Безмятежность

Я не знал, почему решил поехать, почему взялся за проект (в глубине души, конечно, знал, лелеял надежду, но до посинения отрицал). Сколько бы не раздумывал над этим, сколько бы не строил причинно-следственных связей, не мог понять, почему оказался в поезде, уносящем меня на восток. Путь был недолгий, но утомительный: всю дорогу рядом со мной кто-то шумел, громко ел или храпел, а дети бегали взад-вперед, не замечая неодобрительных взглядов. Я пробовал уснуть, но безрезультатно. Мной овладевало волнение, стоило на минуту прикрыть глаза. Различные сценарии нашей встречи проигрывались в голове, но на самом деле я не мог представить, как профессор отреагирует на мой приезд. Мне казалось, он не верил, что я приеду, что соблюду договоренности, данные в переписке, но вот он я - еду в направлении Сокчо, все быстрее приближаясь к конечной точке своего пути. Мысленно я все еще обращался к нему "профессор", хотя прошло пять лет с нашей последней встречи: с тех пор, как он оставил университет, а я выпустился. Почему-то только это обращение казалось уместным, не фамильярным. Тогда я видел его в декабре, незадолго до каникул. Через открытую дверь наблюдал, как он не торопясь сложил работы студентов, потом закинул сумку на плечо и вышел из аудитории, аккуратно прикрыв за собой дверь. В тот день было особенно пасмурно, и я обратил внимание на то, как он угрюмо сощурился, выглядывая в окно, стоя посреди безлюдного коридора - следующая пара уже началась. Теперь, когда я думал о нем, это воспоминание всегда появлялось первым. Иногда мне казалось, что оно повлияло на меня больше, чем я хотел и мог бы признать. С кем бы я ни был, кого бы ни целовал, ни обнимал, все рано или поздно сводилось к этому. К картинке-воспоминанию, засевшей в мозгу: к белой рубашке, загорелой коже, почти черным глазам. Когда он обернулся, почувствовав на себе мой взгляд, он ничего не сказал, только слегка улыбнулся и кивнул. Я кивнул в ответ, но улыбнуться не смог. В горле стоял ком, ладони вспотели. Он развернулся и широким шагом направился прочь, вдоль длинного коридора, а я следил, запоминал каждое движение. Никогда в жизни я не встречал таких людей, как он, - завораживающих, вызывающих трепет. Он был талантлив и знаменит, наверное, даже слишком. Не будь его лицо знакомо всем в университете, возможно, он бы все еще там работал, не угодил бы в ту треклятую историю, о которой ходило столько слухов - один шокирующей другого. Выезжая из морозного Сеула я и не думал, что здесь на востоке будет еще холоднее. Обещанная в прогнозе температура не сбылась, и на подъезде к конечной станции я заметил, как с выбеленного облаками неба сыплются крупинки снега. На перроне было немноголюдно, но я все равно не смог рассмотреть профессора, который обещал встретить. Возможно, поезд прибыл чуть раньше, или профессор опаздывал. На секунду я подумал, что он вообще не приедет, но это было не в его стиле. Он всегда был верен своему слову. Еще одна черта, подпитывающая мою влюбленность. Выйдя из поезда, я первым делом направился в здание небольшого вокзала. Я шел неспеша, оглядываясь по сторонам, боясь пропустить профессора, мне не хотелось, чтобы он стоял и мерз, ждал меня, но взгляд так и не выцепил знакомый силуэт в редких лицах встречающих. Зайдя в слабо обогреваемое здание, я сразу направился к банкоматам. Мне нужно было снять наличные. Если в Сокчо проблем с оплатой картой не должно было быть, то там, где поселился профессор, могли возникнуть трудности, а я в последнюю очередь хотел показаться невежественным снобом из Сеула, ожидающим, что все блага цивилизации успели добраться до глубинки. Сняв наличные и заглянув после в уборную, где провел не менее двух минут перед зеркалом, оценивающе оглядывая себя и подмечая усталость на лице, я наконец вышел на улицу, на сторону, где были расположены парковка и несколько круглосуточных магазинов. В воздухе витал слабый запах жареной рыбы. Я уже жалел, что не договорился с профессором о конкретном месте встречи, что не обменялся с ним номерами телефонов (все общение проходило посредством электронной почты). На вокзале, пусть и небольшом, было не так-то просто разглядеть и найти кого-то. Оглядываясь по сторонам, я медленно шел вдоль рядов машин, из которых то и дело выскакивали люди, доставали чемоданы, обнимались на прощание. