Птицелов и цикорий

Последний месяц Юнок провёл на острове. Лето было облачным, дождливым, не слишком жарким. Часто клонило в сон и дремалось днём даже тогда, когда вроде бы вполне отоспался ночью. Юнку регулярно подвозили на катере продукты, которые просил, и книги. Связь здесь всё равно не ловила, так что он успел в заточении неплохо развить собственную культуру чтения. В своём неожиданно сложившемся мирке он листал страницы, сидя на земле посреди поля, или у себя во дворике, или устроившись в кольце корней, как в гнезде, у уютного дуба в лесу. Одиноко не было – по нескольким причинам. Юнок понимал, что долго жить так глубоко и бессуетно ему не позволят, – это во-первых. Во-вторых, на чердаке всегда ждал Корий. Никто не знал, что наследный найдёныш взял его с собой, кроме катерщика, но тот и подумать не мог, будто на его глазах творится какой-то непорядок. Вообще, заточение Юнка подразумевало, наверное, полное уединение, и проблема с Корием здесь играла ключевую роль. Около полугода назад Юнок выбрал его себе в «канарейки» – так у богатых семей зовутся сожители, а по факту – рабы или питомцы. Они имеют удостоверение личности и право голоса, им дозволено свободно перемещаться без сопровождения хозяина – «птицелова». Некоторые даже работают либо имеют интересное и трудозатратное хобби. Но всё это – лишь с одобрения владельца. Он может разрешить идти на выборы, а может запретить. Может закрыть глаза на то, что канарейка две недели щебечет где-то на юге неизвестно в чьей компании, а может повелеть партнёру не отступать от себя ни на шаг. Если питомец чувствует, что ему грозят тяжёлые увечья или даже смерть, он может обратиться в Вертоград – общество защиты канареек. Если за рабом установлен круглосуточный надзор, но он появляется на людях, спасёт особый сигнал: указательный и средний пальцы, горизонтально прижатые к губам. Даже если заперли бедняжку-птичку где-то в тёмном подвале, у неё есть шанс пропищать тревожно: раз в две недели птицеловов посещает комиссия Вертограда. Они определяют, что перед ними именно нужное существо, а не, например, двойник, неким неразглашаемым способом, и проводят с канарейкой наедине не менее семи минут. Юнок не беспокоится о том, что комиссия придёт к нему в дом и не обнаружит Кория: для всех тот умер. Наследный найдёныш относился именно к типу птицелова-тирана, и комиссия, конечно, об этом знала: он постоянно был на карандаше. Тем не менее Корий никогда не подавал «знака клетки», а насчёт побоев очень уверенным голосом уверял: всё в порядке. В Вертограде решили, что он мазохист. Но однажды Корий каким-то образом исхитрился уговорить комиссию принять участие в его маленьком спектакле. И прикинулся безвинно убиенным. * Юнок вернулся с пристани в середине дня. Снаружи было неприятно: дул ветер и что-то моросило. Бросил пакет с едой в холодильник и сразу поднялся наверх. Чердак погрузился в гробовую тишину, едва скрипнула входная дверь. В ключе здесь не возникало необходимости: нет людей – нет и страхов. Но по старой привычке нараспашку дверь, как и душу, Юнок не держал. Каждый раз, поднимаясь по приставной лестнице, наследный найдёныш ожидал, что Корий отпихнёт её от входа, – и тогда Юнок наверняка свернёт себе шею. Успокаивало то, что кто-то ведь должен кормить прикованную к балке птичку – вряд ли она упустит сей факт из виду и самолично откусит руку дающую. Корий недвижно сидел у окна, но по дыханию ясно: он был в самом разгаре тренировки, пока хозяин домика не помешал своим появлением. – Встал, подошёл, – ровным тоном проговорил Юнок, на всякий случай отойдя