Я обязательно буду по тебе скучать

Мне 18. И мне тревожно. Эта тревога никак не связана с тем, сколько мне лет. Хах. Отчасти. Был бы я старше лет на восемь, возможно, ощущалось бы все по-другому. Или нет. Плевать на самом деле. Сейчас мне очень сильно страшно, потому что я стою возле родительского дома своего парня — и мы собираемся зайти внутрь. Я смотрю на верхние окна шестиэтажного здания, запрокинув голову назад, пока мой парень достает из такси дорожные сумки. Неуютно. Практически так же, когда ты очень сильно соврал кому-то — и теперь нужно признаться, извиниться — и выслушать все, что этот человек захочет тебе сказать. Мне тревожно еще по какой-то причине, но я не могу понять, какой именно. — Сэм, — кричит он. — Возьми одну сумку. Я оборачиваюсь и смотрю на него. Его зовут Лиам. У него розовые волосы, пробиты соски, татуировки на шее и груди. У него красивые руки и спортивная фигура. Он весь, такой, какой он есть. Он весь мой. И ничей больше. Я пытаюсь не думать ни о чем плохом. Но. Ощущения, будто сейчас пять утра, в комнате темно — и я просыпаюсь от того, что кто-то колотит в мою входную дверь, он колотит ногами и звенит в звонок. Ощущения, будто я очень тихо подхожу к двери — и слышу мужские голоса. Они, мужчины, что звонят и бьют в дверь ногами, орут. И дверь вот-вот сорвется с петель — и они, эти двое, ворвутся внутрь моего дома. И ничего хорошего. Потом. Ничего хорошего не произойдет. Морщусь. Сам себя же накручиваю. На самом деле Лиам, мой парень, он сказал мне, что его мама «прикольная» — и, в целом, мне не стоит переживать. Ладно. Когда мы заходим в квартиру, я ожидаю почувствовать запах свежевыпеченного печенья или типа того. Вот такие у меня представления о том, как в других семьях мамы должны встречать детей. Но ничего такого нет. Когда мы снимаем обувь, в прихожую заходит женщина. У нее длинные прямые коричневые волосы, на руке большие часы. У нее огромные губы, тонкий прямой нос, длинные ресницы и грудь просто как две здоровенные дыни. Она держит в руке бокал вина. И, кажется, улыбается. — Это он? — произносит женщина, глядя на Лиама, делая глоток из бокала. Она переводит взгляд на меня и осматривает сверху вниз. Как же неуютно. — Угу, — говорит Лиам, целуя женщину прямо в здоровенные губы. — Сэм, — женщина с сорок пятым размером груди расставляет руки в стороны и, подойдя ко мне, обнимает, — Лиам практически ничего о тебе не рассказывал, но я все равно думаю, что ты хороший мальчик. Вот же спасибо. Похоже, так хорошо обо мне еще никто не думал заочно. Мне так неловко. Я смотрю на Лиама — и мне кажется, что он сейчас очень холодный. — Мальчики, — говорит женщина в обтягивающих джинсах. — Дома из съедобного только вино и виски, но я могу что-то заказать, если вы голодные. — Виски подойдет, — говорит Лиам и проходит в одну из комнат. — А ты что будешь, Сэм, тоже виски? — спрашивает она. Я киваю. Как же стыдно. С чужими матерями я еще не пил. Если честно, я никогда ничего еще не делал с чужими матерями. И это отчасти и хорошо. Глядя на меня, мама Лиама произносит: — Можешь называть меня Ка́рен. Она говорит: — Я думала, ты выглядишь по-другому. По-другому: лучше или хуже? Это чертовски важно, но, пожалуйста, не уточняйте. — Мне очень приятно с вами познакомиться, — произношу. — С тобой, — говорит она. Приложив бокал к губам, она внимательно за мной наблюдает. Так мне кажется, во всяком случае. С каждым вдохом ее необъятная грудь трусится — и я думать ни о чем не могу. Стою и пялюсь на сиськи мамы моего парня. Какой кошмар. Будто опомнившись, я перевожу взгляд на нее и спрашиваю: — Что? — Не зови меня на вы, Сэм, я слишком молода для такого. Она говорит: — Я сейчас принесу нам выпить. Точно. Хорошо. Киваю. Что ж я за придурок. Как же неловко. Ка́рен