Я обязательно буду по тебе скучать

Дай мне рассмотреть тебя. Дай мне тебя понять. Все так быстро происходит. И одновременно с тем так. Плохо. Я не понимаю, ты ли это или играешь. Если играешь, то ты просто. Просто прости меня. Эта зима, она ненормальная. Она поломалась, попала в аварию. Зима убивает, калечит, портит, она превратила мою жизнь в хаос. Я — центральная часть этой неразберихи. Всеобщей паники. Вокруг все такое холодное. Холодное. Холодное. Ледяное. Кроме. Я страдаю. Я под кайфом и. И в смятении. Мы лежим на кровати в моей комнате. У Ривера нежные руки и красивый большой член, который только что был во мне. А я. Я обнимаю Ривера и реву просто как сука в его грудь. Он гладит меня по голове и целует мои волосы. Мы полностью раздеты — и я всем телом чувствую, какая у него бархатная кожа. Как же приятно лежать с кем-то вот так, соприкасаясь голыми телами. Его температура тела, она идеальная: не холодная и не горячая. Я бы подметил это все, если бы так сильно не умирал. Он говорит: — Ты знал, что ты просто весь пропитался чесноком? Даже сейчас. Боже. Ты просто не умеешь успокаивать. — Ой, заткнись, — всхлипываю. Куда ему, блять, деться. Прикалываешься? — Не мешать тебе страдать? — спрашивает. Ривер осторожно берет мою руку в свою и подносит ко рту. Я поднимаю свои бесстыжие заплаканные глаза на него и жду, что он ее поцелует. Вместо это Ривер кладет мой палец в свой рот и грызет его. Да что же ты делаешь. Я плачу и смеюсь одновременно. Ужасно. — К-гд ты-бы хто-то нра… — начинает он, не высовывая палец изо рта. — Нормально скажи, — перебиваю, вытирая слезы о его плечо. Ривер зажимает мою руку в своих, он говорит: — Когда тебе кто-то нравится, тебе хочется его кусать, вот же странно. Мне знакомо это желание. Это потому, что хочется стать еще ближе. А ближе уже и некуда. Прости меня за слезы, они просто сами по себе катятся. Я ничего не могу сделать. Но. По правде говоря. Я даже и не пытаюсь. Ривер произносит: — Ты замечал, что большой палец похож на куриный окорочок? Он говорит, обнимая меня крепче: — Ну не плачь, пожалуйста. Он говорит, целуя меня в макушку: — Я не знаю, что делать, и мне неловко. Почему, когда кто-то начинает успокаивать тебя, истерика только усиливается? Ладно. Я плачу, потому что я могу. Плачу, потому что я постоянно бегу от чего-то. От всего вообще. Эти… отношения, они будто в вакууме. Мы существуем будто бы понарошку. Нас вообще нет. Вообще-то я не позволял себе рыдать достаточно долго, но ты, Ривер, у меня дома. Я волен делать что угодно вообще. И сегодняшняя вечеринка посвящена беспричинным стыдным рыданиям. Добро пожаловать. Если не нравится, уходи. И. Отвали. Но. Если честно, сейчас больше всего на свете мне хочется не плакать, а просто с тобой говорить. И еще, наверное, чуточку тебя укусить. Хах. Как ты сказал? Кто-то нравится. Повтори еще раз. Повтори. Повтори. Повторяй! Такое чувство, будто между нами просто в воздухе, просто, блять, перед моими глазами стоит тот вечер. Стоит таксист, стоит тарелка с рыбным стейком, бутылка Бейлиса, джойнт и сучья бочка. С чем? Да хуй его знает. Наверное, с моими слезами. Если я сейчас не скажу. Ай. Отодвигаюсь от Ривера и выдираю свою руку из его. Вытираю лицо ладонями, а ладони — о простынь. Сажусь и понимаю, что не могу вдохнуть. Как же сложно. У меня буквально не получается представить, что мое лицо опухло, глаза красные — и превратились в две щели. Я вспоминаю это выражение лица из прошлой жизни, но никак, сука, не выходит его представить целиком. — Слушай, — начинаю. — Я на самом деле тогда ушел с… ним не для того, что тебе могло бы показаться… Не могу произнести имя Лиама вслух. Не могу. Не могу. Не могу. Мне так жаль. Прости. — Знаю, — резко перебивает Ривер. Я смотрю прямо на него, склонив голову набок. А Ривер будто бы улыбается. Он говорит: — Можешь не продолжать, достаточно того, что ты сейчас со мной. Ну почему ты так добр ко мне? Я не привык. Не знаю, как с этой добротой обращаться. Мне было бы проще, если бы ты хуй на меня клал — я бы страдал и чувствовал себя при этом полностью в своей тарелке. Блять. В моей голове сейчас такие мысли противоречивые. Хочется сказать ему, чтобы он даже и не думал оставаться тут на ночь, а еще хочется умолять его, чтобы он никуда не уходил. Какой же я жалкий. Похож на человека, который беззвучно