Птицелов и цикорий

Десять лет назад Корий приехал в столицу с единственной мечтой на сердце – оказаться в почётном карауле государева дворца. Он поступил в военную академию и показывал хорошие результаты. Но мечта превратилась в цель, а цель – в оправдание жизни. Поворачивать назад было бы глупо и трудозатратно, поэтому Корий мысленно выжег на душе клеймо стражника и примирился с этой ролью. В академии он узнал о себе то, что никогда бы раньше не вообразил: дисциплина его убивала. Он ненавидел дышать по расписанию, но того требовала опрометчиво выбранная мечта, и он решил: счастье не даётся даром – нужно чем-то пожертвовать, чтобы достичь успеха. В то время счастье и успех были для него синонимами. Он подозревал, что, возможно, чего-то недостаёт. Жизнь на вечной службе у государева забора была спокойной и довольно любопытной – иногда перед ним разворачивались сценки супружеских ссор или расставаний возлюбленных, он наблюдал за попытками утихомирить детей, по ночам переживал пьяные приставания бродяжек. Он спокойно переносил, если какой-нибудь беззубый многодесятилетний мужик подходил в упор и дышал перегаром (или просто вонял). Пока дело не касалось государя, Корий мысленно отдалялся от паразита – словно смотрел на него через длинный-длинный тоннель. Если пьянчуга докапывался до дел высокоправительственных либо просто блевал оскорблениями в адрес высочайшей семьи, его вели в каталажку. Физически справиться с этими пропитыми с головы до пят ни малейшего труда не составляло. А после дежурства были сладкий сон, разнообразная хорошая еда, тёплая ванная, красивая одежда, иногда – неплохие книги или кино. Но однажды на площади Корий встретился взглядом со смугловатым юношей и понял, что всё ранее – пресное блюдо, съедобное только потому, что приправлено усилителями вкуса в огромных количествах. Да, милый Юнок, это была любовь с первого взгляда. И мой фатальный провал. Прекрасный! Только это слово и промелькнуло в голове, когда Корий глядел на человека, чьё имя не знал. Чьё имя позже горькой полынью отзовётся на губах. Ты был таким необыкновенным. Был или казался… В сухой и солнечный зимний день стоял на площади в огромной шубе из овечьей шерсти, окрашенной в тёмно-медный цвет. И чуть темнее одежды лицо, из шёлка словно – такое гладкое, открытое, будто не боится ветра и лёгкого морозца (самому Корию покусывало нос и кончики пальцев, но он натренирован не обращать внимания). Губы очерчены очень выразительно, и кажется, нижняя вот-вот лопнет, как виноградинка, и из неё вытечет капля красного вина, которую непременно надо поймать языком сию же секунду. Волосы – как снег на горной вершине, белее, чем у Кория, и короче. Глаза, тоже словно нарисованные и для верности обведённые жирным простым карандашом, слегка прищурены, и они удивительные. Тёмно-карие, но иногда вдруг отливают фиалковым. Плюс работы Кория состоял в том, что можно было вечность смотреть на кого хочешь – на него. Пока не уйдёт, разумеется. Корий видел, что и тот поражён и не спускает с него глаз. Они играли в гляделки, кажется, десятки минут, но потом юношу стала пробирать дрожь, и он покинул площадь. Корий предвкушал, что «фиалковый парень» появится ещё раз, дождётся смены караула, Корий домарширует до казарм и быстро полетит обратно, они назовут друг другу свои имена и вскоре где-то в поэтичной мансарде исследуют каждый кусочек тел друг друга… Но реальность лучше мечтаний. Корий провозгласил так, конечно, гораздо позже. Мечтания получались будто переслащённый чай – тошнотворно! Реальность была ясной и холодной, как полагается отпрыску зимы. В тот же вечер начальник вызвал Кория и объявил, что с караулом время прощаться. – Ты теперь – канарейка в уважаемой семье Морошек. Тебя выкупили. Сдай именные эполеты и собирай вещи – утром за тобой приедут. Караульный Горох, положение ясно? – Так точно! Это было последнее «так точно» в его жизни. У него забрали мечту, цель и оправдание жизни. А ещё – добрую волю. И, покидая казарму, Корий уже ненавидел парня, о котором собирался фантазировать в общем туалете перед сном. * Он опасался внезапной судороги и что потерял форму, но всё обошлось. Примерно за час Корий добрался до большой земли. Оделся в прибрежных кустах (брюки и майку сложил в пакет, который привязал к спине каким-то нашедшимся в доме бордовым пояском). Босиком пошлёпал по сумеречной столице. Он мог бы вернуться в родные казармы – там признают, накормят, согреют. Но, честно говоря… Это свобода. Больше ни подъёма по распорядку, ни бесконечной череды из караулов и вольных. Постирал форму – надел форму. Расписался в журнале прихода – расписался в журнале ухода – расписался в журнале прихода. Это в прошлом. С другой стороны – больше никакой скуки в полутёмной спальне. Трапез по расписанию – что на службе, что у Морошек. Больше никаких несчастных глаз, наблюдающих за тобой украдкой. Он свободен от всех несвобод, что встречались на его пути. Поэтому Корий решил вернуться домой. Деньги он взял