Glass Houses

Несмотря на то, что они уже несколько месяцев ходили в медицинский центр, кабинет доктора Гранта Моргана за стеклянной стеной не изменился ни на йоту. Те же самые фотографии стояли на тех же местах на его массивном деревянном столе, их серебряные и деревянные рамки залоснились от пальцев — следы часто перебираемых воспоминаний. Взгляд Эрвина беспокойно скользил по прозрачному стеклу, нога нервно подрагивала, пока большой палец Леви медленно вычерчивал траекторию на его руке, их пальцы были сплетены в крошечном пространстве между двумя креслами. У монитора невролога стояла фотография, где он был с миловидной молодой женщиной, Эрвин предположил, что это девушка или очень близкая подруга, хотя первое казалось вероятнее, судя по тому, как они позировали рядом. Рука доктора Моргана обнимала её за талию, и в том, как его ладонь лежала на её бедре, читалась лёгкость, а они оба, смеясь, смотрели на фотографа. Мостик из веснушек, тронутых солнцем, перекидывался с его носа на её — два идеально дополняющих друг друга созвездия. Судя по всему, они сидели за одним из чёрных кованых столиков на площади Гиррарделли, а на столе за ними виднелись остатки парфе в высоком бокале, молочно белея на стекле.

***

Звонок декану дался нелегко, хотя Леви сохранял относительную ясность мысли почти всё время. Эрвин впадал в отчаяние от одной мысли, что теперь ему придётся мерить всё относительностью — оценивать качество их дней, месяцев, оставшихся лет по тому, мало или много Леви забывал. Он помнил, как думал, пока телефон на громкой связи лежал на журнальном столике между ними: не так должны развиваться нормальные отношения. Они с Леви должны были состариться вместе, усыновить ребёнка, годами быть отцами, родителями, влюблёнными. Но определение нормальности постоянно менялось, и на одной этой неделе Эрвин успел побывать незнакомцем, женихом, мужем. Эти разные реинкарнации его самого кружились, мельтешили, неслись в вихре, пока он не ловил себя на том, что смотрит в зеркало в ванной и не узнаёт человека в отражении. Его волосы проредило серебром, седина грозила полностью вытеснить блонд, а под уставшими океанами его воспалённых глаз сгущались тени, похожие на грозовые тучи. Лоб и рот обрамляли глубокие морщины, борозды тревоги, и ему захотелось проникнуть сквозь стекло, схватить свое отражение и с гневом потребовать, куда подевалась его молодость.

***

Эрвин вздохнул, почти неслышно, но Леви всё равно повернулся к нему, мягко и вопросительно сжав его руку. Его взгляд скользнул туда, куда был устремлён тяжёлый взгляд Эрвина, на фотографию в рамке. Леви поправил очки, подтолкнув их выше на переносице, и прищурился, разглядывая снимок. — Это площадь Гиррарделли, — вдруг сказал он с ноткой узнавания, и сердце Эрвина воспрянуло. Он помнил, помнил — луч надежды в глубочайшей тьме. — Я всегда хотел туда попасть. Сердце Эрвина сжалось, и он упрекнул себя за то, что позволил этой крошечной, предательской надежде просочиться в свою душу.

***

Голос декана звучал с притворным пониманием из динамика телефона, и Эрвину хотелось разозлиться, закричать, что тот не может этого понять. Он хотел почувствовать что-то, что угодно, но лишь оцепеняющая усталость и тоска отбрасывали серые тени на его душу, ростки черных щупалец, пущенные с момента диагноза Леви, растворялись в единых монохромных тонах, окрашивая всё в отчаяние. Леви вцепился в его руку, слёзы наворачиваясь на глаза, упрямо отказываясь пролиться, пока декан говорил, его голос звучал плоско и шипяще по громкой связи. — ...некоторые студенты на лекциях и в лаборатории начали беспокоиться о нём, — объяснял декан, его тон ровный. — Возможно, творческий отпуск пойдёт на пользу доктору Аккерману, — заключил он, и в этом не было ни капли сомнения. Леви с трудом выдавил «Спасибо» и «До свидания», прежде чем разрыдаться. Он схватил подушку, уткнулся лицом в замшу и пух, глуша крики и рыдания, которых у самого Эрвина уже не осталось. Гнев, страх и отчаяние были ошеломляющими, а он наблюдал, будто со стороны, как его рука — незнакомец жених муж — движется успокаивающими кругами по вздымающейся спине Леви. Леви не снял очки, и они оставили припухлые следы на переносице.

