Остров

Мягкий ветер путается в сочно-зеленых зарослях необычной травы, очень густой, превышающей человеческий рост и, что самое интересное, вместо плодов обильно усеянной морой. Обманчиво-хрупкие на вид стебли неспешно колышутся, и монеты звонко стучат друг о друга. Панталоне срывает одну, неверяще рассматривает со всех сторон – настоящая, как в той сказке о Стране Чудес, что он сочинил себе, когда был совсем маленьким и никчёмным. Тёплый летний воздух исчерчен запахом эстрагона и ментола, что будоражащей паутиной сплетается в самую любимую гамму ароматов Панталоне, сладко-горькую, пьянящую. Он поднимает лицо к яркому, но ни капли не палящему солнцу, прикрывает глаза тыльной стороной ладони и делает глубокий вдох, наполняя легкие восхитительным благоуханием. Тело кажется невесомым, сотканным из облаков и ласковых молний, расслабленным, но не слабым. Приятное предвкушение мягко трепещет в каждом нерве, волнительное, почти звенящее. Становится жарко, и Панталоне небрежным движением сбрасывает с плеч тяжелую меховую накидку. Та падает на вымощенную разноцветным плоским камнем тропу, теряющуюся далеко в травяном лесу. – Ну как тебе, золотце? – знакомый насмешливый голос осязаемой волной ложится на обтянутую тонкой тканью спину и резонирует с чем-то под кожей, плотью и костями, будто в самом естестве, вызывая короткую сладкую дрожь. Ах, Панталоне напрочь забыл, что не один в этом денежном саду. Вот только как они оба оказались здесь?.. Дотторе упоминал, что хочет показать ему свою последнюю разработку. Они выпили кофе, и… этот кретин притащил его сюда? Нет, в детстве, едва сводя концы с концами, он бы душу продал, чтобы оказаться в этом месте, но… – Не знал, что ты переквалифицировался в ботаника, Дотторе. И на это ты тратишь мои инвестиции? Позади слышится колючий каркающий смех, а у Панталоне возникает отчетливое ощущение, будто его обнажённой кожи касаются острыми ногтями, коротко и дразняще. Жаркая волна спускается вниз по спине, но он подавляет желание выгнуться и застонать, сохраняя на лице безмятежное выражение. Делает шаг в сторону, оборачивается, но Дотторе определенно не касался его. Слегка склонив голову набок в жесте любопытства, тот стоит чуть поодаль на узкой тропе. – Хах! Дело не в этой траве, ты сам её придумал, – Дотторе пинает носком сапога ствол, и на землю осыпаются золотые монеты. Откуда он знает, что Панталоне её придумал? Кажется, ответ совсем рядом, но он ускользает, как угорь в воде, не давая ухватиться даже за хвост. – Дело в другом, – Доктор понижает голос до хриплого вкрадчивого полушепота, – ты разве не чувствуешь? Чувствует? Да у него вообще сейчас какая-то аномальная физическая чувствительность. Дотторе, точно играючи, изящно прокручивается на пятках вокруг своей оси и, сделав пару шагов навстречу, останавливается совсем близко. От него пахнет драконовой полынью и мятой, горькой сладостью и холодом. Вот откуда этот запах! И сейчас он такой яркий, такой отчётливый, что бьет в голову, а мозг делает то ли восторженный, то ли отчаянный кульбит... – Объяснись, – Панталоне неслышимо вздыхает, сохраняя нейтральное спокойствие, пусть даже это с каждым мгновением становится всё сложнее, и хватает ладонью меховой воротник шубы Дотторе. Это должно бы выразить угрозу, но на самом деле он просто держится, чтобы вдруг не упасть от внезапного головокружения. Доктор улыбается так остро, что об уголки его губ можно порезаться в кровь. – С удовольствием. – Он протягивает руку и касается кончиками пальцев открытой шеи Панталоне над воротником свитера, и это напоминает прикосновение молнии, пронзающей насквозь. Молнии, от которой было бы не жаль умереть… Кажется, Панталоне всё-таки упал. Или нет? Когда первая вспышка невообразимо странного наслаждения, что застелила глаза ярким заревом и свела тело томной горячей судорогой, идет на спад, Панталоне осознает себя бесстыдно стонущим и совершенно нагим – за исключением разве что перчаток – в крепких объятиях такого же обнаженного Дотторе. Очки упали куда-то, или же тот снял их. В любом случае, Панталоне считает своим долгом стянуть с него маску, и ему не запрещают. Конечно, он ведь купил это право миллиардами моры. Панталоне и ещё разве что Царица – едва ли не единственные, кому разрешено