Я обязательно буду по тебе скучать

Если Лиам и Ривер будут тонуть в реке, кого из них я спасу? Спать не могу. Не могу спать. Надо просто чем-то себя занять. А я все делаю сейчас неправильно. Как описать состояние, когда ты на грани? И где это грань начинается? Ха. Начинается — ладно, где она кончается? И когда? В моем понимании, как же пояснить. В моем понимании, лежать в 3 утра на кровати, курить глядя в потолок и толком ни на что не смотреть, вернее, ничего не видеть — это быть на грани. Просто делать вдох — и медленно выдыхать дым — это быть на грани. Когда тебе хочется плакать, но слез нет — и в голове такое напряжение, что аж больно. Прямо физически: от шейных позвонков — сквозь мозг — в виски и лоб. В комнате темно, но свет от уличных фонарей все же позволяет видеть, как из твоего рта выходит сигаретный дым. Когда ты открываешь новую пачку — и подкуриваешь следующую сигарету сразу после предыдущей — ты на грани. И ты ничего не можешь сделать. Когда ты получаешь от этого наслаждение и возбуждаешься — ты на грани. Даже практически пересёк черту. И не хочется, чтобы это продолжалось. Нет. Хочется. Хочется закрыть глаза, но из-за нервного перевозбуждения не можешь. Ты смакуешь этот момент, каждую выкуренную сигарету и свои страдания. Беру телефон. Печатаю: «Я очень сильно заболел, простите». Отправить. Подкуриваю сигарету. Как я тут оказался? Над пропастью немого нервного срыва и чёртового помешательства. Мыслей нет вообще. Существую только я. Моя комната. Ночь. И сигаретный дым. Почувствуй. Самое лучшее, что подарила нам природа, цивилизация и технический прорыв — невозможность произносить слова. А ещё тишина. Молчание и мычание. И стоны. Хриплые стоны, когда ты ощущаешь в себе член. Когда головка только заходит. Резко. Грубо. Кажется, что невозможно. Вытерпеть. Опускаю руку под одеяло и обхватываю свой твердый член пальцами. Когда принимаешь решение уйти, больно должно быть вовсе не тебе. Стало отчетливо понятно: я один — и так будет всегда.

***

Мне снилось, что какой-то парень залез на мой балкон и хотел что-то сделать, как мне казалось, плохое. Я оцепенел во сне. И я ненавижу себя за это. В критических ситуациях я просто цепенею и не умею в молниеносные реакции. Мы часто с Лиамом в школе попадали во всякие заварухи, даже не знаю, как так выходило-то. Но первый удар всегда был за ним. Наверное, потому что он особо не размышляет никогда, просто делает: говорит все, что на уме и вытворяет, что хочет. Сразу. Не думая о последствиях. Это его убеждение, что первая посетившая мысль, она верная. Я же склонен долго все обдумывать перед тем, как что-то сделать или сказать. Но мне достаточно было увидеть, что он уже замахнулся — и только тогда я тоже включался, потому что понимал, что размышлять уже не о чем, черта была пересечена — и, если я продолжу просто стоять, будет еще хуже. Какие-то решения принимать — это так тяжело для меня. И я ненавижу себя за это. Каждый раз, делая что-то, что, по моему мнению, круто поменяет жизнь, я обливаюсь холодным потом и умираю от тахикардии. Я звоню всем подряд и спрашиваю их советов, будто им не похуй, будто они могут сказать что-то, чего я сам не знаю. Мне нужно подтверждение, что я не сделаю ошибку, не упаду в бездну, не разобью локотки об асфальт. Я так ненавижу себя за это. Я хотел бы быть другим, но я не умею. И научиться не могу. Просто сделать волевое решение — и не задумываться, что это за собой повлечет. Принять факт, что надо будет разгребать проблемы по мере поступления. А, может, этих проблем и не будет вовсе. Никто не знает. И не может предугадать. Мне приходилось всегда самому заботиться о себе и понимать, что, типа, нет никого, кто смог бы помочь или прикрыть. Я даже не знаю. Марк, делая серьезное лицо, зявляя, что он вообще-то магистр психологии, говорил