***

— Мы уже были там, Леви, — сказал Эрвин, вяло вспоминая фотографии в кабинете Леви в университете, том самом, который рано или поздно придётся освободить для нового биохимика. Он подумывал воссоздать кабинет в гостевой, но сомневался: утешит ли этот жест мужа или лишь сильнее запутает его, уже блуждающего по дому в поисках комнат, расположение которых забыл. — Мы бывали там много раз. Леви нахмурился, закрыв глаза в попытке вспомнить. Секунда, вторая, третья — сердцебиения Эрвина отсчитывали время, утекающее сквозь пальцы, словно мелкий песок, уносимый приливом. — Не помню, — наконец произнёс он, открывая глаза и смотря на него с извинением. — Прости. — Ничего, — пробормотал Эрвин, машинально сжимая его руку. — Сходим ещё как-нибудь. Леви кивнул, брови сведены в напряжённой думе, будто он пытался выудить воспоминания сквозь сито своего сознания. — Дополнительные взбитые сливки, — пробормотал Леви, вглядываясь в фотографию. Эрвин подавил росток надежды, вновь проклёвывающийся в груди, суровым взглядом и встряхиванием головы. И это пройдёт, молился он. — Верно, — согласился он, большим пальцем проводя по руке Леви, пока тот наклонялся к фотографии. — Много взбитых сливок и помадки. Тебе так нравится. — Это не пойдёт на пользу моему давлению, — пробормотал Леви, откидываясь назад, и Эрвину пришлось подавить смешок, что почти тут же превратился в сдавленный стон. Леви не состарится настолько, чтобы волноваться о давлении или холестерине, если он встретит пятидесятилетие, Эрвин сочтёт себя безмерно благословлённым. Мысль о вечности без Леви перехватила дыхание, и он вновь вспомнил те новости о парах, что умирали с разницей в несколько месяцев, следуя друг за другом в иную жизнь, распадаясь на те же звёзды и сплетаясь вновь. Неразлучные. Луч света, пройдя сквозь стеклянную призму-пресспапье на столе доктора Моргана, окрасил щёку Леви радужными отсветами. Хотя бы на это Эрвин мог надеяться без опаски, подумал он, когда дверь кабинета открылась и появился доктор Морган, беспорядочный, как всегда. Эрвин не сомневался, что сможет отыскать Леви в следующей жизни.

***

Если бы Эрвин и был благодарен болезни за что-то, а он был раздражённо благодарен, так это за то, что Леви забыл о разговоре с деканом уже через несколько дней. Эрвин взял Леви с собой на работу, усадив его в углу своего кабинета со стаканом воды и толстыми папками его диссертации. Но он знал, что и это не может длиться вечно. Он уже поговорил с президентом отдела маркетинга, уже проглотил гордость и признал, что ему придётся больше работать из дома. Президент отнёсся с сочувствием, его взгляд скользил по Леви, который через стеклянные стены кабинета покрывал диссертацию бессмысленными пометками. Когда Эрвин взглянул на стикеры, усеявшие ламинированные страницы толстенного труда Леви о генетике зависимости, он увидел хаос каракулей и рисунков, буйствующих на розовых, жёлтых и бирюзовых закладках поверх аккуратного текста. «Леви Аккерман, доктор философии» — было написано на многих из них. «Леви Смит» — выведено витиеватым почерком, с сердечками вместо точек над i, словно у влюблённых подростков. Эрвину было больно на это смотреть, и он убрал их подальше. Леви никогда не выражал особого желания сменить фамилию, а Эрвин не давил, всегда думая, что еще будет время. Но время таяло, песчинки исчезали в кроличьей норе с пугающей скоростью, и Эрвин стал работать из дома всё чаще, скрашивая Леви то немногое время, что у них осталось. Время было их коконом, и когда Леви вставал рано, чтобы идти на работу, забывая, Эрвин мягко останавливал его, завлекая обратно в постель нежными поцелуями и уверениями, что сейчас — весенние каникулы, зимние праздники, летний семестр. Времена года, секунды — всё теряло смысл, и Эрвин знал лишь одно: его отчаянно не хватает.

***

Доктор Морган держал в руках папку с документами Леви, сидя напротив них. Он выглядел особенно воодушевлённым, когда раскладывал листки бумаги на столе из красного дерева. — Хорошие новости, — выпалил он без лишних слов. — Я добился для вас разрешения на участие в фармацевтических испытаниях. Леви непонимающе посмотрел на него с застывшей на лице вежливой улыбкой, и Эрвин отчаянно попытался раздавить ростки предвкушения, уже прорастающие в глубине его души. Это ни к чему не приведет, твердо сказал он себе. Ничего не изменится. И всё же, слушая рассказ доктора Моргана о препарате, о том, как он действует, о возможных побочных эффектах, Эрвин подумал, что, возможно, только возможно, он еще может позволить себе надеяться.