кричит о своем одиночестве и пытается усесться сразу на два стула: ненависти и любви. Ривер, я все никак не выясню, что у тебя в голове. И никаких идей, как это сделать. Скажи хоть что-то, Сэм. Боже. Ривер смотрит на меня, сидящего рядом и вздыхает. Он откидывает одеяло и встает с кровати. Из вещей на нем часы только — и больше ничего. Я думаю, он не снимает их, потому что я однажды попросил его этого не делать, когда он рядом со мной. Смешно как. Нас же тут только двое. Смешно, но больше странно. Потому что это означает, наверное, что мои слова, они что-то для него значат. Во всяком случае, он принимает их во внимание, помнит и исполняет мои просьбы. Блять, да это дохуя. Лиам никогда не слушал, что я ему говорил. Почему я постоянно их сравниваю? Даже как-то мерзко. — Знаешь, как я пойму, что я тебе больше не интересен? — спрашивает Ривер. Я прихожу в себя, тупо пялящимся в стену за ним. — М-м-м? — протягиваю, переводя взгляд на него. Кажется, Ривер улыбается. Он говорит: — Ты перестанешь рядом со мной молчать. Он говорит: — Перестанешь задумываться надолго, просто застывая в пространстве с предметами в руках. Я опускаю голову вниз, в руках у меня зажат телефон. Когда я успел его взять? Неловко. Ривер продолжает: — Начнешь прямо отвечать на вопросы. — Я всегда отвечаю на вопросы, — отрезаю. — Это ты постоянно уходишь от ответа. Спрашиваю: — Зачем ты это делаешь? Он говорит, застегивая рубашку: — О, а еще ты перестанешь на меня злиться и огрызаться за просто так. Я улыбаюсь. Вот ублюдок. Если подытожить, ты хочешь сказать, что нет ничего хуже безразличия. Я и сам это знаю. Да все подряд вообще знают. Глаза ты мне сейчас не открыл. Хуже этого только день за днем наблюдать, как человек постепенно к тебе остывает. Замечать — и понимать, что, что бы ты не сделал, процесс стал необратимым — и скоро всему придет конец. Будто ты садишься в карету, которая не запряжена лошадьми — и катишься в ней с горы прямо на скалы. Знаешь, что в конце ждет боль, но не спрыгиваешь. Пытаешься тормозить, но. Это вообще не имеет никакого смысла. — Я сказал лишнего? — спрашивает Ривер. Я отрицательно качаю головой. Однажды мне уже такой вопрос задавали. Конечно, блять, нет. Конечно, не сказал. Дело только во мне. И ебучем страхе разбиться о камни. Снова. Слушай. А что если. Нет. Ох, хотя бы от себя не уходи, Сэм. Слушай меня, ублюдок. А что если ты первый бросаешь всех подряд просто ради того, чтобы самому не быть брошенным? Признайся. Что ты скрываешь от себя, когда думаешь о себе? Вот, ты думаешь, например, нравлюсь ли я ему? И скрываешь в этот момент, то ты совсем не десять из десяти, да и сопишь ночью, потому что одна твоя ноздря совсем не дышит уже несколько лет, а ты даже ничего с этим не делаешь. Врешь, что сильно занят. Зато, блять, удалить анальную бахромку сразу побежал — ведь тебе же свой анус подставлять еще тысяче парней, а не ноздри. Скрываешь, что локти твои выгибаются по-конченому, что у тебя есть мерзкая родинка на руке. Разве все только во внешность и повадки упирается? А что у меня есть еще? Ривер, что я могу тебе предложить, кроме своего тела? Подняв голову, я вижу, что Ривер уже полностью одет, а я даже и не шевельнулся с места ни разу. Стой. Ты куда? — Ты уходишь, — произношу себе под нос. Настолько тихо, что сам этого не слышу. Стой. Мне нужно знать. — Ривер, почему я тебе нравлюсь? Я зажимаю в руках простынь, потому что мне очень страшно. Я задерживаю дыхание, пока жду ответа, и потею. Почему. Я. Тебе. Нравлюсь. Вопрос, который застревает в прошлом, проходит сквозь стены и стучит молотом в мои виски. Пожалуйста, скажи что-то, что подтвердит мой выбор. Я ради тебя утопил Лиама. Ривер, чтобы убедить себя, что я поступаю правильно, выбирая сейчас тебя, я просто. Просто, блять, себя уже разбил. Он даже не поворачивается. Стоит спиной ко мне. Просто застывает на секунду, а потом произносит: — Вот блин, а ты знаешь, что мне нравишься? — Ты сейчас серьезно? — вздыхаю. Простыни рвутся. Молот треснул. Тело Лиама выбрасывает волной на берег. Нет, правда. Ты издеваешься? Боже. Я так устал. Он говорит: — Я думал, ты не знал. И сразу же продолжает: — Напиши мне? Он задает вопрос, повернувшись ко мне, скорее утвердительно и добавляет: — Как в тот раз написал. Он произносит: — Ладно? А это был даже и не я. Ривер. Кто я для тебя?

