Уникальный

Июль. 1990 год. Было пасмурно. Упругие облака скрывали синеву неба, не давая солнечным лучам пробиться сквозь плотную серость. К тому моменту как Генри погрузил последнюю коробку из немногих сложенных им ранее на заднее сидение автомобиля, стрелки наручных часов показывали полдень. А затем остановились. Генри не стал разбираться в поломке; она практически не волновала его. Тревожные мысли роились, копошились в нём, обращая мелочные думы в песчинки, в убогую, незначительную озабоченность. Сегодня проходило для Генри в сплошных сомнениях и застоявшихся переживаниях, будто вчера стало в сравнении значительно лучше. Ранним утром он неожиданно для себя изъявил желание намылиться в церковь, послушать воскресный хор. Там он бродил взором по приставленным друг к другу скамейкам, по фигурам застывших в исступлении людей. Кто-то из них молился, кто-то сидел молча и, вероятно, молился про себя или наслаждался умиротворением своей души с закрытыми глазами. У Генри не получалось расслабиться, не выходило и складно молиться. Он надеялся, что хотя бы его визит в это место потешил Всевышнего или Всевышних и что подобная его попытка могла сойти за искреннее раскаяние. Перед Харрикейном и целой Ютой. Он сидел на скамье в последнем ряду и вспоминал. Своеволие, которое становилось только упрямей с каждым годом и в итоге привело к тому, что есть с Генри Эмили сейчас. Вспоминал колледж, потом возвращался к образам Джен, Шарлотты и Сэма. Думал о Майкле. Генри даже зажмурился, словно силясь простым желанием вернуть далекое прошлое, чтобы изменить. Чтобы повлиять на что-то. На что? Вопрос, казалось, глупый, но когда Эмили старался вообразить, что именно он мог бы переменить в 85-м, 83-м, 70-м или 60-м, ничего путного в голову не лезло. Пробыв чуть меньше часа в церкви, Генри напомнил себе, что ему пора. Встал и тихо вышел. Надо уезжать. Либо сейчас, либо никогда. Харрикейн провожал, что отражалось в непривычном затишье на главной улице; в пустом, потерявшем пёстрые краски доме, в котором Генри прожил больше половины своих лет. Уже после полудня его машина выехала из города, очутившись на трассе, тонкой чертой ускользающей вдаль, за горизонт. Двадцать минут пути привели Генри в унылый нынче Токервилл. Безмолвные сады участков сменялись друг за другом в зеркале заднего вида. Тут сквозь облака пробивались солнечные лучи и щебетали птицы. Но было одиноко. Автомобиль Генри подъехал к низенькому дому с красной крышей и аккуратной лужайкой на переднем дворе, где стояла также машина с прицепом в виде трейлера, что озадачило: насколько Эмили помнил, у родственницы Джен, её тёти, вовсе нет своего транспорта. Припарковавшись, он поплёлся ко входной двери, застопорился у неё, косясь на зашторенные окна, словно ничто в этом доме не хотело, чтобы Генри вмешивался лишним пятном в картину семейного быта. Умиротворение родных было столь отчуждённо к нему, ломающему в бесконечной починке всё вокруг. Неуверенно он постучал в дверь. Та распахнулась через полминуты. На пороге стояла Джен, такая же, словно не прошло почти пяти лет порознь. В джинсах и легкой голубой рубашке она выглядела бойко, как и всегда. Едва она поняла, кого видит перед собой, её энергичный взор сразу потемнел. На несколько секунд они замерли, таращась друг на друга. Генри, не вытаскивая рук из карманов, передернул плечами, тяжело сглатывая. — Что ты здесь делаешь? — коротко осведомилась Джен. — У твоей тёти гости? — вместо приветствия ляпнул Эмили, переводя взор на припаркованный трейлер. Женщина поджала губы. — Даниэль со своей семьёй приехал. — Неужто просто-Дэн?.. — спросил Генри, не сдержав лёгкой усмешки. Джен ответила тем же. — Можно войти?.. Я помешаю, наверно… Конечно… — Нет-нет… Нет, — Дженнифер как будто очнулась. — Входи, раз пришёл… Я предупрежу тётушку. Нервно почёсывая затылок, он перешагнул порог, оглядывая маленькую тесную прихожую. Бежевый ковёр покрывал пол, стены были цвета водянисто-голубого, с многочисленными украшениями в виде верёвочек, цепочек и пышных камней, разложенных на нескольких полках. Комод прятала под собой белоснежная скатерть, а на люстре висели фигурки птиц. Запах в доме отдавал ароматами старой мебели, и Генри бессознательно вдохнул поглубже. Из прихожей вёл коридор с тремя открытыми дверями, лестница на второй этаж была вертикальной, с деревянным люком. С первого же раздавались увлечённые разговоры минимум четырёх человек. Джен, убирая с глаз свисавшую прядку волос, жестом пригласила бывшего мужа: — Представлю тебя. — Папа? — донеслось у неё из-за спины. В прежде пустом проходе Генри увидал стройного юношу со свисающими до плеч патлами темных волос, собранных в небрежный хвост. — Эге-ей-й, отец! — Сэм, — заключив подросшего мальчишку в объятия, произнёс Эмили-старший, замерев посреди прихожей. Из, предположительно, кухни показалась Шарлотта в зелёном свитере. Девушка