мне, что то, кем я являюсь, это сложение двух человек — моих родителей: больной матери-алкоголички и отца-тирана. То есть я состою из жертвы со склонностью к зависимостям (что к текущему моменту стало уже очевидным) и тиранического психопата — его я уже в себе убил. Вернее, могу контролировать. Осталось убить зависимую жертву, но я уже почти и с этим справился. Наверное. Так я думаю во всяком случае. Лиам заявлял мне, что нельзя говорить плохо о людях, которые уже мертвы. Ебаный бред, братан. Если человек не заслужил уважения при жизни, какого хуя он заслуживает этого после смерти? Мам, пап, пошли вы на хуй. Теперь официально: я заблокировал Ривера во всех соцсетях, но у него есть возможность писать мне на рабочую почту и звонить на рабочий номер. Я же сказал, что разделяю работу и личное. И я должен этого придерживаться. Марк сегодня утром улетел в Испанию с каким-то парнем — и практически не пишет мне, но так даже и лучше. Нет. Только днем он отправил мне кучу сообщений, чтобы спросить, что мне привезти оттуда, а, когда я не ответил, но записал голосовое. По голосу он. «Ты бухой или просто сонный?» — пишу. Приходит ответ: «Я накуренный и немного бухой» Он пишет: «Я до последнего не хотел голосовое записывать» Он пишет: «:)))))))))000» Марк. Я рад, что хоть одному из нас сейчас сносно. И что ты всегда рядом. Когда я только выпустился со школы и расстался с Лиамом, был промежуток времени, когда мне вообще было негде жить. Квартира матери была выставлена на продажу — и продана практически сразу за совсем небольшие деньги. Четверть из которых отошла отцу как оплата за мое обучение в школе-интернате. Остальное я положил на счет, чтобы через год заплатить за обучение в университете — и, по сути, остался вообще ни с чем. Да, я нашел работу, но тех денег хватало только лишь на то, чтобы закрывать базовые потребности, в которые проживание не входило. Сначала я жил у друзей — их у меня было немного. Но понимал, что и так долго не может продолжаться. А потом. Я познакомился в клубе с мужчиной. Мне было восемнадцать, а ему сильно за сорок. Он был абсолютно обычным, не мерзким — и этого было для меня достаточно. Он предложил жить у него в обмен на секс со мной — и я согласился. Даже оправдываться не стану. Я был молод, наивен — и совсем без денег. Хах. Уже оправдываюсь. Ладно. Я жил у него около полугода. Пока не стал сам себе противен. И, в один момент, собрав вещи, снова съехал к подруге. А потом. Я познакомился с Марком. Он меня спас. Я не сказал бы, что считаю это чем-то постыдным: то, что я отдавался за квадратные метры. Каждый ведь действует в силу обстоятельств. В тот период времени, будучи абсолютно раздавленым тем, что меня одновременно бросили и мать, и отец, и Лиам — единственные близкие люди, я их именно таковыми и считал — наверное, находиться рядом с человеком, который хотел тебя и, возможно, даже любил, было не самым худшим варинтом. Мне надо было где-то жить и не чувствовать себя при этом неловко. Услуга за услугу. Оплата за предоставленную крышу. Все честно. Но вот. Спустя время. Смыть с себя ощущение, что ты грязный, не получалось ни в душЕ, ни в дУше. К тому человеку я не чувствую ничего. Ни отвращения, ни теплоты. Мы встретились в тот период времени, когда были друг другу нужны — и больше не виделись никогда. Ему тогда необходимо было молодое мальчишеское тело, а мне нужно было просто где-то спать. Наверное, если повернуть время назад, я бы сделать все ровно так же. Наверное, если бы мать не убила себя, я бы жил с ней и никогда не встретил бы Лиама. Наверное, если бы у меня был брат-близнец, я бы трахался и с ним. Наверное, если бы я мог различать лица людей, я бы. Без разницы, с кем спать. Главное. Чтобы потом можно было отмыться. Не упасть на самое дно. Я не хочу. Вниз. Ривер. Звонит.

