Безмятежность

Когда я проснулся, уже рассвело, и какое-то время я лежал на кровати, смотря в потолок, раскладывая по полочкам вчерашний день. Сразу по приезду профессор проводил меня в гостевую спальню на втором этаже, прямо у лестницы, зажигая торшер при входе. Комната оказалась просторной и светлой, как и все в этом доме. Кровать была застелена без единой складки, а на прикроватном столике стоял букет из неизвестных мне цветов. В центре комнаты лежал пушистый ковер кремового цвета, который сильно контрастировал с полами из темного дерева. В двух окнах - по одному с каждой стороны от кровати - не было видно ничего кроме черноты ночи и бликов искусственного освещения от торшера. - Туалетные принадлежности в ванной, - сказал профессор и указал на дверь в углу комнаты слева. - С едой придется подождать до утра. В его голосе я слышал утомленность, возможно я недооценил, как тяжело ему далась полуночная почти часовая дорога. Захотелось обнять его, забрать усталость себе, да так сильно, что даже кончики пальцев закололо, и мне пришлось мысленно удержать себя от порыва. Я не мог даже предположить, как бы профессор отреагировал на такое проявление чувств. Еще по пути в Сокчо, сидя в поезде, я думал о том, как непринужденно смогу обнять его, похлопать по плечу, пожать руку, но за все время, что находился рядом, так и не смог прикоснуться к нему. Профессор не то чтобы избегал этого, но и не давал ситуации, где это было бы уместно, возникнуть, и я ломал голову, специально ли он выдерживал эту дистанцию, или же просто отвык от общества людей, или вообще об этом не думал, не замечал, как я на него смотрел. Оглядываясь по сторонам и словно игнорируя мое присутствие, профессор стоял на месте еще какое-то время, а потом развернулся на пятках и вышел из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь, и я расслышал, как где-то открылась и захлопнулась другая. Я смутно надеялся на более теплый прием, хотя бы на пожелание спокойной ночи, но по сути никто ничего мне не был должен. Меня встретили с поезда, предоставили ночлег. Рассчитывать на большее было бы наглостью, но я все равно хотел, чтобы этот вечер закончился по-другому. Проведя целый день на ногах, спать мне на удивление не хотелось, я был слишком взбудоражен. Останавливало меня от ночи бодрствования только то, что завтра мне не стоило залеживаться до обеда, дабы соблюсти приличия и как можно скорее найти и устроиться в гостинице. Сбросив на кровать пальто и поставив сумку возле тумбочки, я побрел в ванную комнату. Здесь было очень чисто, даже стерильно. Около раковины и в душе в наличии оказался необходимый минимум средств, чтобы можно было привести себя в порядок. Белоснежные полотенца аккуратно расположились на настенной полке. Букет цветов стоял и тут (уже третий, который я видел в доме, по моим подсчетам), и я мысленно сделал заметку, спросить завтра профессора об этом. Цветы были повсюду. Встав под горячие струи душа, я наконец ощутил, что сборы и поездка вымотали меня, просто не заметив этого раньше на адреналине эмоций. Я методично намыливал тебя, подставляясь под потоки воды, но стоило закрыть глаза, как я тут же видел профессора. Осознание того, что я принимал душ в его доме, за парой стен от его спальни, не давало мне покоя. Я переместил руку на член и провел рукой от головки до основания, мышцы в низу живота напряглись, но, совершив еще несколько поступательных движений, я смирился с тем, что настоящее горячее возбуждение не придет. Я чувствовал, как от воды и пара все тело постепенно расслаблялось, и вскоре меня таки начало клонить в сон. Быстро смыв с себя пену, я вышел из душа и насухо вытерся, почистил зубы, умыл лицо и как и был нагой упал в кровать, забираясь под тяжелое одеяло, утыкаясь носом в подушку. Запах чистого белья убаюкивал, и я провалился в сон. Теперь же, проснувшись, я лежал на спине и думал, что пора было вставать, но выходить из укрытия комнаты почему-то было боязно. Я ломал голову над тем, что скажу профессору: стоило ли желать ему доброго утра или лучше просто поздороваться и поклониться. Прислушиваясь к звукам дома, надеясь услышать шаги профессора, я, к сожалению, ничего не смог разобрать, только