Glass Houses

Доктор Морган предупредил их, что должно пройти некоторое время, прежде чем лекарство возымеет хоть какой-то заметный эффект, если оно вообще подействует, и отпустил их с рецептом, указаниями к ближайшей аптеке и ободряющим похлопыванием по плечу Эрвина. Имей веру, — подумалось тогда Эрвину, что, вероятно, и пытался сказать доктор Морган своим последним жестом, но теперь, спустя пять недель, он мысленно пересмотрел это утверждение. Оглядываясь назад, Эрвин предположил, что невролог предостерегал его не надеяться на слишком многое, не ставить все свои ожидания на эти мелово-желтые кружочки, которые он каждое воскресенье аккуратно выкладывал в пластиковый контейнер для таблеток. Одну утром, после завтрака, одну перед сном, запивая большими стаканами воды и морщась от вкуса. — Это что? — спросил Леви, сидя за завтраком и уже управившись с половиной тарелки блинчиков. Эрвин обернулся посмотреть: Леви указывал ручкой вилки на желтую таблетку у своей салфетки, полный подозрения. В последнее время он тщательно выбирал, на что обращать внимание, он предпочел проигнорировать тот факт, что Леви уже размазал сироп по всему столу и по своей майке, проигнорировать тот факт, что Леви проснулся этим утром с твердым намерением съесть блинчики, хотя он их на дух не переносит, поскольку они слишком тяжело лежат в желудке, проигнорировать тот факт, что на дворе было девять утра вторника и, в обычное время, они оба были бы уже на работе. Он предпочел проигнорировать все это, чтобы ответить на вопрос Леви, потому что теперь это было нормой, именно этого он и ждал каждое утро, выплывая из пучин своих снов и стряхивая паутину сна со своих мыслей. — Это твое лекарство, — твердо сказал он, возвращаясь к раковине, где пытался отскрести особо упрямый пригорелый кусок теста со сковороды. — Ты принимаешь его каждое утро и вечер. — А, — Леви еще немного повозил таблетку вилкой. — Я что, болен? Эрвин вздохнул, скрывая разочарование под струей бегущей воды. Из крана сегодня текла особенно горячая вода, обжигая руки и делая их красными, но он продолжал держать их погруженными в мыльную пену, боль пробивалась сквозь онемение, что похоронило его под своей апатией, медленно ползущие мурашки, взбирающиеся по позвоночнику с каждым вздохом, каждым словом и каждой секундой, пока Леви все еще был болен. На мгновение мысль о том, что он, возможно, никогда больше не сможет чувствовать, пронеслась в сознании Эрвина, и он резко тряхнул головой, чтобы выбросить ее из головы. — Да, болен, но лекарство поможет тебе поправиться, — ответил он, задаваясь вопросом, как долго сможет поддерживать этот фарс. Надежда была забавной штукой, непостоянной и хрупкой, хрустальными безделушками и мыльными пузырями, что рассеиваются при малейшем поводе. И все же Эрвин обнаруживал себя безнадежно плененным их шелковой прозрачностью, чувствовал себя зависимым и опьяненным тем сияющим, скользким чувством, что дарила ему надежда, похороненная где-то под его эмоциональным параличом. — Ладно тогда, — с сомнением произнес Леви. — Я доверюсь тебе. А доверие — верный спутник надежды. Слепой и готовый следовать за Эрвином. Абстрактные концепции, не имевшие более никакого смысла, ни сейчас, ни раньше, и уж тем более в будущем. Эрвин потер большим пальцем правой руки титановое кольцо. Любовь тоже слепа, — резонно подумал он, выводя свой разум из серого тумана депрессии, в который тот сам себя загнал. И он любил Леви, любил его безусловно, без всяких сомнений.

***

Эрвин думал, ошибочно и глупо, что эти маленькие желтые кружочки подействовали, что они замедлили, если не остановили вовсе, угасание ясности сознания Леви. Спустя две недели после начала приема таблеток Леви взглянул на него через стол во время завтрака и заявил, предельно четко, что им придется освободить его кабинет для нового исследователя и профессора. — Они сказали, что предоставят тебе творческий отпуск, — осторожно произнес Эрвин, и кусок тоста, который он методично жевал, внезапно застрял у него в горле. Он проснулся тем утром с особенно сильной головной болью, и у него не было духа разбираться с очередным срывом, вызванным внезапным воспоминанием и осознанием событий последних двух недель, последних нескольких месяцев, последних нескольких лет. — Помнишь? — Нет, конечно. — Леви закатил глаза, сделал глоток апельсинового сока и поправил очки. — Они может и сказали, что дают мне отпуск, но на самом деле это значит, что меня увольняют. Вышвыривают, как вчерашнюю газету. Эрвин ждал, сжав левую руку в кулак у себя под столом на колене, ожидая вспышки, которой он опасался. Слова утешения, отказывались проходить сквозь его горло, и он замер, запыхавшийся, неуверенный, неустойчивый рядом с Леви так, как никогда раньше. — Так что… — сказал Леви, приподняв бровь и глядя на него через стол. — Нам нужно собрать вещи. И убедиться, что файлы упорядочены и всё такое прочее дерьмо. — Ты уверен в этом? — спросил Эрвин, медленно разжимая пальцы, ноющие от судороги. — Я имею в виду, мы можем подождать неделю или около того, или пока они сами тебе не позвонят, или… — Я забуду, — коротко сказал Леви, прерывая его. — Так что мы должны сделать это сейчас, желательно сегодня, иначе это никогда не будет сделано. Поймав взгляд Эрвина, он потянулся через стол и похлопал его по правой руке, которая безвольно лежала возле тарелки. — Я знаю, это тяжело, — пробормотал он, его голос был успокаивающим, низким, вызывая в памяти воспоминания о слогах, заплетающихся от сонливости и усталости, о душевных разговорах о фантазиях и мечтах, разжигая мягкую золотую надежду в глубине подсознания Эрвина, чтобы рассечь серые тени, что висели вокруг его мыслей, словно саван. — Я знаю. Эрвин согласился помочь Леви перевезти его вещи из кабинета в тот же день.