***

— Ты никогда не дрочил на гетеро порно? — спрашивает Марк, лежа рядом со мной на кровати. Марк тянется руками в потолок и потягивается. — Было пару раз на би тройничок, — отвечаю, свайпая вправо анкету какого-то парня. Из-за того, что я не могу различать лица, я делаю свой выбор, в основном, исходя из имени и описания. Мне вообще кажется, что в этом приложении я — единственный человек, который их читает. Марк говорит: — Нет, именно на гетеро, где только мужчина и женщина — и он прям в письку ее ебет. Марк говорит, заглядывая в мой телефон: — Вот этот миленький. Я улыбаюсь и свайпаю вправо. — Нет, конкретно на гетеро я не дрочил, — отвечаю на его вопрос, — я гей, люблю члены — и всегда был таким, а ты? — Бывало, — Марк переворачивается на спину и смотрит в потолок. — И с девушками спал? — спрашиваю, отложив телефон. — Бывало, — отвечает Марк. Он говорит: — Первый секс тоже был с девушкой. Мне было четырнадцать — и я был очень сильно пьян. А у тебя как было? — С девушками не было, — отвечаю. — Наверное, во всяком случае, так я помню. Марк говорит, что он не имел в виду именно девушек, он спрашивает, как произошел мой первый секс — и мне неловко. Потому что придется говорить про Лиама. — С Лиамом, — отвечаю. — Мне было семнадцать и мы сделали это на каникулах: в моей комнате в школьном общежитии. — Теперь стало понятно, — задумчиво растягивает слова, расковыривая ранку на руке, — почему у вас такие качели постоянно. Первая любовь. Первый секс. Ясно. Он поворачивается на бок и смотрит на меня. Марк кладет голову на мое плечо и обнимает меня рукой. Он целует мою шею. А, когда я поворачиваю голову, чтобы на него посмотреть в ответ, целует в губы. Глаза его закрыты, а дыхание горячее. Никогда еще он не целовал меня с закрытыми глазами. Это так странно. — Сколько у тебя было половых партнеров? — спрашиваю, отстранившись, чтобы хоть что-то спросить сейчас. — Пф-ф-ф, — протягивает он. — Ну, давай считать, — продолжает, картинно загибая пальцы, — примерно, три-четыре новых в неделю. Ладно, округлим до трех — это сколько в месяц? — Сто сорок четыре, — отвечаю. Марк хмыкает и, кажется, улыбается: — Ну, прибавь еще десять залетных или праздничных за год. — Марк, это пиздец, — говорю, отворачиваясь и прикладывая ладонь к лицу. — Какие же мы шлюховатые. — Дело не в нас, — серьезно произносит он. — Может, я бы и хотел однажды отошения завести. — И дальше что? — спрашиваю. — Культура гей-сообщества такая, мальчики-геи не хотят привязываться, они хотят все члены этого мира. — Не обобщай, — отвечаю, повернув к нему голову. — Ты же сейчас говоришь конкретно о себе. И мы смеемся.

***

О, какой ты плохой, кто бы знал. Говорить мне, что, если я с тобой не увижусь, то ты готов контракт прервать. Знаешь, что я отказать не смогу в этом случае. Даже если это и блеф. Разве можно вести переговоры с террористами? Хотя было и предсказуемо. Я именно этого и боялся. На заметку: никогда-никогда-никогда не заводить отношения на работе. Иначе личное и рабочее перемешаются — и создадут ебучую взыровоопасную смесь. Ракеты полетят в военные объекты, на остановки, в жилые дома — в твои глаза. А говно и труху придется смывать со стен конкретно тебе, Сэм. Если они вообще останутся. — Ладно, — произношу. — Приезжай. Я обливаюсь холодным потом и умираю от тахикардии. Нажимаю на красную кнопку и продолжаю тупо смотреть в экран телефона. Завтра, когда он придет, я скажу ему, что надо все прекратить. На самом деле, стоит просто себя в этом убедить. Что бы он мне не сказал. Так для всех будет лучше. Но не для меня. Да блять. Блокирую телефон и откладываю в сторону. Чувствую себя полным говном — и Марка рядом нет, он бы поддержал меня. Сказал бы что-то, посоветовал, обнял бы, поцеловал. Но он сейчас обнимает и целует кого-то, кто не я. Что я буду делать, если у него все выйдет с этим испанским парнем? Нет, плохая мысль. В жизни только на себя надо надеяться. Я обнимаю себя двумя руками, переворачиваясь на спину. Жутко. Знать, что ты один — и нет никого больше, кто был бы за тебя. Все остальные, они ведь по умолчанию против. Прямо сейчас Ривер на съемочной площадке, которую я трусливо избежал. И кто-то прямо, блять, в этот момент делает за меня мою работу. Мерзко. Ладно. Прикладываю руки к лицу и делаю глубокий вдох. Не волнуйся, это не конец света. Все люди в мире сходятся и расходятся. Ничего тут такого нет. Вообще-то это, бля, реально конец света. От меня воняет дешевым шампунем. Ривер, почему ты терпел меня? Такую дешевку. Почему тебе не противно? Или противно? Ты придешь — для чего? Чтобы в глаза мои бесстыжие посмотреть и высказать, что думаешь? Ты прав, ты заслужил иметь возможность это сделать. Похуй. Сэм, просто будь смелым и не прячься больше. В конце концов однажды ты станешь для него никем. Может, даже завтра.