тиканье настенных часов. Из окон в комнату лился белый утренний свет, подсказывая мне, что небо затянуло облаками. До жути не хотелось покидать кокон одеяла, в котором я устроился на ночь. От кончика носа до пальцев ног - все было прикрыто и согрето. Матрас был комфортным, в меру твердым. Давно я так хорошо не высыпался. Окончательно продрав глаза и привстав, опираясь на локти, я понял, что пальто так и валялось у меня в ногах всю ночь, а свет в ванной не был выключен. Поднявшись и направившись к раковине, чтобы привести себя в порядок, я старался не думать о том, что предстоит после, а покончив с утренними процедурами, убрал пальто в шкаф и заправил постель, изо всех сил стараясь восстановить былой порядок. Выходило из рук вон плохо. Еще дома я долго и критично осматривал свой гардероб, проходясь по даже самым дальним полкам с одеждой, не имея не малейшего понятия, что же берут в такие края. Я родился и вырос в Сеуле и покидал город разве что для поездок в Японию и Таиланд с родителями еще в школе. Мои же путешествия по Корее ограничивались теми местами, до которых можно было добраться за час-два из Сеула и островом Чеджу. В общем, большого опыта не было, и потому, что носят жители на востоке страны, в городе, окруженном горами и озерами, я слабо представлял. Тепличный ребенок - так меня иногда журила бабушка с маминой стороны. После мучительно долгого выбора я надел джинсы и рубашку (с собой я взял три пары хлопковых брюк, одни джинсы, термобелье, три свитера и пару рубашек; прогадал я или нет - еще предстояло выяснить) и в который раз подошел к зеркалу в ванной причесать волосы, которые странно топорщились во все стороны то ли от местной воды, то ли от воздуха. Даже специальный мусс для укладки мало чем помогал, и в итоге пришлось смириться с тем, что мне предстояло выйти в таком нелепом виде. Я подошел к двери и досчитав до десяти, нажал на дверную ручку. В коридоре было темно, только из-под дверей по полу расплывались лужицы света. На этаже, кроме моей комнаты оказалось еще три: по одну сторону с моей, почти напротив и в конце коридора. Какая из них являлась комнатой профессора, было непонятно, все они выглядели абсолютно одинаково. Стоя в коридоре, я пожалел, что не взял шерстяные носки, мои обычные носки на раз-два пропускали холод пола. Да и в целом в доме было довольно прохладно. Руки и ноги то и дело покрывались гусиной кожей. Я подумал, что в такой обстановке любой гость как можно скорее старался бы ретироваться домой. Не хватало еще подхватить простуду. На втором этаже меня окружали одни двери и голые стены коридора, без единой картины или рамки с фотографией, и только от лестницы, ведущей на первый этаж, доносились признаки жизни. Спускаясь вниз, я не был готов к тому, что сразу столкнусь с профессором, хотя этого стоило ожидать. Тот сидел в гостиной на диване спиной ко мне, но обернулся, услышав шаги. Я остановился посреди коридора. Руки по швам. - Доброе утро, - поприветствовал я на выдохе. - Доброе утро, Шиу. От этого обращения по имени внутри что-то екнуло, и мои щеки и шея начал заливать румянец, и то, каким красивым профессор был с утра, совсем не помогало взять себя в руки. Неужели он такой всегда? Неуверенно шагая и подойдя вплотную к дивану, я остановился, только когда рука профессора, закинутая на спинку, была в каких-то десяти сантиметрах от моей ширинки. Он сидел, держа в руке кружку с кофе, судя по запаху, и смотрел местные новости по телевизору. Впрочем ничего нового и интересного там не сообщали - что вообще могло произойти в Сокчо? Профессор смотрел в экран, а я одернул себя, не позволяя в открытую пялиться на него, но все равно думал только о том, как хорошо и удобно выглядят его колени. - Голоден? - спросил он, поднимая голову. - Нет, - соврал я. Голова соображала медленно, а видя профессора в таком положении - снизу вверх смотрящего на меня - так вообще переставала работать. Всего на миг, но я представил все то, что мы могли бы делать в такой позиции. - Тогда как насчет экскурсии по дому перед работой? - предложил он. - Работой? - переспросил я. - Твоя статья. Наверное, лучше начать, как можно скорее? - А, да, - смутился я еще больше от