они уже переместились к реке. Она увидела перед собой соперника. Соперника, который тоже понимает цель их состязания. Агата припомнила этот день, как тот, когда она провела для себя четкую линию мелом «start». — Давай посмотрим, у кого больше будет повода для гордости, мисс Доэрти, — произнес он уже ближе к вечеру то, чего она дожидалась услышать. Она не очень любила, когда её называли по фамилии. Она считала её громкой, вызывающей, уродливой и совсем не клеящейся к имени. Но то, с каким величием называл её Пятый, не меньше, чем вдохновляло. — Предоставь мне доказательства своего высокого интеллекта. Покажи, насколько оправданы будут твои цели. Как бы умна ты ни была, я рассчитываю на то, что ты напряжешь все силы, чтобы достичь большего. И, когда ты достигнешь всего, что планировала, я буду ждать, что ты продолжишь восхождение к чему-то новому. — Почему ты считаешь, что я захочу тебе что-то доказывать? — Разве ты хочешь, чтобы я ответил? — Нет, — тихо ответила она. Пятый рассмеялся. Ему нравился облик её задумчивости. Он знал, что то, о чем она думает, достойно отдельного места в голове гения. После того разговора её комнату заполонили расчеты, схемы, химические формулы, книги о горном деле и минералогии, электроделе и философии. Она тратила время на то, что ей понадобится в будущем и на изучение новых умений, чтобы удивить Пятого. Ей исполнилось шестнадцать лет, когда она открыто говорила друзьям: «Я буду распоряжаться О’Доэрти Стилл.» Но Пятому, как и родителям, она старалась рассказать все детали. — Я думаю о том, как бы сделать металл легче и прочнее. Это будет первым, что я выпущу, придя к руководству О’Доэрти Стилл. — Твой отец решил передать тебе компанию? — спросил Пятый, наблюдая за ней заинтересованно. — Он не спешит. Но если ему нужны доказательства того, что я буду управлять этой компанией, я ему их предоставлю. — Как ты собираешься это сделать? Она не ответила. С годами Агата становилась сдержаннее. Миссис Доэрти наблюдала за дочерью с изумлением, но без особой радости. Она не понимала, почему та совсем не проявляет никаких романтических наклонностей. Всякий раз, когда она смотрела на Агату с любовью и поддержкой, та лишь встречала её взгляд холодным, удовлетворенным лицом. Она подумала, что Агата тот человек, что не способен на чувства. — Не хочется ли тебе подумать о чем-то, кроме «О’Доэрти Стилл»? — спросила её мать, когда та, не отвлекаясь от химических формул, рассказывала ей, что она делает и для чего. — Нет. — Мне кажется, есть много интересных вещей… — Тогда пусть об этих вещах думают другие. Она видела, что внимание дочери стремительно уходило, и на возражения она просто не реагировала. Миссис Доэрти проделала нелегкий путь, чтобы вытянуть дочь на светский вечер. Она думала, что ей никогда не удастся увидеть дочь в свете новогодних огней. В последнее время она не подавала никакого интереса к украшениям залов, праздникам, торжествам. Это будто проходило вне её мира. И когда миссис Доэрти увидела свою дочку в легком платье, подчеркивающем фигуру на карнавале, она поняла, что ожидала увидеть нечто совершенно противоположенное. Агата была красавицей. Она выглядела юной девушкой, чуть старше своего возраста. Но невероятно красивой девушкой. От девочки, мечтающей работать, как мужчины, не осталось ничего, кроме железной уверенности. — Я хочу, чтобы ты обратила внимание на весь антураж, что будет сегодня. Эти вещи делают жизнь прекрасной. И величайшим сюрпризом было видеть, как дочь в свете огней с интересом оглядывает украшенный зал. От вечера, несмотря на роскошь и торжество, у Агаты остался лишь неприятный осадок. Словно жалость о потерянном без причины времени. Она знала, насколько ценна эта мера для людей, что ей не управляют. Особенно хорошо это поняла, после разговоров с Пятым. После этого вечера они встретились у реки совсем поздно ночью, совершенно случайно. Они не сговаривались об этой встрече. Пятый развернулся к ней, нахмурив брови, но был почему-то не сильно удивлен её появлению. — Что ты делаешь здесь? Видела время? — Видела, — ответила