***

Когда я открыл дверь и увидел на пороге человека с часами Ривера на руке, все подготовленные мной заранее слова в одночасье куда-то испарились. Я видел, как цепочка из слов вылетает за дверь. Слоги, слова и словосочетания — все ушло. А я остался на месте. Вот я стою сейчас перед тобой. Смотри. На. Меня. И хотелось бы сохранить гордость, но это невозможно. Гордиться мне абсолютно нечем. Человек с часами говорит: — Привет, Сэм. Он спрашивает: — Можно зайти? В руках у него пакет. Я молча отхожу в сторону, пропуская его внутрь, практически забиваясь в стену, между шкафом и проходом. Как неловко. Ривер, если ты сегодня отвергнешь меня, я не смогу бегать за тобой, как это делал ты. Мне просто не хватит смелости. Пока Ривер снимает пальто и разувается, я смотрю на него исподлобья. Чувствую себя так сильно виноватым. За то, что соврал, что не встречусь с Лиамом, за то, что я заболел не взаправду, за то, что оставил его одного стоять у такси — и ушел, за то, что не могу увидеть его лица. И даже забыл, что собирался закончить то, что даже еще не началось. — Я принес тебе еду и лекарства, — произносит. — Можно пройти на кухню? Боже. Ривер, ну неужели тебе обязательно быть таким искренним и честным во всем? Как мне теперь тебя ненавидеть? Я киваю. Ведешь себя, будто ничего и не произошло. Лучше бы сказал, что это все было ошибкой. Помоги. Мне. Я сам не вывожу. Когда мы заходим на кухню, Ривер ставит пакет на стул и достает оттуда продукты. Он открывает холодильник и раскладывает их на полки. Я включаю вытяжку и, облокотившись о кухонную столешницу, подкуриваю сигарету. Наблюдаю за ним. Даже думать ни о чем не могу. Сняв пиджак и закатив рукава рубашки, Ривер моет руки в раковине. Он спрашивает меня, где лежит сковородка. — Ты что, собираешься сейчас готовить? — уточняю. Просто на всякий случай. Опции ведь две: еще ты можешь меня ей отпиздить. — Ты же не ел ничего, наверное, — говорит он, глядя на меня. На самом деле я ел, но говорю, что нет. Открываю ящик и достаю все, что ему нужно. Мне почему-то хочется, чтобы он позаботился обо мне. Он ведь придумал себе, что ему именно так надо сделать сейчас. Не хочу расстраивать его и разочаровывать. Я подыграю. Но. Остается вопрос: зачем ты пришел? Не ужин же мне приготовить, после того, как я поступил. И вообще, вдруг у меня планы. Я выделил тебе ровно 3 минуты и 25 секунд на разговор — ты куда собрался? — Ривер, — начинаю говорить. Но. На самом деле, я не знаю, что именно хочу сказать. — Хочешь мне помочь? — перебивает. Ривер не смотрит на меня, он промывает стейки под водой и берет тарелки. Судя по виду, охуенно дорогие стейки. И чертовски дешевые тарелки. Такой контраст. То, что ты купил, стоит в сто раз дороже того, из чего мы будем это есть. Прямо как мы с тобой. Выбрал себе самого дешевого человека, которого можно было найти — и что ты будешь с ним делать — сухари сушить? Противно. Я киваю. — Тебе нужно почистить много чеснока. Что. Он говорит что-то про то, что жареный чеснок отлично сочетается со стейком. Что при жарке чеснок теряет свои свойства: получится мягким и сладким, совсем не таким, как сырой. Что-то про то, что запаха от него тоже не будет. Что-то