в Вертограде. Там дали без проблем – в ответ на молчание, да и попросил ведь только на билет до Заводья-Белого, что в провинции Полевой. * В день его убийства разговор в гостиной Морошек вышел странный. Сначала господин Ющ играл в сочувствие: – Не думай, что мы не замечаем ссадин на твоём теле. Одно твоё слово – и это закончится, только помоги нам в небольшой сценке. Потом он охладел к канарейке: – Послушай, мальчик. Я знаю, ты в прошлом караульный. Ты знаком со многими неприятными вещами. Просто не издавай ни звука и не позволяй птицелову тебя увидеть – и все останутся целы. И наконец: – Пичуга, я серьёзно говорю. Помешаешь нам – твой дружок погибнет. Пойми, он с этого дня перестанет существовать – так или иначе. Мы не хотим лишней крови, потому идём неторопливо и аккуратно, устраиваем тут торги с тобой. – Что с ним будет? – спросил Корий. Он помнил лишь бородавку на левом веке господина Юща, запах полироля (гостиную только-только убрали) и тиканье ромбовидных часов. – Смотри. Либо ты умираешь – понарошку, либо он – по-настоящему. За дверьми галереи, где он сейчас откушивает, ждёт человек в оранжевом. Понимаешь? Его жизнь сейчас в твоих руках. Хочешь, чтобы он умер, – пожалуйста. – Покажите, что это не блеф. Господин Ющ выпростал правую руку с телефоном из-под пелерины: всё это время он был на видеосвязи с наёмником. Тот помахал в экран и слегка кивнул на дверь, у которой стоял. – Пусть почешет нос, – сказал Корий, чтобы убедиться, что это не запись. – Правым мизинцем. Дважды просить не пришлось. Корий опустил голову, и присутствующие поняли, что это значит «да». Его облачили в пелерину, голову украсили венком. И план работал, работал, работал, но потом Корий оглянулся на окрик и увидел своего мучителя, что чуть не вылетел с третьего этажа вместе со стеклом, в которое бухнулся со всей силушки молодой. Он просто хотел… ну, наверное, сказать, что это не его вина, что так надо? Или попрощаться по-нормальному? Зря он поверил, будто с Юнком можно по-нормальному. Избалованный садист с расшатанными нервами – ни одно слово не намекает на хороший исход. Так Корий и оказался на острове, снова злой до пара из ушей. Вот там жизнь походила на настоящее заточение – Юнок даже на прогулку его не выпускал. Приносил еду, ночной горшок и бочку, чтобы мыться, – и это в восемнадцатом-то веке! Надзиратель, правда, почти не проявлял интереса к пленнику. В один прекрасный момент приоткрыл дверцы клетки и – со стороны, быть может, выглядело так, будто чуть не силой – вытолкнул птицу на волю. Такая вот у нас с ним история. Пока проезжали мимо поля кукурузы да подсолнухов, Корий сидел, подперев щёку рукой, и не собирался вырываться из воспоминаний. Жаль, что с Юнком ничего не вышло. Потому как в некоторые моменты казалось, будто это абсолютно мой человек и другого, лучшего не будет, не бывает. Они мало разговаривали, ведь Корий демонстративно куксился (точнее слова сам не найдёт). Но иногда на всяких там приёмах или в домашнем кругу, слушая речи Юнка, Корий то ощущал страстное желание спорить, то едва сдерживался, чтобы не начать бурно его поддерживать. В любом случае хотелось поучаствовать, вступить с ним в какую-то реакцию, и тогда он взглянул бы на меня, и… Дальше не знаю. А ещё он неким чудесным образом делал в постели именно то, что я хотел в тот момент больше всего. Словно экстрасенс. Правда, и с Юнком это работало так же. Они ласкали друг друга вслепую, лишь по собственным ощущениям, и каждый доводил партнёра до безумия – то в тёмной спальне Кория, то в пастельной Юнковой, то в большой ванной комнате. Даже их первый раз, когда Юнок был смущён и неловок, оказался лучше, чем весь предыдущий Кориев опыт, головокружительнее, чем с красавицами и красавцами в борделях – хотя, казалось бы, они в этих делах должны целый сет собак съесть. Юнок принимал ванну. В помещении был слегка бардак. Пара крупных кафельных плит у двери накануне отвалилась, и теперь возле входа стояли новые, дожидаясь персонала, а стена слева отталкивала серым цементом – как будто в месте, где люди раздеваются, сбросила доспехи, подражая им. Заодно решили поменять плафон, и с потолка свисала одинокая лампочка, тоже голая. Ванна стоит по центру, но из неё можно выглянуть в окно. Специально нет никаких занавесок: Юнок не любит их. Наследный найдёныш плескался в эмалированном пруду, то ли задумавшись, то ли вздремнув наяву. Дверь вдруг распахнулась. Юнок подумал, что это рабочие не вовремя заявились, дёрнулся и погрузился глубже в воду. Он никогда не закрывался на щеколду, потому как откуда-то имел страх, что ему причинят вред в запертом помещении и никто снаружи не сможет прорваться на помощь. Обычно он клал у двери розовое ножное полотенце – это означало «занято». Раз сейчас вошли, значит, это кто-то, кто не знаком с языком знаков в этом доме. Через миг Юнок испугался ещё сильнее. Он ошибся: вошёл свой. На пороге явился Корий, и он… и на нём не было ничего, кроме набедренного полотенца. Юнок сглотнул.