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мои пальто и ботинки смотрелись неуместно. Большинство здесь носили пуховики и менее вычурную обувь, но я бы, даже постарайся, не смог бы найти что-то похожее среди своей одежды. Начинало смеркаться. Еще пять минут назад небо было светлее, но январский вечер невероятно быстро погружал все в темноту. У меня засосало под ложечкой. Что если профессор не приедет? Куда мне тогда податься? Где ночевать? Конечно, я мог бы вызвать такси и попросить отвезти в ближайшую гостиницу, но такой вариант рассматривать не хотелось. А хотелось, чтобы профессор приехал, хотелось его увидеть и возможно обнять, если позволит. Ведь мы уже не студент и профессор. Теперь мы журналист и писатель - почти коллеги. Объятия могут быть уместными. Ведь мы так давно не виделись. Мне становилось тревожно. Никогда я не был чересчур эмоциональным, никогда не воспринимал критику и колкие слова близко к сердцу, что было очень кстати на моем поприще, но все менялось, когда речь шла о профессоре. Любое его слово и действие всегда анализировались в моей голове, я подмечал все, видел каждую смену настроения. Внимательно следил за всем, что сам говорил и делал в ответ - что угодно, лишь бы не показаться глупым, неловким или неуместным. Еще три ряда машин, и парковка подошла к концу. Я судорожно начал перебирать в голове возможные причины его отсутствия, ведь профессор не мог так просто не приехать. Он человек слова. Может быть, машина сломалась по дороге, или что еще хуже, он попал в аварию. Может быть, он в больнице? Или я не заметил его, когда выходил из поезда, и он подумал, что меня в нем нет. Пока я торчал у банкомата и у зеркала, он понял, что никто не приедет и уехал домой. Последний сценарий почему-то казался самым правдоподобным, и я почти убедил себя, что так все и случилось. - Кан Шиу! - окликнули откуда-то сзади, и я повернулся на голос. Это был он. Я стоял как вкопанный. Не мог поверить своим глазам. Все переживания и накручивания, в которых я успел погрязнуть за каких-то пять минут, отошли на задний план, ведь он стоял передо мной. Совсем рядом. Нас разделяли два ряда машин, и я тут же обошел их, останавливаясь в метре от него. Он стоял у открытой двери машины, готовый в любой момент сесть и уехать, и в области живота разлилось тепло от мысли, что уедем мы уже вместе. Я глубоко поклонился, как если бы он все еще был моим преподавателем, и, поднявшись, заметил легкую улыбку. - Поехали. Садись. Немногословность, проявлявшаяся, когда профессор покидал аудиторию после пары, осталась при нем. Я не успел как следует рассмотреть его и поспешно сел в машину, надеясь, что по дороге у меня будет такая возможность. Мы выехали с парковки в тишине и уже несколько минут спустя оказались на объездной дороге, усыпанной редкими фонарями. Наши лица то и дело освещались желто-оранжевым светом, но я не мог набраться смелости, чтобы взглянуть на профессора или начать разговор. Краем глаза я смотрел на его руки на руле, на мягкий пушок волос на предплечьях, на коротко стриженные аккуратные ногти, на длинные пальцы. Спустя столько лет разлуки уже одного этого мне было достаточно. Я был на вершине блаженства, но поджилки тряслись от волнения. - Как добрался? - наконец прервал молчание профессор. - Хорошо, спасибо, - ответил я. Односложно. Скучно. В этот момент я казался себе самым не интересным собеседником в мире. Сложно было выжать из себя даже одно вразумительное предложение. Рой мыслей и вопросов мешал думать, а наличие профессора в одном со мной замкнутом пространстве совсем выбивало колею из-под ног. От волнения и непонятного предвкушения поджимались пальцы на ногах. Хорошо, что за закрытой обувью этого не было видно. Раньше на парах я всегда старался сесть поближе к кафедре, чтобы находиться как можно плотнее к профессору. Иногда, когда он в порыве рассуждений начинал ходить из одного конца аудитории в другой, я мог почувствовать свежий запах его духов и чистоты (стирального порошка?). Он мог ходить так шесть, восемь, десять минут, выдавая одну гениальную мысль за другой, вдохновенно смотря то в потолок, то на студентов перед собой. Каждый жест и взгляд профессора откликался где-то в глубине моей души, а потом опускался ниже, темным вязким клубком сворачиваясь в