на богатом. — Ладно, — отвечаю. Чертовски дорогой стейк в сочетании с дешевым чесноком — получится прекрасное блюдо. С твоих слов. Все только с них. С меня спросу нет. Скажи честно, ты заранее придумал это, чтобы я в голове аналогии выстраивал? Боковым зрением я слежу за ним. Ривер ставит сковороду на огонь и наливает масло. Он вытирает стейки бумажными полотенцами, не солит и не перчит их. — Этим стейкам 90 дней, — говорит Ривер. — Ты почувствуешь разницу, у них абсолютно особенный вкус. Ясно, ты решил меня отравить. Ну что ж. Я киваю, отрезая чесночью жопу и счищая с зубчиков кожуру. Пальцы уже болят. — А твой друг, Марк… — начинает Ривер. — Его не будет, — не даю закончить ему фразу, которая я и так знаю, чем закончится. Как и вся эта история с тобой. Знаю, чем кончится. Или хочу так думать. Во всяком случае, со мной еще ни разу хэппи энд не случался, прикинь. История с Лиамом — проебано. Случай с матерью — потрачено. Отошения с отцом — пф-ф-ф. Работа? Где я сейчас — на съемочной площадке? Ой, вроде, нет. Личная жизнь — что? Странное чувство. Мы стоим плечом к плечу и делаем что-то руками. Оба. И Ривер еще ни слова не сказал о том, какой я мудила конченый. Хотя я рассчитывал на поток желчи прямо с порога. Может, он оставил самое интересное напоследок — и сейчас испытывает меня? Кому я вру. Я ХОТЕЛ БЫ, чтобы он высказал мне все, но я ЗНАЮ, что он так не сделает. Потому что он просто, бля, не такой гнилой человек, как я. Все. Чертовски. Просто. Бесит как. Гниль, и пыль, и землеройки, и боевые червячки — где-то тут есть лишнее слово. Между строк. Правильно, лишнее слово — Сэм. Опираюсь лбом о верхний кухонный шкафчик. Чертова тонюсенькая пленочка. Бесит как. Вот нахуя? В плане, представь себе головку. Нет, не члена. Представь залупку чеснока. Она в кожуре — потом отдельно каждый зубчик в кожуре, потом еще под кожурой находится пленка, которую хуй как снять вообще можно. И зачем? В плане, я не сказал бы, что чеснок вообще хоть какое-то животное горит желанием есть. Ну нахрена столько защиты? Боже, да он же, бля, как я. Замечаю боковым зрением, что Ривер, кажется, улыбается. Не беси меня. — Что? — спрашиваю, поворачиваю голову, все так же опираясь о шкаф. — Ничего, — он кладет стейк на сковороду и смотрит на часы. — Ты улыбаешься, — отвечаю. Он говорит, не отводя взгляда от часов: — Просто забавно. — Что? — переспрашиваю. — Да как ты стоишь, — он прикладывается лбом о вытяжку и, кажется, корчит рожу. Резко выпрямляюсь. — Я просто устал, тут допизды чеснока, — огрызаюсь. Вот бля. Стыдоба какая. Мне почему-то кажется, что я должен ему соответствовать. Читай: не грызть пальцы, не класть локти на стол, херню не нести, не прислоняться лбом о шкафы и предметы. Но у меня не выходит. Я весь сложен из кошмарных мелочей, за которые приходится краснеть. Еще и пальцы теперь вонять чесноком будут неделю. Отвратительно. С Лиамом было просто. Мне даже в голову не приходило вести себя как-то по особенному, потому что, ну, объективно, он не такой человек. Он реально не лучший пример для подражания. Мне всегда было так стыдно за все, что делает он, что про себя я даже и не думал. Сейчас же. Меня восхищает то, что