собственной заторможенности. - Конечно. Было бы хорошо начать уже сегодня. Профессор кивнул, поставил полупустую кружку на стол и встал, одергивая светлые брюки. - Тогда бери пальто и пойдем, - бросил он, огибая диван и направляясь в коридор. - Разве экскурсия не по дому? - По дому, но не совсем, - ответил профессор, уже надевая собственное пальто, которое висело в шкафу при входе. - Здесь нечего показывать. На первом этаже ты уже все видел. Я покажу тебе территорию возле дома. Только когда он уже завязывал шарф и тянулся вниз за обувью, я наконец отмер и рванул наверх за своими вещами. Кое-как одевшись за рекордные полминуты, вторые полминуты я провел за поиском диктофона для интервью, который куда-то завалился, а когда я наконец нашел его, так торопился спуститься вниз, что чуть не снес торшер, чертыхаясь и в последний момент ловя его за абажур и водружая на место. Когда я спустился, профессор снова был в гостиной. Со стола исчезла кружка, телевизор был выключен. Я надел обувь при входе и аккуратно прошел по холлу до гостиной, останавливаясь в метре от него. - Я готов, - отрапортовал я. Он улыбнулся и кивнул в сторону двери, ведущей на крытую веранду. Пройдя через веранду и через вторые двери и оказавшись на улице, я вздрогнул. Утро было морозным. При каждом шаге под ногами хрустел чистейший снег. Я отвык от такого в Сеуле. Вокруг было все так же тихо, как и вчера. Может, так всегда было в районе частных домов, а может этот город был таким сам по себе. Мы шли вперед по открытой местности, в метрах двадцати от нас с обеих сторон находился забор, выполненный из светлого камня. Можно было только догадываться, чем занимались соседи по ту сторону. Перед собой же я видел приличного размера участок, за которым явно присматривали. Снег был почищен, с макушек невысоких уличных фонарей его тоже скинули. Здесь, во дворе, чего только не было: место для костра, обнесенное камнем в цвет забора, большие качели и очень много кустарников, покрытых снегом. Профессор шел вперед по мощеной дорожке, чуть припорошенной снегом, скорее всего выпавшим за ночь, и я следовал за ним, оглядываясь по сторонам. Экскурсией это было сложно назвать. Никто из нас не проронил и слова, но я осматривался и все подмечал. Представлял, как летним вечером можно было бы уютно расположиться возле костра и как классно было бы целоваться, сидя на качелях. Я так ушел в свои мысли, что чуть не врезался в спину профессора, когда тот затормозил. Мы остановились возле теплицы, сквозь прозрачные стены которой можно было видеть яркие пятна цветов. Из-за того, что это хрупкое на первый взгляд строение находилось ниже уровня дома и спускаться к нему приходилось по крутым ступеням, оно не сразу бросалось в глаза. Профессор открыл дверь и шагнул внутрь. Я схватился за ручку и тоже подался вперед, и в лицо мне ударила духота вперемешку с каким-то невероятным коктейлем из запахов. Завороженно уставившись на то, что меня окружало, я переступил порог, прикрывая за собой дверь. Не менее чем на тридцать метров вперед вдоль стен тянулись широкие ряды всевозможных растений, они свисали даже с потолка. Подобное я видел разве что в ботанических музеях, куда ходил с классом еще в школьные годы, но никогда я не думал, что кто-то может содержать такое у себя на заднем дворе. Теперь обилие ваз с цветами в доме обретало смысл. Среди гор близ Сокчо располагалась настоящая оранжерея. Сам не заметив, я приоткрыл рот от удивления и сделал еще пару шагов вперед. Профессор прошел чуть дальше и теперь внимательно изучал листья какого-то растения. - Очень красиво, - с благоговением прошептал я, но меня услышали. - Иногда я прихожу сюда, когда сложно идет текст, - профессор указал на стол в самом дальнем конце теплицы. Рядом со столом стояли самое настоящее офисное кресло и небольшой шкаф. Этакий импровизированный кабинет посреди райского сада. Я спохватился и потянулся за диктофоном: этот момент идеально подходил для начала интервью. - Вы не против, если я уже включу запись? - уточнил я у профессора, приподнимая в руке аппаратуру. - Включай, - равнодушно ответил тот. - Ты ведь за этим здесь. Он медленно пошел дальше, иногда останавливаясь и рассматривая