уходит на кухню, а я — вхожу в дверь, возле которой лежит моя дорожная сумка. Комната большая и светлая. Удивительно. На стенах — плакаты с классными дедами, судя по подписям, на них: битлз, лед зеппелин, кьюр и дорз. Я подхожу к стене — надпись на плакате гласит: «Джим Моррисон» — он оголен по пояс, руки расставлены в стороны — и выглядит это крайне сексуальным. — Я тоже вот так на него смотрел, а потом у меня член встал, — говорит Лиам. — Так я и понял, что гей. Аккуратнее. Лиам лежит на кровати и пялится в телефон. — А разве, — произношу, ложась с ним рядом, — будет сильно плохо, если у меня встанет член и я окажусь геем? Лиам поворачивает голову и смотрит на меня. На губах у него улыбка. Он откладывает телефон в сторону и кладет руку поверх моего члена. Он жадно целует меня и водит рукой сверху вниз, сжимая пальцами основание. Я закрываю глаза и отвечаю на его поцелуй. Запускаю руку под его футболку и трогаю сережку в его пробитом соске. Мы так долго сюда добирались, что я просто больше не могу терпеть. Член встает и я стону. — Потрахаться успеете еще, выпейте с мамой, — слышу голос прямо над собой. Лиам смеется, а я просто цепенею. Мне стыдно открывать глаза и смотреть в глаза его матери после того, что она увидела. Рука Лиама все еще гладит мой член. Как-то это нездраво. Скинув его руку, я резко поднимаюсь на кровати и говорю «спасибо», беря в руки протянутый его мамой бокал с виски. Она садится на кровать, опираясь спиной о стену и внимательно смотрит на меня. Делаю глоток. И еще один. И еще. Лиам достает портсигар. Глаза мои расширяются от ужаса, а его маме, вроде бы, и все равно. Она говорит, кивая головой на Лиама: — С этим все понятно, а как твои родители относятся к тому, что ты с мальчиком встречаешься? Боже, что за вопросы. Я предполагал нечто подобное, но не был готов к такому. — У меня только отец, — отвечаю. — Но я с ним не общаюсь. Я говорю: — Он не знает ничего. Она понимающе кивает. Или мне кажется, что в этом движении что-то было, может, она просто кивает. Боже. Я так хочу понравиться его маме. — Ка́рен, будешь? — Лиам достает из портсигара джойнт и протягивает его своей маме. Какой кошмар. Я с ужасом наблюдаю за происходящим. А Ка́рен даже, будто бы, и не удивлена. Она улыбается и берет косяк из рук своего сына. Что это за отношения такие? Лиам, ты приемный? Я где-то читал, что матери, которых ребенок называет по имени, хотят умышленно дистанцироваться от него. Они не хотят брать на себя ответственность за ребенка именно в качестве матери, потому что это накладывает на них определенные обязательства. То есть, в плане, ты автоматически перестаешь быть мамой — и становишься просто какой-то Ка́рен — соседкой, подружкой, просто прохожей дамой с собачкой — да кем угодно вообще. Но кто я такой, чтобы кого-то судить, основываясь на статье из интернета? Откинувшись обратно на подушку, Лиам лениво достает зажигалку из кармана и, подкурив джойнт, говорит мне: — Передай. Он протягивает мне зажигалку и кивает головой в сторону Ка́рен. Как это все странно. Мы лежим втроем. Смеемся и курим, глядя в потолок. Голова кружится и настроение значительно поднялось. Мне больше не стыдно и не страшно. Лиам был прав, Ка́рен очень прикольная, действительно. Но мне немного страшно, что она может задохнуться под весом своих сисек, поэтому я время от времени на них смотрю. Однако она дышит — и, вроде, даже нормально себя ощущает. Нет. На самом деле, чувства такие, будто она наша подруга-одногодка, вот настолько мне сейчас с ней легко. Когда в дверь звонят, Ка́рен произносит: — Как твоя мать, Лиам, я приказываю тебе встать и открыть дверь доставщику еды. Лиам картинно встает с кровати. Он наклоняется над мамой и, взяв ее руку, целует ее. — Да, моя королева, — произносит. Карен