делает Ривер. Каждое его движение, поступок, фраза — да, ебать, всё. Будто вылизанное, выдроченное, искусно выточенное из камня каким-то старым дядькой из средневековья. На его фоне я просто чувствую себя сморщенным грибом. Мне хочется краснеть и извиняться. Мне хочется стоять смирно где-то за кустом, чтобы грибные складки разгладились, прятаться в землю при виде человека и прикрываться шляпкой. Меня. Нет. Нигде. Ривер будто бы ухмыляется. Он переворачивает стейк и спрашивает: — Ты какую прожарку любишь? Ох. Да похую. Ты разве не понял? Перед тобой быдлан с переулка. Я пью пиво и ем уже готовые полуфабрикаты, а ты заявляешь ко мне с лакшери стейками и дорогим бухлом — я еще не изучил все тонкости мира богатых. Передайте, плиз, винную карту. — Сделай, как себе делаешь, — отвечаю. — Я люблю «blue rare», — заявляет. Боже. Блю рэ. Звучит, будто кто-то блюет. Это ж, кажись, вообще сырое. Смотрю на него вопросительно. — С кровью, слегка только прожареный, — отвечает. Ладно. — Сделай так, как себе, — повторяю. Сырое девяностодневное мясо я еще не ел. Да вообще, что ты за извращенец? У меня самооценка падает. Все, что тебе нравится — это какой-то вахуй. Вот взять хотя бы меня. Ривер поднимает руки вверх, в одной из них зажата лопатка для жарки: — Хорошо-хорошо, — отвечает. — Только не злись, я все сделаю. Я улыбаюсь. Хотя пытался сдерживаться. Опираюсь лбом о шкаф — и сразу выпрямляюсь. Следи. За. Собой. Сэм. И будь осторожен. Мне сейчас так уютно почему-то. Тревоги тоже нет. Я столько чеснока перебрал, что полностью расслабился, что сам чуточку им стал. Да, меня все еще ебут мысли про неловкие и странные мелочи, которыми я весь пропитан, но. Мне кажется, не может произойти ничего хуже, чем приложенный к шкафу лоб. Ривер не выглядит как человек, который настроен кричать и бить морды или выбрасываться из окон. Это хорошо, но одновременно с тем так плохо. Выбрасываться из окон. Выбрасываться из окон. Выбрасываться из балконных окон. Закрываю глаза на секунду и трясу головой. — Если сильно устал, то налей нам выпить, а я доделаю, — произносит он. Я смотрю на Ривера, который заворачивает стейки в фольгу. Какой ты заботливый, аж блевать от этого хочется. Но. Наверное, да. Наверное, мне действительно надо выпить. — Ладно, — отвечаю. Я мою руки и достаю бокалы для вина. Странное чувство. Готовить что-то вместе — это как-то по-родному. Согласись, обычно ведь так редко с кем-то получается. Вот даже с Марком, за все года, что мы живем вместе, мы никогда ничего вдвоем не готовили. А Ривер, он просто пришел — и организовал перформанс в тот момент, когда я меньше всего этого ожидал. Даже тут, на моей кухне, ты ведёшь себя как главный герой фильма. А я веду себя так, будто я единственный, кому тут грустно. Прямо сейчас я не хочу вообще никакие проблемы решать. Я даже чуточку уже голодный. Смогу ли я хоть когда-то произнести то, о чем я на самом деле. — О чем задумался? — спрашивает Ривер. Я обнаруживаю себя стоящим с бутылкой вина в руках. Как долго? — Можно я не буду пить вино? — произношу. — Я его не люблю. — Какое облегчение, — отвечает. — Что? Поставив на стол тарелки со стейками, Ривер говорит: — Я тоже его ненавижу.