от лазейки на чердак. Длина цепи позволяла Корию выполнить приказ, однако раб не пошевелился. Юнок вздохнул и приблизился к нему сам. Весь этот месяц было глубоко плевать на выходки канарейки. Раньше он избил бы лицо Кория цепью, но теперь устал от собственных истерик. Юнок сам не понимал, зачем притащил его с собой в изгнание. – Руку дал мне. Уже не рассчитывая на подчинение, найдёныш сам прикоснулся к Корию, обхватив чуть выше запястья. Щёлк – наручник раскрылся и опал. Корий же хмуро поглядел снизу вверх. – Решился наконец закопать меня на заднем дворе? Юнок огрел того тыльной стороной ладони, постаравшись костяшками задеть глаза. – Ты ёбаный бесячий мудак. Уходи. – Куда? – хмыкнул тот. – Да мне поебать! Разве не ты орал, какой ты охуенный пловец?! Вот и плыви, для тебя не составит труда дохуярить до суши пятнадцатью разными стилями, да?! – М-да, книги лексикон не улучшили, – вполголоса произнёс Корий, разумеется, понимая, что неуслышанным быть невозможно. Юнок, на удивление, ничего не ответил, но взглянул на канарейку с неожиданно глубокой обидой. Он присел рядом с Корием, прислонившись спиной к балке с цепью. – Ну, чего не… уходишь? – хотел сказать «пиздуешь», но передумал. – Или дожидаешься, чтоб я тебя в самом деле убил? – Уйду, дай только секунду. Так внезапно. Я-то думал, ты до самой смерти меня за собой таскать будешь. На сей раз Корий явственно увидел в глазах Юнка слёзы. – У многих так и бывает. И никто никого не принуждает. Весь месяц молодому изгнаннику и дотрагиваться до партнёра не хотелось, но в их последние минуты вместе Юнка накрыла невыразимая печаль. Он смотрел на знакомые мягкие пепельные волосы, отросшие до гладких широких плеч, чётко очерченные ключицы, потом – на неизменно яркие, но упрямо поджатые губы, острые скулы и снова ниже – на кадык. Это всё принадлежало Юнку, но разве правильно, когда твоё имущество вызывает у тебя острую резь в груди? – Я ведь выбрал тебя тогда по любви, – с грустью проговорил Юнок. Ну и плевать – последний раз видимся, можно чуть слабины дать. Корий, уже поднявшийся и потиравший освобождённую руку, посмотрел на него почти с жалостью. – Неужели ты… Я тебе каждую минуту был противен? – спросил бывший птицелов. Но что это было тогда ночами – тоже притворялся? Зачем? Всегда ясно выражал свои эмоции, а в постели по непонятной причине симулировал? – Не каждую, – кратко ответил Корий. – Ладно, прощай. Я возьму твою одежду какую-нибудь? Сейчас на нём было лишь нижнее бельё. – Внизу, в шкафу, – Юнок отвернулся к окну. За двориком начинался лес, а дальше – вода, конец мира. – Кстати, раз уж мы расстаёмся, хочу всё прояснить, – сказала голова Кория, тело которого уже скрылось в пустоте чердачного входа. – Это не я сговорился с комиссией оклеветать тебя. Они сами поставили меня перед фактом, что обвинят тебя в моём убийстве. – А? – Если бы я отказался, они грозили… всякое. Прости, в общем. Тебя, видно, подставили враги не моего полёта – повыше. Кровоточащих полос от ножей на груди прибавилось – Юнку захотелось обхватить эту непричёсанную голову, поцеловать макушку и посадить её обладателя назад на цепь, чтобы никогда не расставаться. Разумеется, этому тупому порыву он не поддался, и убитая им канарейка навсегда исчезла с глаз, застилаемых солёной пеленой. * В полном одиночестве Юнок не мог заснуть. На острове он никогда не посещал своего питомца ночью, но, как оказалось, успокаивал сам факт присутствия знакомого, привычного, удобного человека. Сидя на диване в гостиной, падший член богатой семьи отчаянно пытался понять, как и почему колесо