смотреть в лишенные пигмента кроваво-алые глаза. Дотторе облизывает свои влекуще блестящие губы, и его радужки цвета морозного заката буквально светятся в ночном полумраке. Когда успела настать ночь? «Ты так захотел», – Дотторе не открыл губ, но Панталоне отчетливо слышит его голос в своей голове. Как? «Так и должно быть», – тут же звучит ответ. – «МЫ знаем, чего ты хочешь». И в следующий миг к его спине тесно прижимаются, талию обвивают чуткие жадные руки, скользят по горячей коже к низу живота, обнимают ладонями налитой до каменного стояка член. А острые зубы прикусывают кожу над выступающим седьмым позвонком. «Чувствуешь, золотце?» – Панталоне отчетливо слышит два голоса, звучащие почти в унисон, но не может произнести ни слова, лишь откидывает голову назад, на плечо второго Дотторе, да кусает губы до боли, пытаясь сдержать стоны. Всё тело – словно один взведённый до предела нерв, натянутый тонко звенящей струной, на которой виртуозно играют двое. Его губы захватывают поцелуем, бесцеремонно размыкают языком, завладевают ртом грубо и нагло. Одновременно с этим колюче-ласковая россыпь поцелуев покрывает его затылок и плечи, а влажные звуки от ладони, ритмично двигающейся по обильно истекающему предэякулятом стволу, звучат как выстрелы, уверенно доводящие Панталоне до предела. Слишком быстро, слишком ярко и неконтролируемо. Так не должно быть! Он вцепляется в плечи Доктора, жёстко впивается пальцами, ощущая, как земля уходит из-под ног, столкнувшись с точкой невозврата. И в этот момент поцелуй прерывается. Дотторе быстро опускается на колени, берёт его член в рот и, крепко обняв губами, виртуозно заглатывает до основания. Низ живота сводит спазмом и тут же отпускает так стремительно, что Панталоне не успевает отстраниться. Да, в принципе, и не хочет. Пока Дотторе номер два крепко прижимает его к себе, номер один испивает его до последней капли и вылизывает с маниакальным усердием, ни капли не скрывая испытываемый при этом восторг. На самом деле Панталоне уже знает, кто из них настоящий, но, если задуматься, любой клон, или «срез», как называет их сам Доктор, по своей сути и есть Дотторе. Но Панталоне беспокоит совсем другое. – Что происходит? – выдыхает он едва слышно, когда вновь получает возможность управлять собственным телом. – Сейчас будет легче. Он не понимает, который из Дотторе отвечает, но и ответом это не посчитать. Панталоне приоткрывает глаза и видит, что трава вокруг скошена, а монеты собраны в небольшие стопки по всему полю, которое на деле оказывается… островом. Но вместо воды его окружает непроглядная морозная вьюга. Это определённо сон, иначе быть не может. А если так, то можно делать всё, что угодно. «Ах, ты почти прав, драгоценный». Номер два ложится на свежескошенную траву и тянет Панталоне за бедра, усаживая себе на лицо. Всё же Дотторе прав: после первого оргазма становится легче, в голове проясняется, и Панталоне даже способен контролировать себя, несмотря на всё ещё сумасшедшую чувствительность. Он хватает номер один за шею, кусает его за нижнюю губу и скользит пахом по лицу номера два, с нажимом и жёсткостью, ощущая, как приоткрытые губы и язык ласкают промежность и яички, а потом позволяет вылизывать себя сзади и продавливаться внутрь острым кончиком языка. Теперь Панталоне целует сам, забирая инициативу себе. Посасывает чужой язык, сплетаясь с ним своим, властно ощупывает спину первого Дотторе, с упоением ощущая, как поджарые, крепкие мышцы плавно перекатываются под гладкой кожей. Притягивает его к себе тесно – так, чтобы кожа к коже, чтобы клети рёбер, звенящие ритмом сердец, упирались друг в друга, и оба члена можно было обхватить одной ладонью. Который из Дотторе выполняет последний пункт этого списка, он не знает, и ему плевать. Главное, что рука сжимает два ствола вместе, ласкает ритмично и быстро, но Панталоне этого слишком мало. Глядя в кровавые рубины глаз напротив, он направляет член нижнего Дотторе в себя и усаживается до самого основания – неспешно, чтобы прочувствовать каждый миллиметр горячей плоти, перевитой рельефом набухших вен. Твёрдый, крупный ствол проникает внутрь, срывая с губ неприкрытый стон, заполняет полностью, туго и тяжело, точно свинец. И это так безумно приятно, так желанно, что Панталоне