низу живота, провоцируя мысли о запретной близости. В такие моменты все, о чем я мог думать - это как приду в общежитие и буду мастурбировать, вспоминая пару профессора. Я видел, что не один засматриваюсь на него, но чувство ревности не беспокоило меня. Вряд ли кто-то с моего курса мог вызвать интерес: они - не его уровень. За этой мыслью всегда следовала другая: а я - его уровень? Сейчас в машине был тот же самый запах, что я ощущал, сидя в первом ряду на курсе профессора. Оттого эта поездка становилась еще прекраснее и тяжелее. Я так скучал по этому аромату, что все ассоциации с прошлым толкали меня в омут ностальгии. Я помнил весь гардероб профессора, помнил его манеру облокачиваться на кафедру позади себя, когда он слушал ответы студентов, помнил каждый строгий взгляд, каждую морщинку вокруг глаз от улыбки. - Где ты остановился? - А? - Гостиница. У нас их две. В которой из них? Он застал меня врасплох. Я чувствовал себя максимально глупо, ведь не удосужился побеспокоиться о главном, полностью поглощенный мыслями о встрече. Те тридцать секунд, что я не отвечал, показались вечностью; я боялся сказать, что ничего не бронировал, наивно полагая, что смогу перекантоваться у него на диване или в гостевой спальне. Теперь же когда-то логичная, такая отличная идея казалась сумасбродной. С чего я решил, что смогу вот так взять и поселиться с ним под одной крышей? Я даже не подумал проверить наличие мест для ночлега. Непозволительная безалаберность для журналиста. Стало одновременно стыдно, неловко и как-то весело. Весело скорее всего от абсурдности. - Я... - начал было я, но растерял слова на полпути. Я смотрел на профессора, на его профиль, все такой же красивый и мужественный. Как и раньше. Повисла тишина. Мы мчались по трассе на довольно высокой скорости - было почти страшно, но профессор выглядел расслабленным и спокойным, и я подумал, что он, вероятно, знал эту дорогу как свои пять пальцев, поэтому и мне волноваться не стоило. С одной стороны от нас вились склоны гор, с другой - негустой лес, сквозь который вдали виднелись местные озера, о которых я читал, когда готовился к поездке, хотел поразить профессора своей начитанностью. Пока я думал, что сказать, профессор кинул на меня пару настороженных и каких-то удивленно-любопытствующих взгляда и первым прервал затянувшуюся паузу. - Если хочешь, то можешь переночевать сегодня у меня. Ты, вероятно, устал с дороги. Деликатность. Еще одна составляющая его характера, которая всегда привлекала меня. Мы уже оба поняли, что я сплоховал, забыл подумать о временном пристанище, но никто из нас и слова не произнес, а профессор взял и решил проблему. Стер неловкость. Не заставил отвечать и оправдываться. Весь оставшийся путь мы провели, не разговаривая. Мне не хотелось отвлекать его от дороги, я беспокоился о том, что могу показаться назойливым, поэтому старался многозначительно молчать, контролируя даже громкость собственного дыхания. Профессора, видимо, тишина не смущала, а только радовала, ведь он тоже не проронил ни слова. Поначалу в сердце даже закралась обида, что ему не интересно ничего, что происходило со мной за эти годы, но потом я решил, что лирика может подождать и до завтра. Тишина между нами была комфортной. Спустя полчаса я увидел вдалеке огни города, которые скопились на дне низины, окруженной холмами. Я читал, что здесь живет около двадцати тысяч человек, но с вершины город выглядел совсем небольшим. Долгое время никто не знал, куда профессор уехал. Вокруг летали несвязные обрывки информации, люди слышали что-то, а потом додумывали и строили такую историю, которая виделась им наиболее реальной. По факту же (и я узнал об этом только спустя три года после выпуска) профессор после увольнения провел в Сеуле не более полугода, чтобы завершить все дела и продать дом, а после сразу переехал на восток. Сначала жил в Сокчо, потом перебрался западнее - в этот самый город, в который мы въезжали, спускаясь по извивающейся среди деревьев дороге. На часах было чуть за полночь, и все вокруг замерло до утра. Это сильно отличалось от того, к чему я привык в Сеуле, который никогда по-настоящему не засыпал, не выключался. Здесь же даже не все улицы были хорошо освещены, на некоторых фонарей и вовсе не было, и что-то можно было разглядеть только благодаря Луне, которая