какой-нибудь цветок или лист. Я старался копировать каждый его шаг, тоже останавливаясь время от времени. Я не сводил с него глаз, с его широкой спины, с больших ладоней, сцепленных за спиной, с губ, которые видел, когда он поворачивался лицом к кадкам и глиняным горшкам. Мысленно я пытался припомнить список вопросов, который составлял, готовясь к интервью, но в голову лезла одна банальщина. Хотелось поразить профессора уникальными и непростыми вопросами, но карты были не на моей стороне, мысли расплывались, поэтому я решил начать с основ. - Итак, - я тихонько откашлялся, прочищая горло. - Как называется ваша новая книга? Профессор был ко мне спиной, но мне почудилось, что он хмыкнул - что бы это не значило. - "Безмятежность", - ответил он. - Вы писали ее здесь? В оранжерее? - Частично да, но большую часть все же в кабинете - там лучше работается, если есть настроение. - О чем она? Ваша книга. Она похожа на ваши ранние работы? - я внимательно следил за тем, чтобы диктофон находился как можно ближе к профессору. - Не против спойлеров? - Я все равно прочту вашу книгу с превеликим удовольствием, - ответил я, втайне надеясь, что завуалированный комплимент придется ему по душе. Профессор развернулся на сто восемьдесят градусов, теперь шагая спиной вперед, медленно отступая назад. Он не выглядел польщенным, но где-то на уровне интуиции мне показалось, что его настроение переменилось в лучшую сторону. - Она о мужчине, который никак не может найти свое место в жизни. Все попытки осесть, закрепиться где-то оборачиваются неудачей, - он прервался, но тут же продолжил. - А потом он приезжает в небольшую деревню в горах, и ему начинает казаться, что вот оно, здесь ему хорошо, однако, вскоре он и там теряет покой. Я остановился, профессор тоже. Мы копировали друг друга. Он окаменел, и только по глазам я видел, что он тут, со мной, живой. Он смотрел куда-то в сторону, а я пытался удержать себя от вопроса, который вертелся на кончике языка, беспокоил, так не хотел быть проглоченным. Я ведь был прямо сейчас в этой истории, стоял рядом с тем, о ком можно было сказать то же самое, что и про героя книги. Ему здесь было плохо? Он страдал? Солнце вышло из-за облаков и сквозь стеклянный потолок прорвалось к нам, заливая светом все вокруг, красиво ложась на волосы и лицо профессора. Он сощурился от света и как-то печально улыбнулся мне, или мне так только показалось, и на самом деле он просто поморщился от лучей, бьющих в глаза. Была не была. Мне требовалось расставить все точки над "i". - Эта книга о вас? Медленно моргнув и повернув голову, профессор несколько секунд внимательно смотрел на меня, будто решая, стоил ли мой вопрос ответа. Я весь сжался под этим взглядом, строгим и пристальным. Весь тот непринужденный настрой, что витал между нами с утра, бесследно испарился. Я не был уверен, что теперь профессор настроен дружелюбно. Когда он снова отвернулся, я выдохнул, все это время задерживая дыхание. Теперь я старался не смотреть на профессора, переводя взгляд с диктофона на цветы и обратно, но весь обратился в слух. Мне было важно услышать ответ. - Надеюсь, что нет. - Надеетесь? - переспросил я, сжимая диктофон в руке почти до боли. Наш диалог ощущался личным, даже интимным. Я очень надеялся, что редакция удовлетворится статьей и не запросит полные расшифровки записей. Мы с ним не делились секретами, не обсуждали что-то запретное, но я не хотел, чтобы кто-то кроме нас двоих знал ответ на мой вопрос. - Почему? - Потому что в конце он умирает, - спокойно ответил профессор. Сердце пропустило удар, а то и все два. Наша беседа повернула в опасную сторону. Я не понимал, как должен был реагировать на такие слова. Не нужно было быть гением, чтобы провести параллель между персонажем книги и профессором, но я, как мог, отгонял эту связь. Само слово "смерть" никак не вязалось у меня с ним, еще таким молодым, таким талантливым. Бросив попытки не смотреть на профессора, я резко поднял голову и к своему удивлению встретился с его черными глазами. Он закусил нижнюю губу и слегка кивнул головой, словно спрашивая, что я думаю на этот счет, по вкусу ли мне пришлась концовка. Он будто издевался, но я знал, что