в блаженстве делает несколько долгих движений, почти полностью выходя и вбирая в себя до конца, но его вдруг толкают лечь на спину и тут же ложатся сверху, выбивая из легких дыхание своей тяжестью. «Расслабься», – тает дымкой в затуманенном сознании, и Панталоне понимает, к чему это сказано, лишь спустя пару секунд, когда к его входу прижимается второй член… В него проникают упругим толчком, довольно просто и гладко. Он выгибается дугой, точно в приступе, безмолвно ловит воздух припухшими от поцелуев губами, но, как ни странно, не чувствует боли. Вообще. Лишь сводящую с ума приятную наполненность и пульсирующее в паху жаркой молнией возбуждение. Это точно не может быть правдой. Скошенной травы вокруг больше нет, мора собрана, а земля вспахана и засажена ровными грядками. В этом определенно кроется какая-то метафоричность, но Панталоне сейчас не до разгадывания загадок сельскохозяйственного символизма. Два члена внутри него движутся вместе, но асинхронно, растягивая, сводя с ума, с каждым толчком поднимая все выше и выше ко второму гребню удовольствия. Шея и плечи сплошь в цветущих отметинах, губы искусаны в кровь, тело распято и крепко зажато между двумя телами, одно из которых – всего лишь умелая копия. Панталоне вплетает пальцы в небесную платину волос на затылке номера один, сжимает, заставляя того поднять глаза. Окидывает внимательным острым взглядом профессионала, оценивающего дорогое произведение искусства, и коротко бросает: – «Срез». В глазах напротив вспыхивает удивление (о да, Первый хорошо постарался, весьма!), а позади слышится знакомый колючий смех – истинный Дотторе, коим на самом деле был номер два, крепко обивает Панталоне руками, почти до треска рёбер сжимая грудную клетку, и прикусывает мочку его уха. И вот эта боль чувствуется отчётливо – так, как должно быть. – Как ты всегда догадываешься, золотце? – ласковый бархат щекочет слух, но на этот вопрос Панталоне не способен логически ответить даже себе, поэтому он произносит первое, что приходит в голову: – Тебе нравится, когда я трахаю твоё лицо. На самом деле ИМ ВСЕМ нравится это. Наверное, Дотторе просто хочется усовершенствовать своих клонов до идеала, и он полагает, что Панталоне как тот, кто всегда с лёгкостью определяет оригинал, смог бы помочь ему. Но он не поможет, даже если бы хотел. – Значит, не скажешь, – хмыкает Доктор ничуть не расстроенно, словно и не ожидал ответа. – Что ж, однажды я узнаю. «Даже если мне придется разобрать твой мозг по нейронам». – Придержи амбиции, – говорить сложно, а держать мысли собранными – тем более, особенно когда ритм становится жёстче и быстрее, но Панталоне всё же выдыхает сквозь изломанную улыбку. – Иначе однажды не проснёшься. – От спонтанной гидроасфиксии? – в голосе Дотторе отчётливо слышно нескрываемое любопытство. – Отека лёгких или, может, мозга? Зачем ограничиваться одной системой, если можно задействовать сразу все? – От тотального гемостаза. – Восхитительно! – Дотторе прикусывает мочку уха Панталоне и, нырнув рукой к низу живота, сжимает его член. Не двигает ладонью, просто держит грубо, властно, больно, и от этой боли безумно приятно, но как-то по-извращенному. Неправильно. А потом следуют несколько глубоких толчков, пронзающих, особенно ярких, безжалостных и точно выверенных. Снова и снова. Панталоне задыхается, не произносит ни звука, позволяя импульсам блаженства на короткий миг перегрузить и отключить его нервную систему. …В барабанных перепонках – ледяной звон тишины, под сомкнутыми веками вспыхивают искры, сознание стремительно падает в лёгкое вязкое ничто. Но даже так Панталоне отчего-то знает, что сказочная денежная трава вокруг распустилась густыми цветами, лазурными, как Глаз Порчи, заключённый в его перстне. *** Мерный стук часов Панталоне узнаёт сразу, как и позолоченные вензеля лепнины на потолке своего кабинета. Он лежит на диване, полностью одетый, и чувствует себя непривычно отдохнувшим, будто проспал добрую половину дня – непозволительно много для человека его обязательств и возможностей – но стрелки убеждают его, что время едва перешагнуло полдень. Осознание того, что всё недавно пережитое было не просто сном, приходит на удивление быстро и кристально-ясно. Во-первых, судя по ощущению в облегающих