светила особенно ярко, не перебиваемая световым загрязнением от билбордов, светофоров и прожекторов зданий. При въезде в населенный пункт профессор сбросил скорость, и теперь мы плавно проезжали улицу за улицей, иногда поворачивали, но в темноте мне было трудно сориентироваться и запомнить путь. Когда машина начала тормозить и поворачивать на подъездную дорожку у дома, я словно очнулся, выпал из оцепенения. За всю дорогу мы еле парой слов перекинулись, и я так и не извинился. Я откашлялся в кулак. - Простите меня за вторжение, профессор, я завтра разберусь с жильем. Я поклонился, хоть в машине это было и не удобно. Еще не подняв корпус, я уже приподнял голову, чтобы видеть профессора, его реакцию. - Все в порядке, Шиу, - спокойно ответил он. Без улыбки, без эмоций. Он заглушил мотор и, протянув руку на заднее сидение, взял оттуда небольшую сумку, вышел из машины. Только теперь я обратил внимание, что все это время сжимал свою в руках, даже не подумав убрать ее с коленей. Вслед за профессором я поспешил выйти из машины и направился за ним. Профессор подошел к воротам и ввел код замка. Раздался писк, и он в приглашающем жесте указал мне путь рукой. Я помедлил ровно секунду, а затем вошел во двор, чувствуя за своей спиной его присутствие. Обернувшись, я увидел, что ворота закрылись за нами, не издав и звука. Нас отрезало от остального города, и здесь стояла еще бóльшая тишина, словно вакуум. Темные окна дома мрачно смотрели на широкую гравиевую дорожку и аккуратно подстриженный газон. Дом был деревянный, в неком подобии скандинавского стиля. Чувствовался простор и вкус. Я внимательно осматривал фасад, а профессор тем временем поднялся по ступеням на крытую площадку и набрал пароль от двери, ведущей в дом. Опять писк замка. Дверь открылась. - Заходишь? Профессор впервые так надолго задержал на мне взгляд, и это меня смутило. Я все еще не знал, как реагировать на наше общение, как пережить тот факт, что профессор обращается ко мне и только ко мне, что мы общаемся не на занятиях, не по учебе, а просто так. Я быстро поднялся по ступеням, чтобы не заставлять ждать еще дольше, я и так воспользовался его добротой уже не раз за сегодня: сначала он подвез меня, теперь пустил в свой дом переночевать. - Добро пожаловать, - произнес профессор и шире открыл передо мной дверь, пропуская вперед. Вдох. Выдох. Я шагнул в дом и почувствовал, как щемит сердце. События сегодняшнего дня наконец начали укладываться в моей шальной влюбленной голове. Спустя столько лет я снова был рядом с профессором. Был в его доме. Это радовало и пугало одновременно. Я был в восторге, но в то же время содрогался от ужаса. Словно меж молотом и наковальней. Я метался от одной крайности в другую, чувства были в раздрае. Я не был уверен, как долго смогу держаться за маску профессионализма. Это моя работа, и я не мог зайти за определенную границу, невидимую черту, а еще я обязан был написать достойную статью. Но разве сердце хоть когда-то спрашивало мое мнение? Я стоял в дверях, впервые окидывая взглядом дом, в котором мне предстояло провести ночь. Его дом, дом профессора. В помещении пахло деревом и свежестью. По левую руку располагалась лестница на второй этаж, а справа - кухня, совмещенная со столовой. На противоположной от меня стороне сквозь межкомнатную арку я видел гостиную с окнами в пол. Все вокруг покрывал лунный свет, проникающий сквозь прозрачный тюль. Из окон кухни открывался вид на дорожку, по которой мы только что прошли. Под таким углом мне было видно, что на кухонном острове нет ни пятнышка. На обеденном столе в вазе стояли темные розы, на полу в углу - робот-пылесос. Идеальный порядок с минимальным набором мебели. Передо мной было чистое и опрятное жилище одинокого человека. Если бы я сейчас прошел на кухню, то скорее всего увидел бы лишь один набор столовых приборов, одну тарелку, одну кружку. Аскет. Отшельник. Так именовали профессора за глаза, еще когда он преподавал. Уже потом, после увольнения, к этим словам добавились другие - более грубые и унизительные. Однако, запомнилось мне одно. Педик. Так его частенько стали называть, когда он ушел. Слухи ходили разные, но многие сводились к одному - к этому самому слову. И каким бы гадким оно ни было, меня оно будоражило. Возможно, у нас было больше общего, чем казалось.