она, совсем без интонации. Она шла по снежной земле в легких туфлях, на каблуках. На плечах её висела белая шубка, в которую она завернулась посильнее. Она не замерзла, ей просто казалось дискомфортным всё, что она успела почувствовать за этот вечер. Все эти джентельмены, говорившие глупые комплименты. От них становилось тошно. И к тому же, она увидела, что люди присутствующие там чувствуют примерно то же самое, только отказываются это понимать. Агата не стремилась прибегнуть к уверенной походке, какой красовалась проходя перед ним. Нет, подумала она, теперь это не тот человек, от которого можно что-либо скрывать. И потому продолжила спускаться, совсем без энтузиазма, глядя в реку. Она чувствовала, что хочется упасть на землю, скатиться по этому холму, и лежать на поверхности воды, лишь бы не касаться больше подолом платья земли. Лишь бы не слышать этот приевшийся звук каблуков. И, поддавшись соблазну, ноги её подогнулись. Агата рухнула на бедро, словно только сейчас почувствовала всю тяжесть того, что проделывала. И только услышав рядом с собой щелчок, ей удалось перевести на него взгляд. Пятый сидел совсем близко, глазами, словно двумя глубокими омутами, забирая её остатки. Он смотрел на неё сгустив брови, стараясь не сильно показывать своё волнение, но всё равно ощущая некоторое беспокойство за этот упадок сил. Он не произносил ни слова, всё еще надеясь прочесть её. И она припала ему на плечо, чувствуя, бережные прикосновения через толстую шубу. Ей хотелось снять её, чтобы чувствовать его, невзирая на холод, но она, изложив простыми словами, испугалась. К рассвету они уже разговаривали. Агата рассказала ему, о своем величайшем разочаровании в праздниках. И потом они говорили о работе. Её шуба была мокрая от снега, но это ее ничуть не тревожило. Им пришлось разжечь огонь, чтобы не замерзнуть. — Тебе будет интересно узнать, что я уже работаю над своим первым изобретением! — Неплохо, мисс Доэрти, — смеясь, похвалил её он. Она чувствовала, насколько её тело становится хрупко рядом с ним. И мгновением позже поняла, что обрушиться её заставила не усталость, а желание. Харгривзы уехали из дома, заходить в академию больше не было причины. Она сразу шла к реке, зная что Пятый уже будет там. Она весело встречала его взгляд, и говорила о достижениях с высоко поднятой головой. А Пятый, как всегда, смеялся. Может потому ей и хотелось, сделать что-то еще более значимое. В ту ночь она сидела в своем крохотном кабинете, присвоенным ей как диспетчеру. Она работала в ночную смену, и к концу поняла, что не слишком устала, чтобы ложиться спать этим днем. Агата рассматривала небо через окно. Она вдруг подумала, что хочет вернуться домой пешком, через академию и реку. Когда она проходила второй объект, там никого не было. И тогда она впервые поняла, что обогнать в состязании Пятого, можно, только если его не предупредить о состязании в общем. От этой мысли ей стало весело. Агата бежала вперед к склону, заливисто смеясь, и чувствовала трепет. Словно, за ней наблюдают. И она не ошиблась. Мгновением позже она услышала вспышку. И мужская фигура стояла перед ней весело раскинув руки для объятий. — Ну нет! — закричала она, остановившись, — Как ты узнал, что я здесь? — Я прихожу сюда часто. Уж думал, опять придется дожидаться тебя. — Пятый, —весело спросила она, — а ты будешь ждать меня впредь? Он ответил без улыбки. — Я буду ждать тебя всегда. Агата стала приходить туда чаще. Случалось так, что Пятый не мог приходить в определенные дни, потому как был занят разработкой центром временного континуума. И рассказывал ей о возможностях этого сооружения с тем же восторгом, с каким она повествовала о своём новом металле. В такие моменты и она не ходила на реку. — Я хочу, чтобы люди перестали тревожиться о погоде во время перелета. Я смогу сделать это. Я хочу чтобы люди перестали тревожиться о кораблях в атлантическом океане. Пятый, я хочу сделать так, чтобы наш Титаник не потонул, расколов айсберг вдребезги. И я сделаю это. Мы недооцениваем возможности этого материала. Это будет величайшая победа, ты