брюках, эти два оргазма были вполне реальными. Второе – Панталоне точно помнит, что до появления на денежном острове был за рабочим столом, а значит, Дотторе перенес его на диван. И третье – тот сейчас сидит на полу, бесцеремонно опустив тяжелую голову на живот Панталоне, ведь для двоих на узком диване попросту нет места. – Когда господин Регратор соизволит поставить приличное ложе в своем кабинете? – Дотторе потягивается и смотрит на него пустотой своей немой хищной маски. Панталоне она одновременно нравится и нет. Он поправляет очки и садится, опуская ноги на пол. И недовольно морщит нос, потому как влажная ткань штанов неприятно холодит кожу. Надо бы срочно переодеться. – Я сюда прихожу заниматься делами, а не сексом. Дотторе насмешливо фыркает и по-хозяйски падает рядом, отчего многострадальный диван из красного дерева жалобно скрипит, будто на последнем издыхании. – И, тем не менее, трахаемся мы с тобой в основном здесь. Твой стол и это унылое подобие дивана скоро не выдержат нагрузки. Другое дело – у меня в лаборатории: кушетки безупречной крепости и с фиксацией. Панталоне оставляет комментарий без внимания. Он думает совершенно о другом, и ему не хватает нескольких деталей, чтобы собрать полную картину. – Ты тоже был там со мной? – Я называю это состояние «Сон реальности». Все ощущения воспринимаются нервной системой как истинные, но при этом мне удалось селективно отключить определенные виды рецепторов. Например, некоторые болевые, – Дотторе выглядит так, словно вот-вот лопнет он осознания своей великолепности. – Всё строилось на образах из твоего подсознания, а я лишь следовал им. И, оказывается, жажда богатства заложена в тебе гораздо глубже, чем базовая человеческая потребность в сексе. И это явный намёк на траву, плодоносящую морой. – В следующий раз предупреждай перед тем, как лезть ко мне в голову, – Панталоне улыбается обманчиво дружелюбно, и на контрасте с этим его изящная рука змеёй вцепляется в шею Доктора, ловя кончиками пальцев крепкий пульс на его сонных артериях. Дотторе даже не пытается отстраниться. Довольно обнажает свои острые зубы и слегка подается вперед, точно прося сжать горло крепче, а в его размеренном сердцебиении нет ни капли страха, хоть он и знает, что Панталоне может сломать его позвоночник одним движением увенчанной перстнями тонкой ладони. – А я и предупредил, – он хватает сухими губами воздух, – что хочу показать новую разработку. …И принес с собой две чашки кофе в баснословно дорогом фарфоровом сервизе на позолоченном подносе. Панталоне думал, что это из простой попытки задобрить и подмазаться, но кофе (или что там в нём было намешано) оказался той самой «разработкой»! – Ты невыносим, – Панталоне сокрушенно качает головой и убирает руку, но улыбка его всё же становится мягче. – Невыносимых людей не бывает, бывают тяжелые гробы. – Посмотрим, как ты будешь шутить, когда твой счет в банке неожиданно уменьшится на пару нолей. У Дотторе в ладони откуда-то появляется пробирка с неизвестного назначения кислотно-голубой жидкостью, которую тот обычно вертит между пальцами. – Ты ведь вкладываешь мору в мои проекты ради своего удовольствия, не так ли? – Ради чистой прибыли. И секс тут ни при чём. Доктор цокает языком, явно не соглашаясь с его словами, и наверняка закатывает глаза, пусть даже за маской этого не видно. – То есть, – Панталоне откидывается на спинку дивана и улыбается ядовито-сладко, – хочешь сказать, что ты – элитная проститутка? – Хах, для тебя, золотце, я – МЫ – будем кем угодно. – А если я прекращу финансирование? Пробирка на мгновение замирает между безымянным и средним пальцами, затем делает филигранный оборот в воздухе и бесследно исчезает в ладони Доктора. – Тогда наш секс будет доставлять удовольствие только мне, – поднявшись с дивана, он берёт руку Панталоне и галантно целует тыльную сторону его кисти, а после с излишне церемониальным поклоном удаляется за дверь. И его быстрые уверенные шаги еще долго отдаются в коридоре многогранным эхом. Панталоне снимает очки и потирает переносицу. На столе его ждёт ежеквартальный отчет Царице, сложенный высокой стопкой в несколько томов, а он думает о том, каким же должен быть секс, чтобы он не нравился ему, но нравился Дотторе? Весьма интригующий вопрос…