***

— Лиам, почему я тебе нравлюсь? — спрашиваю. Я цепляюсь руками за края стола, возле которого стою, потому что мне пиздец как страшно. Я задерживаю дыхание, пока жду ответа, и потею. Почему. Я. Тебе. Нравлюсь. Вопрос, который режет тупым ножом мое будущее, врезается в сердце и стучит молотом в мои виски. Пожалуйста, скажи что-то, что даст мне надежду и поможет поверить в себя. Я ради тебя на все готов. Просто подтверди, что я нужен тебе так же сильно, как и ты мне, Лиам. Лиам, я так люблю тебя. Лиам, я просто. Просто, блять, себя уже разбил. Лиам лежит на кровати в моей комнате в общежитии и курит травку. Мне кажется, он не смотрит сейчас никуда, хотя взгляд его, как мне представляется, направлен в потолок. Обычно он только этим и занимается: ничего не делая, излучает секс. Я задал этот вопрос, потому что у меня нет на него ответа. Обычно ведь люди для этого и спрашивают. На самом деле я задал его, чтобы понять его мотивацию. Я считаю Лиама самым красивым человеком на планете, хоть и не видел его лица. Я считаю, что Лиам мог бы найти себе кого-то получше. И мне пиздец как важно знать, почему он все же остановил свой выбор на мне. — М-м-м, — протягивает он. — Что? — Почему я тебе нравлюсь? — повторяю, сжимая пальцы сильнее. — Кот, — начинает. — Ты нравишься мне потому что ты милый и красивый. И все? — И все? — спрашиваю. — В основном, да, — заявляет он. Я молчу. — Я что-то не то сказал? — Лиам поворачивает голову ко мне. Он тянет в мою сторону руку, в которой зажат джойнт, как бы предлагая его взять. Я отрицательно качаю головой и больше ничего не делаю. Да что я вообще хотел услышать? Типа, что я интересный собеседник, что классно целуюсь, что он любит меня за мою чистую и светлую душу? Бред какой. Хах. Любит. Я сам не знаю. Блять, лучше бы я ничего не спрашивал. — Ты слишком напряжен, — произносит Лиам. Он встает с кровати и подходит ко мне. Лиам обнимает меня за талию и кладет свою голову мне на плечо. Чтобы это сделать, ему приходится согнуться в неестественном положении, потому, что, блять, я уебищно низкий, а он. А он нет. — Сложно пояснить, когда тебе кто-то нравится, за что конкретно он тебе нравится. Ты просто чувствуешь это — и всё… — Лиам кладет свою руку на мое сердце. Он произносит: — Вот тут.