***

— Как же охуенно, — произносит Лиам, лежа ни спине, глядя на звезды. На самом деле нифига звезд не видно. Мы же в городе — и все небо по умолчанию затянуто тучами, смогом, снегом, термопленкой и чертовым туманом. Мы на крыше нашей школы. Накуренные и пьяные. — Просто представь, Сэм, — продолжает говорить он. — Просто представь, какой мир большой — и какие мы с тобой в нем маленькие. — Угу, — я поворачиваю голову и смотрю на него. У Лиама ровный вздернутый нос и губы просто как два вареника. Но мне все равно кажется, что он самый прекрасный человек в этом чертовски огромном мире. Волосы его растрепались — и сейчас он лежит, расставив руки в стороны, будто он открыт всему, будто он ребенок Вселенной и вообще ничего не боится. — Передай портвейн, — произносит. — Чем ты хочешь заняться после школы? — спрашиваю, протягивая ему бутылку. Он садится, опираясь о край крыши: — В душе не ебу, — отвечает. — Я хотел бы работать в рекламе, — говорю. — Мне кажется, что это интересно. В плане, как можно манипулировать желаниями людей. — Классно, — без особого интереса произносит Лиам, делая большой глоток прямо из бутылки. — А тебе что нравится? — спрашиваю. — Может есть что-то? — Мне нравишься ты, — буднично отвечает он. — И татуировки. Неловко. Я притягиваю колени к себе и кладу голову на них, обнимая ноги руками. — Ты тоже мне нравишься, — говорю, глядя на него. И добавляю: — Очень. Хотя можно было бы и не. — Ну вот запомни это чувство — и никогда не забывай, что ты мой, — заявляет Лиам. И смотрит при этом вовсе не на меня.

***

— Я понял, что для тебя это в порядке вещей, — произношу, ставя тарелки в посудомойку. Мы выпили уже 4 стакана виски. Вернее, я выпил три, а он один. Наверное, не стоило. — Что именно? — Ривер доливает виски в мой бокал и подкуривает сигарету. Я понял. Ты хочешь отравить меня еще и алкоголем. Через двадцать минут трупный яд этого старого стейка распространится по моему организму, но ты вызовешь скорую не сразу. Засунув в мой рот лейку, ты будешь вливать мне в горло алкоголь, чтобы врачи подумали, что я просто перепил — и не стали меня спасать. Это твой план. Я тебя раскусил. — Ну-у-у, — прогягиваю, — притворяться, будто ничего не было. Скажи только, на каком уровне вложенности мы сейчас. Ничего не было — отсчет с какого момента вести? Мы переспали? Мы были на съемках? А в ресторане? А у твоего дома говорили? Тогда, возле такси, было что-то или нет? Ты сейчас вообще тут? В какой момент. Мне. Остановиться. А? А? А? — Я бы так не сказал, — отвечает он, выдыхая дым. На самом деле. Я так хочу вывести его из себя. Хочу, чтобы он кричал и желчью плевался. Потому что, когда ты такой добренький, Ривер, чувство вины, оно просто меня душит. Я сам не смогу себя простить. Как ты не понимаешь, бля, мне надо, чтобы ты на меня сорвался! Чтобы ты кричал, что я шлюха. Чтобы ты ударил меня по лицу. Пнул ногой. Плюнул. Обкончал. Стоп. Обоссал. И тогда. Искупи мои грехи, ну, пожалуйста. — Почему тогда пришел ко мне? — нагло смотрю ему в глаза. Ривер откидывается на стуле, он кладет руку на стол, в которой зажата сигарета — и стряхивает пепел в пепельницу. Часы. Часы. Часы. Какой же ты. Ненастоящий. Эфемерный. Выдуманный. Тик-так. Он говорит: — Просто. Он говорит: — Ты же заболел. Он заявляет: — Хотел сделать для тебя что-то. Ривер, а ты. Ты о чем думаешь? Бесит аж. Ты меня накормил, но я будто бы стал еще более злым. Нет. — Ты хочешь сказать, что ты всегда такой? — нагло смотрю ему в глаза. Сладкий. Сладкий. Сладкий. Голос твой пьянит больше, чем вискарь. Все твое тело притягивает меня. Каждое твое движение отдается желанием. Похотью. Страстью. Смотреть на тебя тошно. Волнительно. Больно. Я