смеется. И я. Я тоже смеюсь. Я так мечтал, чтобы у меня были хотя бы примерно такие же отношения с мамой. — Это не доставщик, — орет Лиам из коридора. — Ка́рен, тут какой-то мужчина — и мне кажется, он ебать как зол. Я смотрю на нее. Она закатывает глаза и улыбается мне. Поднявшись с кровати, Ка́рен поправляет грудь и опускает блузку так низко, что из декольте практически выглядывают ореолы сосков. Она делает большой глоток вина, оглядывается на меня и заговорщицки подмигивает. А я улыбаюсь. Практически сразу Лиам возвращается в комнату, и я слышу, как Ка́рен в коридоре говорит с мужчиной, который пришел, очень слащавым флиртующим голосом. Или так мне кажется. — Кто это был? — спрашиваю. — Не знаю, — отвечает Лиам. Он закрывает дверь на ключ и потягивается. — Какой-то ебарь, наверное, — продолжает. — У тебя действительно прикольная мама, — говорю. — Обычная, — отвечает он. — Как у всех, наверное, такая же, как и твоя. Нет, моя вообще не такая была. Мы вместе уже почти год, как так вышло-то, что он не знает. Хуже всего то, что я рассказывал ему, при каких обстоятельствах она умерла. Ладно. — Моя мама была психически больной и умерла несколько лет назад, — говорю. — М-м-м, — произносит он, садясь на кровать рядом со мной, — понятно. Вообще мне сейчас хотелось бы, чтобы ты обнял меня и пожалел. Но ты никогда так не делаешь, Лиам. Тебе почему-то не жаль никого. Лиам берет в руки пепельницу со стола и тушит сигарету. Он смотрит на меня, глаза его полуприкрыты. Или полуоткрыты. Зависит от того, как посмотреть. — Сэм, — говорит, растягивая слова, — ты такой сексуальный. В один момент Лиам садится сверху на меня и жадно целует в губы. Он расстегивает мои джинсы — и я ощущаю его руку на своем члене. Обхватив мой член, он водит рукой вниз и вверх. Это. Так. Приятно. Я стону ему в рот, выгибая спину. Убрав руки, Лиам, сидя на мне, снимает с себя футболку. Приподнявшись на локтях, я рассматриваю его соски и татуировки на груди. Боже, какой же он крутой. Лиам откидывает футболку на пол и помогает мне снять мою. В дверь стучат — и ручка поворачивается. — Мы трахаемся, — орет Лиам. — Не мешай. — Я ушла, — кричит Ка́рен из-за двери. — И еду доставили. — Так похуй, — шепчет Лиам мне в ухо, облизывая мочку. Я расстегиваю его джинсы, а он помогает мне. Он делает все быстро, будто ему не терпится. Будто мы опаздываем на последний поезд, который уже издал предупреждающий гудок перед отправкой. Его щеки красные, а дыхание сбивается. Его член встал — и я вижу на его трусах сверху мокрое пятно от выделившейся смазки. Это. Так. Возбуждает. Лиам открывает ящик тумбы у кровати — и достает оттуда смазку и презервативы. Я замечаю, что их там много — и это так странно. Будто нет абсолютно ничего, чего бы он стеснялся или пытался скрывать от матери. Ну у какого подростка, который только-только выпустился из школы, в верхнем ящике тумбочки будет это все лежать? Нагло и неприкрыто. Ты весь такой, Лиам. Нахальный, дерзкий — голый. Тебе абсолютно похуй, что о тебе могут подумать, говоришь все, что в голову приходит. Поступаешь только так, как хочется — и на последствия ты плевал. Хотел бы я таким быть. Открывая зубами презерватив, Лиам натягивает его на свой член. Честно сказать, когда я впервые увидел его член, я испугался. Мне казалось, что, если у него даже и получится засунуть его в меня, то основание выйдет из глотки. Шутка. Правда в том, что сейчас я уже привык — и, блять, я так хочу, чтобы он уже скорее вставил. Переворачивая меня на живот, Лиам открывает смазку. Жадно и нетерпеливо. Он проводит языком по линии позвоночника, спускаясь ниже. — Погоди, — у меня кружится голова от возбуждения, — Лиам, мы же даже не принимали душ. — Так похуй, — отвечает он, проводя языком между моих ягодиц.