он выше этого, просто он крепкий орешек, а я мнительный и во всем вижу скрытый смысл. По крайней мере, так я себя успокаивал. - Он пожилой? Ваш персонаж. - Нет, ему около сорока. - Тогда при чем тут безмятежность? - возмутился я. Профессор мог говорить, что угодно, но явное сходство судеб отрицать было глупо. - Какая-то драма и безысходность, а не безмятежность. - Но разве после смерти не приходит безмятежность? - удивился профессор. - Вы романтизируете, - не согласился я, все сильнее раздражаясь. Виски прошило болезненным спазмом. Я вдруг задался вопросом, что вообще здесь делаю? Пишу за него мемуары? Записываю последнее волеизъявление? Зачем он согласился на эту статью? - Конечно, я романтизирую. Я же писатель. Он пожал плечами и вдруг сделал четыре шага вперед, останавливаясь почти вплотную ко мне. Я почувствовал запах зубной пасты и кофе, и мой рот тут же наполнился слюной. Несмотря на непростой разговор, тело моментально отреагировало на близость, и я к своему стыду почувствовал, как мой член чуть дернулся. Благо я знал, что от русла, которое принял наш разговор, он вряд ли полностью встанет, выдавая меня с потрохами. Злость на профессора за то, о чем он написал в книге, о чем мне поведал таким будничным тоном, испарилась. Я посмотрел на его губы, подмечая над верхней легкую щетину. Жар, исходящий от него, буквально окутывал всего меня, а дыхание опаляло лицо. Я шумно сглотнул, молясь, чтобы профессор не заметил моей странной реакции, но в его глазах неожиданно сверкнула игривость. - Ты, кажется, распереживался из-за моей книги, - тихо произнес он, и ни с того ни с сего похлопал меня по правой щеке. - Пойдем в дом. По щеке будто прошлись раскаленным железом, так она горела от этого краткого прикосновения. Мотивы профессора оставались для меня загадкой, а резкая перемена в поведении вгоняла в ступор, но желудок уже сделал сальто, а в районе солнечного сплетения приятно потянуло. Я не забыл, что мы только что обсуждали, и не собирался спускать это на тормозах, но это прикосновение затерло остроту моего волнения, профессор словно нарочно решил отвлечь меня. Обойдя меня, он направился к выходу, и мне оставалось лишь снова последовать за ним. После резкой смены температур - сначала душная теплица, потом суровый ветер улицы, а затем прохлада дома - я весь раскраснелся. Профессор присел на подлокотник дивана и смотрел на меня, пытающегося развязать обувь. Его внимание совсем не помогало расслабиться и взять себя в руки. Пальцы потели и путались. - Кан Шиу. Я поднял голову. - Давай съездим в магазин, в холодильнике пусто, - бескомпромиссно предложил профессор. - Бери вещи и поехали. Он встал и снова куда-то пошел. Его резкие перемещения и смены настроения начинали меня волновать, особенно на фоне всего, что мы только что обсуждали. Его спокойствие резко переходило в нетерпение, а при принятии решений он будто мысленно крутил колесо рулетки, и что выпадало, то он и делал. Хаотичный, совсем не такой, каким его видели студенты, да и другие преподаватели. Может быть, он всегда был таким спонтанным, просто на работе в обществе других людей сдерживался, а в стенах собственного дома мог себе позволить быть кем угодно. В любом случае мне оставалось лишь подстраиваться под его ритм - выбирать не приходилось. Отключив диктофон и поднявшись наверх, я взял кошелек и телефон и уже в третий раз за день спустился вниз по лестнице. Не обнаружив никого внизу, я вышел через парадную дверь и смог расслышать мерно работающий мотор машины, скрытой за забором на улице. Я не знал, где профессор предпочтет встречаться для интервью, поэтому на всякий случай шел к воротам не торопясь, осматривая все вокруг, запоминая, чтобы потом суметь максимально точно воссоздать в памяти. Уже сейчас я был уверен, что мысленно буду проводить в этом доме каждую ночь в ближайшие недели, а может и месяцы, и хотя пока никто из нас не заикнулся о гостинице, а мои намерения съехать с первыми петухами упорно мной же игнорировались, я не знал, что придет в голову профессору через минуту, через час. Эту ночь я вполне уже мог провести в гостинице. По пути в супермаркет, я продумывал стратегию дальнейшего общения, стараясь на