фортуны вдруг остановилось. Правдив ли Корий? Наверняка нельзя сказать. Они знакомы лишь полгода, и за это время нормального общения не получилось. Сначала, конечно, Юнок пытался почирикать с канарейкой, узнать, что ей нравится, что для неё важно. Оказалось, Корий как-то слишком серьёзен. Сперва он дулся из-за загубленной карьеры почётного караульщика государева дворца. А как смирился, всё равно продолжал отстранённо и кратко отвечать на вопросы. Без общения какой же это настоящий партнёр, раздосадованно думал в ту пору Юнок. Быть может, ошибся? Но тянуть к Корию не переставало. Птицелов украдкой ловил каждую улыбку, каждый тёплый взгляд своей добычи, обращённый пусть и не на него, а на пейзаж за окном или красивую вещь. Корий хмурится – сердце у Юнка болезненно сжимается. Корий морщится – Юнок тотчас же ищет источник раздражения. Все вещи, что тебе нравились, были твои, еду готовили, какая тебе по вкусу, мешал шум или запах – устраняли немедля, чего же ещё? Почему ты был как искусственный снег, неискренний и холодный? Сердце уже подпрыгнуло, готовясь зайтись в новой истерике, но разум перехватил инициативу, подбросив вопрос: почему он так покорно вёл себя на острове? Ветер с вечера усилился и бил так, что дрожали стёкла. У Юнка перехватило дыхание. А правда, почему? – Я мёртв, значит, больше не твоя пташка. Бывай, лошара! Но он так не сказал. Ни разу не жаловался комиссии. Первым проявил инициативу в постели (то есть ванной). Ругал на словах, но терпеливо сносил побои, хотя мог уложить эту хлипкую козявку одной левой. Но сейчас вот взял и спокойно ушёл. – А-а-а-а! Юнок взвыл в такт ветру. Мне никогда не понять этого человека! Множество раз подобная мысль вертелась в голове, будто бедный Юнков мозг стал для неё каруселью, а мигающий знак опасности над пропастью – весёлыми ярмарочными огоньками. Так соврал он или нет? Допустим, нет. При таком раскладе выходит, что кто-то правда оклеветал и подставил Юнка, который был всего-навсего наследным найдёнышем. При смерти родителей ему не достаётся ничего. И вообще, это он, по идее, должен бы пытаться избавиться от младшей сестры – она в семье Морошек родная, то есть наследница первой очереди, хоть Юнок старше. Ему в этой династии ловить нечего, разве что отец вложился бы в него и снабдил бы приличным стартовым капиталом для пасынкова собственного дела. Ну и, спрашивается, кому выгодно очернить эту мелкую сошку? Может быть, есть некий враг семьи, потирающий руки во мраке и помышляющий, как бросить тень на честное имя рода. Или… Люди в воспоминании вдруг стали вести себя иначе, чем виделось раньше. Не семь и не десять минут, а, наверное, с полчаса провели тогда сотрудники Вертограда тет-а-тет с Корием. Потом они вышли из гостиной, а он – нет. В галерее слуги уже наполовину сервировали стол для обеда. Юнок отрешённо доедал тарталетку с клубникой и взбитыми сливками, а под потолком щебетал щегол – настоящая птица, без кавычек. Солнце ровными полосами ложилось на приятно белую скатерть и недавно залакированные доски пола. Вилки и ножи поблёскивали в лучах, но из простых столовых приборов превратились в острых врагов, когда вертоградовцы сказали: твоя канарейка мертва, ты обвиняешься в вопиющем обращении, повлёкшем летальный исход. В мгновение ока с другой стороны галереи выскочил отец – как будто подслушивал под дверью? – Прошу, следуйте за мной! – сказал комиссии, ничего не уточняя, не удивляясь. Юнка тогда словно бревном по затылку шибанули, он едва ли что-то соображал. Но сейчас винтики в голове починились, и он как бы смотрел сверху вниз на происходящее