понимаешь это? — Понимаю. Я позабочусь о том, чтобы тебе ничего не помешало на этом пути. Он отвечал ей с надменной улыбкой, как человек, уверенный в том, что он делает. Он отвечал за свои слова. И понимал, насколько сильна его задумка. Когда он устроил в своем доме званный вечер, отмечая свой конец над работой, единственным не пришедшим гостем была Агата. Он не звал её слишком настойчиво, потому как знал, с какой трудностью ей это дается. К тому же, он вычитал в газетах пару статей о ней, повествующих о том, что она открыла свое первое маленькое предприятие, повесив новую вывеску: «О’Доэрти Стилл». Работы и правда прибавилось. Но она была рада тому. Со временем писать о ней стали чаще, поскольку владельцем большой части акций «О’Доэрти Стилл» она была уже в возрасте двадцати лет. Это стало некой сенсацией. Иногда отзывались неблагоприятно, из-за того, что она делала вывески над заводами яркими, примечательными, большими. Некоторые не понимали, чем обусловлена популярность отдельной личности в этой промышленности. Они говорили о том, что Агата Доэрти - тот человек, который лепит свое имя на всё, к чему прикасается. В этом, считали они, суть женского эгоизма. Тогда Пятый сам не замечал того, как газета оказывалась порванной и выброшенной. После очередной победы она светилась искренней улыбкой, выйдя к прессе. Газеты раздобыли море разных снимков, передающих её ликование, записывали отрывками её фразы, отрезающие все сомнения в невозможности происходящего. — Разве можно было сомневаться в том, что мы этого не сделаем? — ответила она, будто победа эта была предсказанной уже давно. Будто у нее всегда и на все был запасной план, рано или поздно приводящий её в эту же точку. Пятый пригласил её в ресторан, встретив перед тем у реки, как раньше. Он думал, что из этого места они уже выросли. Что ничего нового здесь не произойдет. Что все, сводившее их здесь, иссякло. И наконец, что она слишком роскошна, для этого обнесенного сухими листьями побережья. Они общались практически без остановки. Им было что обсудить, но Агата заметила перемену в его поведении. В нем не было прежнего веселья или соперничества. И без всякого перехода, в один момент он спросил, невыразительным тоном: — А что бы ты сказала, если бы я попросил тебя оставить «О’Доэрти Стилл»? Она подумала, что это проверка в его духе. И потому ответила в шутливой манере, едва ли сдерживая смех: — Я бы предложила тебе утопиться в меди. Пятый молчал. Тогда она поняла, что его вопрос был отнюдь не шуткой. Он хотел, совместить их миры в том самом центре временного континуума. Но продать несколько заводов и рудников за один, не смогла. Этот ужин был их последней встречей. Она пережила это расставание, потому что не хотела верить в его существование. Она с негодованием признала боль, но оправилась от потрясения. И обрела ясный смысл в работе, которая стала её лучшей жизнью. Мгновение, которое она сейчас проживала, проходя по улице, словно остановилось. Прилив физического облегчения, с силой повлекший её вверх был настолько силен, что она даже покрепче уперлась туфлями в землю, чтобы её, сделавшуюся невесомой, не унес ветер. Агата встала у калитки, не имея мужества сделать больше шагов. На двери попрежнему вырисовывалась два симметричных зонта, что она так любила всё детство. Ей бы хотелось коснуться этой калитки. Но она подумывала о том, что будет незваным гостем в их доме. Она подумала, что за ней выйдут. И, услышав характерный, для перемещения в пространстве звук, она почувствовала на своей талии мужские ладони, оторвавшие её от земли, подбросившие, будто в невесомость и поставившие на зеленую траву у залива реки. Она почувствовала знакомое ей перемещение в пространстве. И пережила это мгновение как и путешествие по воспоминаниям, знакомым вопросом: «зачем». Он рывком потянул её к себе, прижимая к груди. — О, как же я скучал, — сорвалось с его уст то, что он не мог сказать ей каждый раз с ней видясь, и почти прошептал: — привет, мисс Доэрти. Повернувшись, чтобы заглянуть в его глаза, она увидела безмолвное: Я тебя ждал.