смотреть на руки профессора на руле, сквозь кожу которых немного проступали вены. При свете дня я смог осмотреть и саму машину: без излишеств, но видно, что дорогая. Из комфортных сидений не хотелось вылезать. Я прикидывал, какова была вероятность, что именно в этой машине он перевез всю свою жизнь из Сеула в Сокчо, а потом сюда. Было ли ему одиноко в дороге? Он слушал музыку? Останавливался на заправках, чтобы купить что-нибудь сытное, но вредное? Горевал ли он о том, что оставил в столице? Ближайший супермаркет находился довольно близко, как и все в этом городе, насколько я успел понять. Профессор взял несколько тонких льняных сумок из бардачка, переложил их в другую руку, а освободившейся потянулся ко мне. У меня внутри все сжалось. Его рука скользнула по моему пальто, и я приподнял руки, чтобы не мешать тому, что он задумал, но он только потянул на себя ручку двери и толкнул ее, открывая для меня. Я повернулся, и его лицо было совсем рядом, но не успел я что-либо сказать или как-то отреагировать, как он уже отодвинулся и вышел из машины. Мы бродили между рядами продуктов, профессор время от времени брал что-то в руки, внимательно читал этикетку и в девяноста процентах случаев ставил банку или упаковку на место. В магазине было почти так же холодно, как и на улице, когда мы дошли до секции с замороженной продукцией, и мне хотелось поскорее отсюда уйти, но профессор не спешил, вдумчиво изучая ассортимент. Я ходил за ним хвостиком, смотрел со всех углов, пока он был занят выбором, и даже если и заметил это, то не подал виду. Я же раз за разом прогонял наш диалог посреди цветов, выуживая из его слов крупицы недостающей информации. Говорил ли он честно? Пытался ли что-то завуалировать, чтобы я сам додумался? Мог ли он просто не понимать, как сюжет его книги смотрелся со стороны? Прямо сейчас в его чертах не угадывалось напряженности, он держался уверенно и легко. Все время, что мы были в магазине и пока наша корзина медленно наполнялась до краев, меня не покидало ощущение, что не только я слежу за профессором, но и люди вокруг то и дело кидают на нас взгляды. Обеспокоенные - на меня, но чаще жесткие и холодные - на профессора. При этом стоило мне повернуться в их сторону, как они тут же отворачивались, делая вид, что вовсе и не смотрели, что другим были заняты. Поначалу я грешил на паранойю, взявшуюся не пойми откуда, но спустя полчаса отрицать очевидное было бесполезно: присутствие профессор заметили, мое присутствие - тоже. Некоторые совсем без стеснения рассматривали нас, окидывая оценивающими взглядами. Один лишь профессор был в каком-то другом мире и не чувствовал сконцентрированное на нем внимание, ходил себе между стеллажами, чуть ли не насвистывая под нос. Наконец, оплатив покупки и сбежав из-под надзора окружающих, мы вышли в морозный, но разыгравшийся солнечный день, но даже на парковке, помогая загрузить пакеты в багажник, я чувствовал, что за мной наблюдают, от чего спина покрывалась мурашками. Мне было дискомфортно. Когда мы оба сели в машину, я решился задать вопрос. - Вы заметили, как на нас смотрели? Выруливая с парковки, профессор подавил смешок, открывая мне вид на едва заметные ямочки на щеках. Я дал ему время отъехать от магазина, но даже на пустынной трассе, он не торопился с ответом. - Так вот ощущается популярность, да? - совершил я вторую попытку его разговорить. Он хмыкнул, продолжая неотрывно следить за дорогой. Я замолчал и отвернулся к окну. Пейзаж был все тот же: пара высоток и бесконечный частный сектор. Путь был короткий, поэтому через пять минут мы снова оказались у дома профессора, однако, он не торопился выходить. Я было потянулся к двери, но остановился, когда профессор не сделал того же. - Они больше на тебя смотрели, - тихо произнес он. - Ты просто не заметил. Он смотрел прямо перед собой или куда-то внутрь себя - было не разобрать. Оберегая этот момент, я старался не смотреть на профессора, но повернулся чуть вбок, давая понять, что я весь внимание. - Думаю, я не такая великая персона, как вы, чтобы на меня глазеть, - попытался отшутиться я. - Дело не в тебе конкретно, дело в том, кто ты. - И кто я? Профессор что-то обдумывал, решал для себя, я