так хочу тебя. Я так хочу тебя. Я так хочу. Раздеть, облизывать. Хочу, чтобы ты оттрахал меня прямо тут. Можешь даже не раздевать. Нет. Порви мою одежду. Умоляю. Можешь даже презерватив не надевать. Нет времени. Скорее. Прошу. Прямо. Сейчас. Ривер делает затяжку. Он произносит, выдыхая дым: — Я не знаю, какой такой? Я отвечу. Мне не впадлу. Сукин ты сын. — Всепрощающий, заботливый… Продолжать? — Я бы не сказал, — заявляет он, выдыхая дым. Ривер, ты либо говоришь мне честно, что у тебя на уме, либо, блять, притворяйся добреньким до самого конца. Я сейчас тебе не верю. Мне бы. Мне бы. Мне бы. Всего тебя. Бесит. Ты. Слушай, ты же сейчас специально. Сначала ты заявляешь, что нам обязательно нужно поговорить, манипулируя контрактом, а потом заявляешься ко мне с таким видом, будто просто, бля, мимо проходил. Это жестоко. Ты. Ты, Ривер, не просто нечестен. Ты. Ты не хочешь быть сейчас со мной честным. Ладно. Всё. Да, я знаю. Я просто дьявол. Я именно такой. — Тогда уходи, — отвечаю. Пожалуйста, не надо. Останься со мной. Я говорю: — Проваливай. Не смей. Я говорю: — Убирайся с моей кухни. Не слушай, я в бреду. Я правда болею, но по-другому. Кажется, он ухмыляется. Давай, блять, только попробуй сказать, что такое высказать как раз в духе Сэма, которого ты когда-то знал. Бредни стареющего шизофреника. Ты газлайтер, который специально сводит меня с ума рассказами о том, что что-то, бля, когда-то, бля, между нами, бля, было. Ой, как так-то, что ты не помнишь, Сэмми? Сука, и чеснок свой блядский забирай. И не трогай меня. И не смотри на меня. Нет. Трогай меня, везде, где только хочешь. Трогай. И смотри прямо мне в глаза. Ривер, ты ведешь себя так, как я планировал себя вести. Ты украл мою роль. Зачем это все тебе? Беги отсюда! Завтра. Кто-то в лесу. Взорвется на мине. Какое напряжение. Ты тоже его видишь? Этого жалкого маленького мальчика перед собой. Который хочет взять игрушку, обнять ее, прижать к себе, но боится, что на это всё скажут черти в его голове. Прямо сейчас они тычут в него своими кривыми пальчиками и гомерически хохочут. Ривер тушит бычок в пепельнице. Он прикладывает ладонь ко рту и, кажется, смеется. Нет. Он определенно ржет. Что смешного? — Сэм, — произносит. — Прости. Что. Он говорит: — Я же не сделал ничего, чтобы такое заслужить. Еще как сделал. Ты пришел, накормил меня охуительно дорогой едой, приготовил все — и даже на меня не кричишь. Ладно. Все, что ты не сделал — этого было достаточно. Только хуже стало. Еще чуть-чуть — и я перестану себя контролировать, наброшусь на тебя и изнасилую. Ты этого добиваешься? Во мне говорит сейчас алкоголь или врожденная припезденность? Лиам, чувствуешь? Тебя относит течением. Я выбрал не тебя. Ривер встает с места — а мое сердце на месте замирает. Он подходит ко мне, практически впритык и кладет свои руки на мои плечи. Говорит: — Ну что еще мне сделать, чтобы ты наконец выбирал меня? Всё, заткнись. Я прикладываю свои ладони к его лицу и жадно его целую. Похвали меня за проявленную инициативу. Это так редко происходит. Мне нужно, чтобы меня завоевывали, целовали, раздевали, насиловали. — Твои пальцы… , — начинает он, отстранившись. Красивые, тонкие, охуенные. — … воняют чесноком, — заканчивает он. Я смотрю на него — и лицо будто перекосило. Как одной фразой испортить все настроение? Бери на заметку: «Твои (_ нужное слово вставить _), они воняют чесноком». — Сам его принес, — резко отвечаю. Я заявляю: — Страдай. Расстегивая ширинку его брюк, я опускаюсь на колени. Смотрю на него снизу вверх — и мне кажется, что выражение его лица, оно охуевшее. Так похуй. В конце концов. Прямо сегодня я стану для него никем. Я. Так. Думаю. Телефон звонит. Так. Похуй.