***

— Надо отметить, — заявляет Марк прямо с порога. Он врывается в мою комнату с бутылкой какого-то испанского, предположительно, бухла. Марк загоревший, на лице у него очки и, кажется, улыбка. Я лежу на кровати и улыбаюсь. Я просто рад, что Марк наконец вернулся. Без него эта квартира ощущается пустой. Я собой пространство не заполняю, никогда не умел, будто бы меня вообще тут нет. Существуют люди, присутствие которых не сотрясает воздух вообще ни разу. Они могут разговаривать, могу молчать, могут кричать и по полу кататься, но это вообще не привлекает никакого внимания — я один из них. Так мне кажется. Я тихий и незаметный. Наверное. Все только на уровне ощущений моих. Хотя, возможно, мне так кажется только лишь из-за того, что я не могу определить, смотрит ли человек на меня или просто в стену лупится. Боже. Марк же яркий. Как и Ривер. Как и… Лиам. Похоже, я подсознательно окружаю себя такими людьми, способными приковывать взгляды, становится центрами всех подряд вселенных, вести за собой толпы разъяренных людей. Бесстрашными, бессовестными, громкими, абсолютно не заботящимися о том, что о них окружающие могут подумать. — Алло, Сэм, — Марк машет рукой перед моим лицом. — Ты слышал, что я сказал? Он уже лежит рядом на кровати и откручивает крышку бутылки. Конечно, я не слышал. Я прошу его, чтобы он повторил, потому что, очевидно, я забыл вытащить дилдаки из ушей. Марк улыбается и говорит: — Я сказал, чтобы ты взбодрился, потому что мы отмечаем смерть Лиама. Боже. — Он не умирал, — заявляю. — Да похуй, — отвечает Марк. — Ты же расстался с ним навсегда. Марк подносит бутылку ко рту — и резко опускает ее вниз: — Ты же расстался? Он привстает на кровати, нависая надо мной и произносит: — Только, бля, попробуй сказать, что вы помирились, пока меня не было. — Нет, — говорю, — Все так же. Я не понимаю его выражения лица, но он молчит так, будто ждет еще каких-то ответов. — Мы не помирились, — произношу. — С тех пор не разговаривали и не переписывались даже ни разу. В этот момент, вот прямо сейчас я молчу о том, что Лиам звонил мне раз пять, пока я был тут с Ривером. Я не знаю, что он хотел, перезванивать он не стал. И я. Я тоже. Это было впервые и. Пиздец. Как. Сложно. — А с Ривером? — Марк откидывается на кровати и делает наконец глоток. А с Ривером. Да как тебе сказать. — Я не понимаю, в каких мы отношениях, — говорю. — Клятв верности мы друг другу не давали, в чувствах не признавались. Просто переспали опять. — О-о-о, — протягивает Марк, а еще он протягивает мне бутылку. Он говорит: — Так спроси, блять, хули ты жмешься? А я и спросил. Только он не ответил ничего. Добиваться ответа? Да вот не знаю. Стоит ведь спрашивать и настойчивым быть, если чего-то хочешь. А я не то чтобы уверен, что хочу. Честно сказать, если сравнивать уровни желаний. Перезвонить Лиаму мне хотелось больше. Что же я за человек такой. Как мерзко. — Как ты в Испанию съездил? — спрашиваю и, взяв из рук Марка бутылку, делаю глоток. Боже, блять, как же не вкусно. Я морщусь и передаю бутылку обратно. Все это не важно. Сейчас мне просто нужно, чтобы мы перестали говорить обо мне. А еще выпить. — Нормас, — отвечает он. — Но на этом все. В смысле? — В смысле? — спрашиваю. Марк говорит, что этот парень, даже не парень, а мужчина, что он женат и у него есть ребенок — и Марку перестало это быть интересным. А когда для тебя вообще это стало интересным? Но. Если честно, это такое облегчение. Он все еще будет со мной. — Ясно, — прозношу, подкуривая сигарету. — Женатые геи, притворяющиеся гетеро — какая жалость. — Да похуй, — задумчиво произносит Марк, ставя бутылку на пол. — Не самое худшее, что приходилось переживать. Марк кладет голову на мою грудь и обнимает меня рукой. Он закидывает на меня ногу и больше ничего не делает. — Слушай, — перебивает он себя же. — Когда ты в последний раз в клуб ходил просто потанцевать, а не срезать кого-то? — Я не помню, — отвечаю, выдыхая дым. — Давно. Он говорит: — Пошли сегодня? Только мы вдвоем? Будем танцевать до рассвета и хуй класть на всех? Я улыбаюсь. — Тебе разве не надо отдохнуть после поездки? — спрашиваю просто так, чисто из вежливости. Я знаю, что Марк ответит, что нет. Он, похоже, отдыхает только с перепоя или передоза. Телефон звонит. — Что ему надо? — спрашивает Марк, глядя в экран моей мобилы. — Понятия не имею, — отвечаю. — Но мне и плевать. Это такое. Откровенное. Вранье.