считывал это по прищуру и сморщенной переносице. Иногда он делал так на парах. - Мужчина в моем обществе, - наконец произнес он. - Я не понимаю, - поспешно ответил я, хотя, конечно, понимал, к чему он клонит, и как никогда страшился раскрыть это знание профессору. - Слухом земля полнится... - Каким слухом? - у меня неплохо получалось молоть чепуху, но даже так тонкая граница между нами давала трещину. Я не хотел лезть к нему душу, требуя поделиться сокровенным. - Ну, ты же был на последнем курсе, когда я уволился, вот ты мне и расскажи, какие слухи ходили, - сказал профессор и посмотрел на меня. Я ощущал на себе его взгляд, но он не был враждебным. Теперь я был почти на все сто уверен, что он был в курсе слухов, которые ходили о нем. Наш диалог перерос в допрос, проверку - а знал ли я об этих слухах? Правильного ответа не было, любой придуманный мной вариант мог его огорчить. Лучше было врать или все же сказать правду? Хотел ли он, чтобы статью о его новой книге писал кто-то, кто ни сном ни духом о его прошлой жизни? - Если верить каждому слуху, то получается, я переспал с половиной универа, куда уж мне было угнаться за сплетнями про других - занят был. Загнанный в угол. От отчаяния мой ответ прозвучал как-то дерзко, но профессор улыбнулся, снова показывая милейшие ямочки, по которым я так скучал. Больше вопросов не последовало. *** Пока профессор готовил ужин, наотрез отказавшись от моей помощи, я устроился в гостиной с его позволения. Усевшись на пол по-турецки и поставив на кофейный столик перед собой ноутбук, я пялился в пустой лист на экране. Пока материала для статьи было мало, но зато какой это был материал. Такой, что я не был уверен, позволено ли мне было упоминать об этом в статье. По сути я ничего толком и не узнал про книгу, только по уши зарылся в личную жизнь профессора. Я размышлял над тем, стоило ли мне просить профессора дать почитать книгу до публикации, чтобы статья лучше пошла, но не был уверен, насколько это было бы тактично. Обычно он так не поступал. Все его предыдущие книги до дня релиза никто кроме него и редактора не видел - это было одним из его правил, о котором он вскользь упоминал на одной из лекций. Но было ли из этих правил исключение? Ведь раньше он и на статьи перед публикацией книги не соглашался, только после. Меня снедали любопытство и тревога от всего, что я успел услышать. Переключиться не удавалось. Только к вечеру меня немного отпустило, по большей части благодаря благодушному настрою профессора, который готовил ужин, слушая по радио какую-то современную музыку. Ели мы в полной тишине, слышен был лишь стук вилок и ножей о тарелки. Я рисовал образы того, как проводил бы так каждый вечер до конца жизни. Поднимаешь голову, и вот он сидит прямо передо тобой, спокойно пьет вино, прикрыв глаза, уставшие и чуть покрасневшие после дня работы. Я представлял, как после ужина подходил бы к нему и прижимал к себе, а он бы утыкался лицом куда-то в район моего живота и обхватывал бы теплыми ладонями талию. Я бы перебирал пальцами его волосы, успокаивающе ласкал пальцами позвонки, а потом бы наклонялся и целовал его. Я был бы нежен и внимателен, если бы он не попросил меня об обратном. Возможно мы бы занимались любовью прямо на этом столе. От вина и фантазий мое лицо порозовело, мне безумно хотелось воплотить все свои мечтания в жизнь, но вместо этого, как только профессор закончил есть, я встал и, поблагодарив за ужин, начал убирать посуду со стола, стараясь внимательно смотреть под ноги, чтобы не упасть и ничего не разбить. От алкоголя меня чуть пошатывало. Профессор тоже встал и проследовал за мной, но остановился возле выхода из кухни, облокотившись на стену и наблюдая за мной. Это ужасно отвлекало, и я слышал, как бокалы, которые я положил на тарелки, дрожали при каждом моем шаге. Добравшись до кухонного гарнитура, я поставил очевидно дорогую посуду на остров и принялся загружать посудомоечную машину, предварительно ополаскивая все под краном. Со стороны могло показаться, что я слишком хозяйничаю в чужой кухне, но это было меньшее, чем я мог отблагодарить профессора за вкусный ужин. С него готовка, с меня уборка - все честно. Он не был