***

Я лежу рядом с Лиамом, уткнувшись носом в его волосы. Лиам пахнет Лиамом. Чем-то очень теплым и родным. Одной рукой он обнимает меня за талию, а в другой держит джойнт. Лиам затягивается и выдыхает дым в потолок, а я глажу его по волосам. Я хочу сказать ему, что люблю его. Но я боюсь. Не столько того, как он к этому отнесется, столько того, что я не смогу справиться с этой ответственностью. Блять. Какой пиздеж. Да, я боюсь именно того, как отнесется к этому он. На полу валяется использованный презерватив, одеяло и наша одежда. Простынь измята, а я чувствую себя так, будто не существует больше никакого мира вокруг. Есть только мы с ним, эта кровать — и мертвые рокеры, глядящие на нас с плакатов. — Сэм? — произносит Лиам, выдыхая дым. — М-м-м? — протягиваю, наматывая его розовый локон на палец. — Давай расстанемся. Что. — В смысле? — произношу. Он точно имеет в виду что-то другое. Лиам повторяет: — Давай разойдемся. Он говорит: — Но мы можем иногда видеться вот так, как сегодня. Ты. Сейчас. Серьезно? Я сажусь на кровати, отодвинувшись дальше, и смотрю на него. Мне кажется, я реально что-то не так понял. Не что-то. Вообще всё. — Зачем ты тогда привел меня со своей мамой знакомиться? — спрашиваю. Как же трудно на него смотреть. Лиам, почему ты такой… холодный. Лиам делает затяжку и выдыхает дым вверх. Я слежу за каждым его движением. Я смотрю на его губы. Я жду, когда он начнет смеяться и скажет, что он пошутил. Но его губы даже не дрожат. Он спрашивает: — А что тут такого? Он спрашивает: — Думаешь, ты первый? Если ты считаешь, что это нормально — так поступать с другими людьми, ты. Просто. Я опускаю голову. Чувства такие, будто куда-то ко лбу прилеплена гиря — и она тянет меня вниз. Будто кто-то повесил мне на шею баржу, в которой везли уголь, или кучу маленьких котяток, или бочки со спермой — оплодотворить миллиард белых женщин по всему миру, чтобы они наплодили таких ублюдков как Лиам — и начался хаос — я не знаю. Мне просто очень тяжело. На полу лежит использованный презерватив. Я полностью голый — и только что Лиам занимался со мной сексом. А я, типа, с ним. А теперь он сказал мне, что я ему не нужен. Классика. Я столько раз видел подобное в сериалах. Нет, ну а на что я надеялся — мы только что закончили школу — и, очевидно, наши дороги рано или поздно разошлись бы. Наши родители живут в разных городах — и мы не обсуждали, что хотим поступить в один универ — и всю жизнь прожить рука об руку. Лиам поднимается и обнимает меня. Он гладит меня по спине. Его руки, они ощущаются чужими. А мне даже некуда отсюда уйти. Мы жили у его мамы еще неделю. Трахались, пили и курили. Он пил для удовольствия, а я, чтобы ненароком себя не убить. Я заливал свое горе алкоголем, а потом выблевывал все из себя. Легче не становилось. Каждое утро я осознавал, что его слова — это не сон — и ставало еще гаже. Каждый раз, когда он трахал меня, мне казалось, что вот сейчас он передумает — и скажет, что он ошибся, что погорячился, что проебался — и теперь хочет выйти за меня замуж и родить мне щеночка. Что он любит меня, и\или не хочет отпускать, и\или типа того. Но он не говорил. Лиам обозначил все довольно четко. То, какими наши отношения теперь стали — и какими они теперь будут всегда. Он не провел меня на поезд — просто вызвал такси. А потом даже не звонил, потому что. Потому что не хотел.