в кукольном домике его воспоминаний. Застыл на месте, не понимая, как должен поступать ложно обвиняемый в убийстве. Оправдываться – но кому? Все с отцом, наверняка он уладит вопрос. Нет, если честно, эти мысли были второочерёдными. Сперва же молния прошла через голову, сквозь сердце и до самых пят: Корий мёртв? Возня вокруг прекратилась. Слуги ретировались, и только тупой щегол продолжал сам себе свистеть. Юнок смотрел на свои тонкие побелевшие пальцы и мысленно направлялся в гостиную. Воображение нарисовало там хладный труп… Он мёртв, мёртв?! Юнок разрыдался. Думал, довольно бережно с ним обращается: до потери сознания никогда не избивал, да и активно заниматься этим стал лишь последних месяца полтора, когда пребывал в отвратительном настроении (что было тому причиной, не спрашивал себя). И вот он просто так взял и откинулся, тварь?! Стукнул кулаком по столу и бросил с размаху попавший под руку нож – тот отрикошетил от противоположной стены и шмякнулся на пол. Под птичьи трели, заглушаемые человеческим воем, вернулся отец. Почему будто он один во всём доме? Да, в тот день мама с сестрой и её канарейкой поехали к портному, за сладостями и бог знает куда ещё. Но вот-вот должны были вернуться. – Не переживай, мой мальчик, – слушал Юнок. – Этот случай забудется. Понимаешь меня? Слышишь? Найдёныш кивнул. Он трясся и прерывисто мелко дышал. – Тебя ни в чём не обвинят, не посадят в тюрьму. Но я посоветовался с господином Ющом, он говорит, лучше на время пока исчезнуть. Господин Ющ – это председатель комиссии из Вертограда. Канареек именитых семей он посещал лично, поэтому и сегодня находился здесь. – Куда-а-а? – Есть план. Помнишь наш остров? – Этот маленький? – Ну да. Ты посидишь там пару недель, а мы скажем, что ты и Корий пропали без вести. Сбежали вдвоём. Вот и всё. – А потом? – А потом посмотрим. Например, вернёшься и скажешь, что партнёр твой погиб под поездом возле глухого полустанка. Ни у кого не возникнет вопросов. Ну, иди собирайся. Что за командный тон?! Даже моего мнения не спросил! Тогда Юнок, конечно, так не думал. Он рад был, что всё решилось за него. – А где… Непроизвольно захватил чуть больше воздуха, чем нужно, и не смог продолжить. – Забрали. Комиссия увезла. Ну, давай, у тебя ещё будет время побыть наедине со своим горем. А сейчас – быстрей, быстрей! Воспоминание мерцало и было окрашено в какой-то тошнотворный цвет мочи, но Юнок не сомневался в его истинности. Проходя по коридору в свой покой, он случайно глянул в окно, увидел, что вертоградовцы только садятся в свой минивэн. У всех салатовые пелерины на плечах и венки из полевых цветов на голове, и вот одна-то… Пепельная, слегка вьются локоны до плеч – ни с кем не перепутаешь! Убийца чуть не выбил стекло, забыв, что можно покрутить ручку, а не шлёпать ладонями прямо в середину окна. – Корий!!! Фигура, ещё остававшаяся на улице, не дрогнув подняла голову. Чёрт, как ему идёт венок! Сердце оступилось что тогда, что сейчас. – Ах ты мерзавец! Блядина!! Юнку казалось, он вопит на весь двор. Корий повернулся, сделал своим спутникам жест рукой, мол, подождите минутку, и вернулся в дом. Те дёрнулись было, но господин Ющ, самый заметный, потому что обладающий властной аурой, резко сжал пальцы в кулак, после чего необдуманных действий обнаружено не было. Корий и Юнок встретились на площадке между вторым и третьим этажом. Переодетая канарейка спокойно подошла к своему птицелову, но Юнок с размаху засадил ей по лицу концом короткой цепи. Ещё пара ударов – Корий оказался на полу, а Юнок быстро положил ему за левое веко сильнодействующее