против. Пока я крутился на кухне, боковым зрением я следил за профессором, который все также неотрывно наблюдал за моими действиям. Это очень смущало, но робкое щекочущее чувство где-то животе все окупало. Мне было приятно это внимание. Покончив с посудой, я выпрямился и подошел к кромке небольшого подъема от уровня пола, который обозначал территорию кухни. - Спасибо за день, - поблагодарил профессор, отрываясь от стены. Такие простые слова, но сколько для меня в них было смысла. Сердце приятно заныло, и я не смог удержаться от улыбки - я был благодарен ему еще сильнее. - И вам спасибо, - тихо ответил я. - За день, за ужин. Мы стояли друг напротив друга: благодаря возвышению я был одинакового с ним роста, и хотя наша небольшая разница в габаритах всегда грела меня, мне нравилось и это, как спокойно я мог стоять, не задирая головы, и рассматривать его хоть целую вечность, если бы позволили. Это был мой последний шанс на объятия. Лучше момента было не сыскать, но я дрейфил, боялся почувствовать толчок в грудь, боялся увидеть непонимание и разочарование в лице напротив. К гадалке не ходи, и так ясно, что он знал о слухах, которые витали в стенах университета после его увольнения. Я отшучивался, но шансы, что я их не слышал, были минимальны, и, зная это, мои действия он мог истолковать по-разному. Могло статься, что он всего лишь мечтал о мирном существовании: чтобы его никто не трогал, чтобы его наконец-то все оставили в покое. Я видел, как неодобрительно на него смотрели в магазине, пусть он и делал вид, что ничего не замечает. Мне думалось, что по правде это не так, и от этого становилось больно и жутко обидно. Я не мог представить, как он с этим справлялся на ежедневной основе. Он не заслужил. Никто не заслужил. - Да, хорошо посидели... Он еще что-то сказал, но я уже не разобрал, потому что заключил его в объятия. Потеряв контроль на секунду, я не удержался и прижался к нему, закинув руки на плечи и сцепив их за шеей. Я почувствовал, как профессор напрягся, как попытался отодвинуться, но я лишь сильнее прижался, и он замер. Обнимая его, я сам не заметил, как положил руку на затылок и нежно провел ладонью вверх, останавливаясь в волосах, мягких и приятно пахнущих. Я отсчитывал секунды, зажмурившись. - Пора спать, - произнес профессор, не прерывая объятий, но и не отвечая на них. Он стоял в кольце моих рук и размеренно дышал. Сквозь слои одежды я чувствовал движение грудной клетки, и если мой пульс зашкаливал, то ему было хоть бы хны. Мне хотелось получить ответ, положительный или отрицательный, любой, но вместо этого только прибавилось вопросов. Было ли такое проявление чувств ему не приятно? Или он просто растерялся? Возможно он не любил обниматься в принципе, не важно с кем? На меня накатило смущение. Боже, что я творил? Я зарекся никогда больше не пить с ним под одной крышей и прервал контакт, расцепив руки. Слегка поклонившись и не смотря ему в глаза, я быстро взлетел вверх по лестнице. Дверь комнаты закрылась с легким щелчком, пряча меня от профессора. На душе воцарился сумбур. Те полчаса, что я готовился ко сну и ворочался, пока пытался найти удобное положение, я разрывался между сожалением о том, как беспечно позволил себе поддаться порыву, и тем ощущением, которое осталось на мне от тепла чужого тела. Я должен был корить себя за опрометчивый поступок, но не мог, потому что пальцы все еще помнили, как прикасались к горячей коже и волосам, и одного этого было достаточно, чтобы предвкушать новый день, подгоняя ночь. От всех событий и алкоголя в придачу мои нервы накалились, а каждое прикосновение к собственной коже посылало по телу дрожь. Проворочавшись еще полчаса в темноте спальни, я сдался и влажными от перевозбуждения руками схватил одну из двух подушек и опустил ее вниз, к паху, располагая так, чтобы член при фрикциях проходился по ней. Мне было стыдно, но я не мог остановиться, то ускоряясь, то замедляясь. Гонясь за разрядкой, я думал о том, как профессор ощущался в моих руках, о его живом тепле и гладкой коже, которую хотелось целовать и вылизывать. Я кончил с его именем на губах, но после оргазма пришло опустошение, и, засыпая, я чувствовал на лице теплые дорожки слез.