***

— Чем я болен? — спросил Леви, разглядывая таблетку у себя на тарелке. Он забросил остатки блинчиков, отодвинув их на край. — Разве у нас не было овсянки? — продолжил он, и Эрвин сжал руки в кулаки под мыльной водой, игнорируя то, как ногти врезались полумесяцами в его ладони. — Я терпеть не могу блинчики. — У тебя болезнь Альцгеймера, — ответил Эрвин, после того как ему удалось сделать несколько успокаивающих вдохов и разжать челюсти. Гнев, на удивление, быстро вернулся, всегда готовый и раскаленный, приглушенный лишь звуком собственных слов. Гнев, печаль, отчаяние. Три эмоции, которые Эрвин принял близко к сердцу. — А утром ты сказал, что хочешь блинчиков. Пожалуйста, прими лекарство, Леви. — Похоже, оно не особо помогает, — тихо ответил Леви, поднимая таблетку и разглядывая ее прищуренными глазами, — Раз я забыл. — Нет, — пробормотал Эрвин, включая кран так, что вода хлынула в раковину, громкая, булькающая, заглушая остальные слова Леви, если они и были. Он не мог вынести, чтобы его мысли были произнесены вслух. — Нет, похоже, что нет.

***

Плед в клетку, который Леви хранил, перекинув через спинку своего кресла, отправился на дно картонной коробки первым. Он был мягким под кончиками пальцев Эрвина, в некоторых местах протершимся до дыр, несколько кисточек на кайме растрёпались и отходили, вероятно, от множества поздних ночей, множества чашек чая и тревожных шагов в раздумьях о результатах исследований. Затем последовали фотографии: их первый танец на свадьбе, их снимок на площади Гирарделли, случайный портрет, который свадебный фотограф поймал во время произнесения ими клятв, руки сцеплены, дрожащие, неуверенные, но твёрже, чем когда-либо, с осознанием, что слова, которые они произносят, являются связующими, неуклонными и обещаниями во всех смыслах этого слова. Календарь за прошлый год и его вырванные страницы остались лежать на полу, разбросанный хаос, даты, недели и месяцы, предоставленные самим себе в этом буйстве. Леви жестом предложил Эрвину присесть, пока он запускал свой компьютер, сдувая пыль с монитора. — Я просто приведу все эти файлы в порядок, — сказал он, извиняюще улыбнувшись, Эрвин кивнул, ставя на пол коробку с личными вещами Леви и оглядывая кабинет, который выглядел тепнрь пустым, серым, тем самым кабинетом, в который они впервые ступили десятилетия назад. Но нет. Тот кабинет был пустым, чистым листом, краска на стенах ещё не высохла и пахла свежестью. Он был возможностью, шансом, и вот теперь всё завершило свой круг, подошло к концу, все возможности и шансы исчерпаны, потому что время было проигнорировано, нарушено и потрачено неразумно.

***

— Отвратительно, — пожаловался Леви сейчас, как жаловался каждое утро, кладя меловой желтый кружок на язык и проглатывая его большими глотками воды. — Еще раз, для чего ты сказал, это нужно? Эрвин вздохнул. Надежда разбивалась, снова и снова, и снова, и в глубине души он думал, что та у него закончилась, давным-давно, что он уже гораздо дольше, чем хотелось бы признать, движется по инерции. — Это просто витамины, — пробормотал он. Таблетки были витаминами, добавками, кальцием и витамином С — всем на свете, что может понадобиться человеку, вступающему в старость, потому что иногда, если Эрвин был достаточно уставшим, он почти мог обмануть себя, думая, что говорит правду. Это было самообманом, до крайности, но самые смелые фантазии Эрвина теперь занимал Леви с густой седой шевелюрой, несбыточные мечты, которые он уже принял как-то, что, вероятно, не сбудется никогда. — Они полезны для тебя. — Конечно, — согласился Леви, подскакивая и неся свою наполовину пустую тарелку к раковине. — Все полезное для тебя всегда имеет тошнотворный вкус. Эрвин смотрел, как его муж уходит ленивыми, несобранными шагами, и снова вздохнул. В последнее время он делал это очень часто.