растворимое снотворное. Такое лекарь прописал наследному найдёнышу от нервов – на ночь по четверти квадратика. Корию достался целый – от его запаха Юнок сам чуть не свалился рядом. Рядом с домом имелся собственный семейный выход к реке, откуда и отплывали на остров. Юнок направился туда, взяв совсем немного вещей: и не сомневался даже, что постепенно по его требованиям будут довозить необходимое. – Одолжишь столик? Мне нужно подбросить до лодки, – спросил у горничной, что проходила мимо комнаты, когда он собирался, и кивнул на лежащее на полу тело. Девчонка побледнела, но Юнок махнул рукой. – Дышит, можешь проверить. Давай закинем. Они водрузили Кория на столик для уборки, который горничная толкала перед собой. В доме, разумеется, имелся лифт, так что у Юнка не возникло сложностей с транспортировкой. Ну а дальше катерщик помог – его, очевидно, не посвятили в разразившуюся катастрофу. Маму и сестру он так и не увидел. Отца заметил невдалеке, но тот только кивнул и махнул рукой на прощание, а затем вернулся к чтению на шезлонге в саду. * Мне, наверное, должно быть больно? Юнок, с одной стороны, видел, как в других семьях общаются родители и дети: ходят вместе в парк аттракционов, на гонки или ещё куда-то, увлекаются общим разговором, обнимаются, совершенно не стесняясь, и бесстыдно льют слёзы друг перед другом. С другой – он знал сыновей, ненавидящих своих отцов, считающих, что те убивают их личность, мечтающих о независимости и свободе. Юнок же не был связан ни с теми, ни с другими. Спокойное, чуть отстранённое общение – так повелось у Морошек. При этом Юнок никогда не страдал, например, от того, что чувствовал себя нелюбимым, или ещё от какой чепухи. Даже в подростковом возрасте не устраивал больших проблем, во все тяжкие пускался не сильнее дозволенного: там выпьет, тут вдохнёт немного дурмана, поучит на пару с Оргином какого-нибудь бедного задаваку, вообразившего о себе невесть что. В последний раз, правда, нехорошо получилось. Студентик вроде бы до сих пор в больнице, а отцу пришлось сильно потратиться, чтобы уладить дело. И тут виноват ёбаный Корий! Потому что тот петух в баре сказал, мол, такая замечательная канарейка – и такой гнилой хозяин. Мразина. Юнок скрипнул зубами, вспомнив тот случай, но за него уже было отмщено, а потому долго возмущаться он не смог. А что касается родителей… … … … Ни обиды, ни гнева, ни боли в чистом виде из себя выдавить так и не смог. Юнок удивился, но рассудил: это даже и лучше – меньше нервных клеток истратится. Правда, наверное, стоит поволноваться о том, что будет дальше. Если его подставила семья, вдруг они захотят полностью от нежелательного отпрыска избавиться? И вопрос, чем же он насолил, остаётся открытым. Видимо, есть что-то – просто всего не знаю. Неожиданно Юнок понял, что слышит пение птиц. Повернулся к окну – точно, рассвело! Раньше он всегда спал крепко – бессонница была словом, понимаемым приблизительно. А сейчас вот всю ночь глаз не сомкнул – и даже не заметил! Но всё-таки хорошо здесь. Зелено, спокойно, шума нет, только птицы чирикают да кузнечики стрекочут. Потрясающие закаты – потому что здешнее небо огромнее городского. Рассветов не видел – вот сейчас можно глянуть. Юнок вышел на крыльцо и поёжился. Ух, свежо! Да, и рассвет прелести редкой – жёлтое с розоватым отливом солнце поднимается над бесцветной водой, и та неспешно окрашивается в юный румянец. Точь-в-точь они с Корием: тот, заступая на смену караула, заставил Юнка застыть, будто он тоже часовой, и совершенно неприлично раскраснеться. Кажется, Корий тогда сразу всё понял – светит тебе, молодец, золотая клетка! Чуть нахмурился и посмотрел пристально, будто спрашивал что-то. Юнок в тот миг очень смутился, уши пылали адским огнём, а сердце изо всех сил маршировало на месте. И если это не любовь с первого взгляда, то что, а, блядский Корий?! Юнок опять зашмыгал носом, но утренний холодок и лёгкий шум в голове не дали разрыдаться. – Я так хочу обнять тебя снова. Рот открылся ни с того ни с сего – это не он командовал им, слово Морошки! Юнок шлёпнул непослушные губы, вдохнул полной грудью свежий до одурения воздух и вернулся в дом. Моё солнце покинуло небосвод. Засыпаю. * Через два дня катерщик вновь приехал, но без пакета с едой. Юнок почувствовал: что-то не так – и запаниковал. Но катерщик держался спокойно. – Вас велено доставить в город, господин. Наследный найдёныш быстренько пособирал разбросанные по дому пожитки. С чердаком не прощался – зачем, если нет там человека. – Один поедете? – Да, мой… спутник хорошо плавает, покинул остров пару дней тому. Юнок только сейчас подумал: а добрался ли Корий до суши? Сердце ёкнуло. Надо обязательно его найти. Просто издалека посмотреть, убедиться, что он цел. Только где? Улетела птичка, ищи-свищи – не досвищешься. Короче говоря, насладиться дорогой назад Юнок не смог. Сидел на корме как на иголках, глядел на темнеющую под вечер воду, а думал о прекрасном светловолосом мужчине. Почему-то они приплыли не к домашнему причалу, а к общегородскому. Игнорируя вопросы, катерщик сначала пришвартовался (он вообще не очень нравился Юнку, какой-то весь пренебрежение), а потом достал из сумки планшет. – Вам велено вот что передать, – включил видео и, не выпуская экран из рук, чуть приблизил к Юнкову лицу. – Сын мой, приветствую тебя и надеюсь, что ты в добром здравии. За время твоего отсутствия я уладил проблему. Честное имя Морошек осталось незапятнанным. Однако заплатить пришлось определённую цену. Так, я сообщил, что ты пропал без вести ещё до трагического происшествия с канарейкой. В связи с этим тебе действительно необходимо исчезнуть. Я ликвидировал твой счёт в банке – все средства переведены на другой, реквизиты ты сможешь узнать в соответствующей папке на планшете, она под паролем, который лишь тебе ведом. Также я подготовил иные удостоверительные документы – их вручит мой поверенный. Наши пути, увы, расходятся. Я делаю это во имя репутации рода, а также и тебе даю возможность начать новую жизнь, не будучи заклеймённым печатью убийцы. Пожалуйста, не держи на меня зла – как не держу на тебя я. Прощай, и да будет светлой твоя дорога! Говорящая голова стихла. Катерщик вручил планшет адресату, а сам достал карточку личности. – Ваше новое имя, господин. Юнок положил карточку поверх экрана, вгляделся в неё и кивнул. На пластик и дисплей плюхнулись две солёные капли. – Пожалуйста, высаживайтесь, – напомнил отцов слуга после нескольких минут тишины и шмыганья носом. Когда Силёк Бурак ступил на твёрдую землю, катерщик спросил: – Хотите передать семье Морошек какое-нибудь послание? – Нет, благодарю. Счастливого пути. – И вам того же. Здесь поблизости есть уютная гостиница. – Да, я знаю. Спасибо. Жёлтые фонари зажглись, и силуэт в расшитом вьюнками синем плаще покинул причал. К катерщику немедля подступила фигура в ярко-оранжевой куртке, что раньше была невидима за другими судами. Стоячий воротник и чёрный бафф скрывали шею и лицо. Когда тело ударилось о палубу, наёмник развязал трос и оттолкнул судно от пристани. Окровавленный нож, размахнувшись, бросил в реку. Лезвие красиво блеснуло в свете фонарей и утонуло в безлюдном мире.