Эгида моей души

      Ханма нёсся по дороге со скоростью двести километров в час. На нужном повороте он стал сбрасывать скорость. Возле дома нажал на тормоз, и мотоцикл с противным звуком остановился, оставляя на асфальте чёрную полосу. Парень встал на ноги и снял свой шлем, рукой поправляя упавшую на глаза обесцвеченную чёлку.       Крыша одноэтажного домика красиво сверкала в лучах встающего солнца. Звёзд уже не видно на небе, ночная темнота давно ушла на второй план — на часах было семь утра.       Шуджи тихо закрыл за собой дверь — сна не было ни в одном глазу, его место заняла странная, непривычная для парня пустота.       Кисаки Тетта умер несколько часов назад.       Непризнанный гений, у которого всегда был целый алфавит запасных планов. Гений, который, казалось, и вовсе не любил жизнь в любом из её понятий, умер в возрасте четырнадцати лет.       Ради чего он делал это вообще? Парень никогда не ставил цели и методы напарника под сомнение. Но, будучи откровенным, истинная причина всех опасных перебежек меж группировок в тени города разочаровала Ханму.       Серьёзно, девушка? Тетта умер ради любви?       Ханма никогда не был пацифистом. Он не падал в обморок при виде крови, не плакал во время драк и не просил остановиться. Подкараулить девушку в подворотне, избить парочку школьников, отобрав их кошельки, скрыться от полицейских — его ежедневный список дел.       С Кисаки ему было... весело. Одно слово. Он умело мог делать вид, что слушает Шуджи, в нужные моменты без затруднений останавливал его, лаконично посвящал в свои наполеонские планы.       Всё, что оставалось парню после смерти Тетты — возвращаться к жизни уличного бродяги, хулигана.       Бога Смерти.       Он бы это и сделал, если бы в полицейских участках, на зданиях и фонарных столбах не появилась его фотография со значительной надписью «В РОЗЫСКЕ».       Но у него тоже есть «запасной» план.

***

— Спасибо за еду.       Ханма, под сочувственным взглядом своего деда, закинул небольшой рюкзак со всем самым нужным на плечо и вышел из кухни.       За окном солнце медленно поднималось всё выше, прогоняя остатки тяжёлой ночи. Этим же парню и хуже — становилось всё светлее, а значит, вероятность его активных поисков больше и больше. До дома он добрался без хвоста, но не исключено, что покинуть город так легко не выйдет.       Он в последний раз заглянул в большое зеркало, а потом обул несильно потрёпанные кроссовки. Их Шуджи носил всего несколько раз, и то давно. Чаще носил самые обычные шлёпки.       «Шнурки по время драки не развяжутся». — И когда ты вернёшься?       Кареглазый на секунду остановился в двери, но назад не обернулся. — Ничего не знаю, — уклончиво ответил он, покинул здание и громко захлопнул входную дверь.       Не хотелось смотреть мужчине в глаза. Гопник всё равно будет по нему скучать. Этот человек его вырастил, дал кров и еду.       Шуджи ему многим обязан.       Если ему удастся выбраться из этой дыры, дедушка будет тем, кому он поможет.       Дорогу он знал наизусть, хоть расстояние от дома до пункта назначения было приличным — сто шестьдесят километров по трассе среди бесчисленных километров деревьев и вечно петляющей трассы.       Но, всё зависит от того, как эти сто шестьдесят километров «подать».       Всего сто миль до человека, который его правда ждёт.       Всего сто миль до дома, где он всегда желанный гость.       Когда, в каком бы виде он не приехал.       Парень завёл двигатель и сел на мотоцикл, убирая подножку. Он бегло оглядел улицу, дабы убедиться в отсутствии посторонних глаз, надел шлем и, наконец, зажал газ.        Уже через несколько минут громадный, шумный, но только просыпающийся Токио оказался позади.