***

Разложив файлы по порядку, они вышли из кабинета и были уже почти у выхода из лаборатории, когда Леви резко развернулся и направился обратно. — Что такое, забыл что-то? — спросил Эрвин, и только после того, как слова уже сорвались с его губ, он поморщился от того, как они прозвучали, от их бестактности. — Это было дурным тоном с твоей стороны, знаешь ли — отчитал его Леви, стоя спиной и пытаясь оторвать табличку с именем снаружи двери. Он пробормотал короткое ругательство себе под нос после нескольких безуспешных попыток, затем порылся в кармане, достал ключ от дома и острием выкрутил винты пластины. — Я слишком много работал для этой штуки, — сказал Леви, тяжело дыша, возвращаясь к Эрвину и аккуратно укладывая табличку сбоку коробки. — И мы оставили бы её тут только через мой труп. — Вот это, — сказал Эрвин, и слабая улыбка на его лице ощущалась куда более вымученной, чем должна бы — Точно было дурным тоном. Он придержал дверь для Леви, и он вышел, не оглядываясь, точка в предложении, последний абзац главы, последняя глава этой книги его жизни была закончена и убрана с полки в коробку.

***

Закончив мыть посуду, он вышел в гостиную и нашел Леви, свернувшегося на диване, лежащего на боку и прижимающего к груди подушку, пока он смотрел на мелькающие изображения на телеэкране — какую-то кулинарную передачу, которой они, Эрвин был почти уверен, ни секунды в жизни не смотрели бы. — Эй, — тихо сказал он, медленно опускаясь рядом и перекидывая руку через спинку дивана. — Ты как, всё в порядке? — Нет. — голос Леви был приглушен подушкой, прижатой ко рту. — Мне плохо. — Тебя тошнит? — Эрвин повернулся, чтобы полностью взглянуть на него, встревоженный. — Болит голова? Или что-то другое?

***

Три дня назад Леви проснулся среди ночи, и неуклюжие шлепающие шаги, направившиеся в ванную, вытолкнули Эрвина из сна. Звук кашля и рвотных позывов привел его в полную боевую готовность, его собственные шаги последовали туда же, пришлепывая по плитке всего минуту спустя, как он поднялся с постели. В ванной горел приглушенный свет, Леви был наполовину согнут над раковиной, его костяшки побелели от того, как он вцепился в плитку. Он дрожал, его кожа была влажной и холодной под ладонью Эрвина, когда тот развернул его к себе для быстрого осмотра, прежде чем Леви снова наклонился над раковиной. Его губы, бледные, тонкие, потрескавшиеся, были испещрены белой пеной, а из горла вырывались сухие рвотные спазмы и рыдания в равной мере. «Ранее наблюдаемые побочные эффекты включают тошноту, судороги, бессонницу, головную боль…» Список продолжался и продолжался, но тот крошечный пузырек надежды, что доктор Морган вручил ему недели назад, затмил собой темную пелену негатива и риска, грозившую закрыть весь горизонт. Эрвин погладил его по спине, мягко и успокаивающе растирая кожу, и отвел обратно в постель после того, как Леви тщательно почистил зубы один, два, три раза. Когда Леви снова проснулся три часа спустя, с криком вырываясь из кошмара, Эрвин уложил его обратно ко сну, следующие три часа проведя без сна.

***

Усталость въелась в его кости, ноющая, дрожащая, он сжал переносицу, чтобы отогнать вновь надвигающуюся головную боль. — Мне просто грустно, — был приглушенный ответ. — Я подвел тебя. На полсекунды Эрвин едва не поддался порыву согласиться. Едва. — Нет, — пробормотал он вместо этого, рассеянно похлопывая Леви по лодыжке и наблюдая, как женщина на экране телевизора шинкует горсть чего-то похожего на петрушку, хотя всё расплывалось в зеленом пятне. Эрвин прищурился, потер глаза, но зеленое месиво никуда не делось. — Ты прекрасно справляешься. Ты потрясающий. — Я ужасный муж. — Нет, — теперь Эрвин сказал уже тверже. — Ты великолепный муж. Женщина на экране монотонно вещала о печенье и поднимающемся тесте, пока Леви выглядывал из-за подушки, размышляющий, уязвимый, и Эрвин подумал, что никогда еще не видел его настолько обнаженным и незащищенным. — Правда? — спросил он, убирая подушку ото рта. — Да, правда. — Эрвин попытался улыбнуться, но улыбка быстро сошла с его губ, осознанная как нечто чужеродное, вторгающееся на непривычную территорию. Леви кивнул, принимая, доверяя, и повернулся обратно к экрану телевизора, ссора забылась так же быстро, как и началась, Эрвину было смутно завидно, как легко Леви удавалось забыть свою печаль, меняясь от секунды к секунде. Он вступил в брак и в эти отношения с широко открытыми глазами, бдительный, подмечая каждую деталь, но это не было любовью. То было увлечение, обожание. Но любовь слепа, и спустя годы, проведенные вместе, Эрвин с радостным исступлением, смешанным с мукой, обнаружил, что его зрение наконец начало затуманиваться.