была прекрасна. Волнистая её причёска вся растрепалась, отчего, однако, казалась не менее замечательной. — Пап! — Она крепко обняла отца. — Ты откуда…? — Не мог не заехать, — сказал Генри, подмигнув ей. — Так просто вы от меня не отделаетесь. — Ты чертовски вовремя! — воскликнул Сэмми. — У нас клёвый ужин, не стесняйся! — Мы с мадам Пио готовили, — добавила Шарлотта. — Значит, я просто обязан у вас задержаться, — улыбнувшись, Генри потрепал обоих по макушке, снимая наконец куртку. — Готовитесь к осени? Чарли спокойно качнула головой: — Вряд ли возникнут проблемы с поступлением. — За себя говори, — буркнул Сэм. — По моим оценкам учителя плачут, а у неё проблем нет!.. — У вас получится, я не сомневаюсь. — Да уж… Между тем в коридоре возникла низенькая женщина средних лет, которую Джен представила своей тётей. Мадам Пио призвала Генри поскорее заходить, заверяя отстранённо: — Здесь на всех хватит, мистер Эмили. — А-а-а! Ремесленник? — вдруг Генри сгребла в охапку чужая мужская рука. Он столкнулся с братом Джен, и тот от души треснул ему по спине, заставив поперхнуться. — Помним, помним… Не хвораешь? Генри воззрился на смутно знакомые внешние черты. Лохматая тёмно-русая шевелюра, такая же растрепанная, как в молодости. Но всё же былой тонкий просто-Дэн возмужал и заметно окреп. Сколько лет назад они с Эмили виделись? Двадцать? Двадцать пять? Не меньше. Подтянутый годами скитаний по миру журналист предстал совершенной версией себя; разве что общался тем же тоном, что и юный Даниэль. Кожа кистей — загоревшая, на лице прояснялись едва уловимые красноватые пятна — последствия долгих прогулок по палящему солнцу. — Откуда приехал-то? И когда? — стараясь поддерживать свой заинтересованный вид, вопросил Генри, внимательно просто-Дэна изучая с ног до головы. — А из Нью-Джерси! Эллу, жёнушку мою, потянуло повидать родные края, — рассказал брат Джен, так же отрывисто и буйно, как в молодости. — Пришвартовались прошлым вечером. — Как дорога? — на автомате выпрашивал Эмили, уставившись на возникшие в коридоре две незнакомые женские фигуры. — Дорога прекрасная! Дамы, именно с этим человеком я угодил в передрягу на окраине Харрикейна! — От воспоминаний об этой самой передряге и Генри, и просто-Дэна перетряхнуло. — А вот моё неразлучное семейство. — Дэн указал на смуглолицую женщину приятной наружности с кудрявыми каштановыми волосами и паутинистыми морщинками у кончиков губ: — Элла, дорогая, и вот, дочурка! — Он осторожным, трепетным прикосновением подтолкнул выйти вперёд щуплую молодую девчонку, примерно ровесницу Сэму и Шарлотте. — Нэнси. Тоже поступать будет! — Рад знакомству, — кивнул Эмили. Миссис Ливз по-свойски и с растянувшимся в лучезарную улыбку ртом пожала ему руку. — Мы в постоянных разъездах. Трейлер и пыльные дороги мне теперь роднее, ей-богу! Генри повели в кухню, усадив за круглый стол из массива дерева. Он устроился между сыном и Джен, напротив втиснулись Чарли, просто-Дэн и его супруга, а место сбоку заняла их дочка Нэнси. От нее Эмили по какой-то причине не был в силах оторвать взгляда. Так странно было задумываться о том, что у беззаботного простака Дэна есть полноценная семья. И что дочь его тоже совсем уже взрослая. Хотя казалась она младше своих девятнадцати лет. Девчонка не слишком низкая и не слишком высокая. Аккуратная. В движениях пряталась хрупкость. Такая хрупкость, которая свойственна птице, сложенной из листа бумаги, готовой свернуться, пошатнуться или помяться от малейшего дуновения ветра. Тёмные волосы обрамляли загорелое изнеженное лицо, и глаза, такие же тёмные, амбициозно сверкали; в них таилась целая история, полная удивительных секретов. И приглядевшись к ней, Генри понял: нет, эта девчушка скрывала в себе больше, чем он мог себе представить. Беседа за столом была об обыденном. Семейство Ливз повествовало о многочисленных поездках по самым разным городам, где приходилось свыкаться как с пеклом, так и с холодными ветрами. Шарлотта и Сэмми воодушевлённо расспрашивали Нэнси о плюсах и минусах такой жизни, и она рассказывала. Интересно, подробно, с улыбкой, как у миссис Ливз. Бывшие супруги Эмили слушали внимательно каждого. — Ты очень похожа на мать, Нэнси, — сказал в какой-то момент Генри, обращаясь к дочери просто-Дэна. Тот подавился чаем. — В самом деле, Эмили? — А что? — недоумевающе скосился на него Генри, поставив чашку с горячим чаем на стол. — Ну, вообще… — Всё в порядке, пап, — прервала Нэнси. — Не утруждайся. — И, повернувшись к Эмили-старшему лицом, девчонка совершенно спокойно изложила: — Мои родители отказались от меня четырнадцать лет назад. Какое-то время меня перебрасывало из одного Штата в другой, из приюта в приют. Это было ужасно. — Мы забрали её к себе, когда Нэнси было восемь, — призналась Элла, касаясь локтя дочери. — С нами, конечно, мало что поменялось… — Я по-прежнему меняла школы и города, но отныне с семьёй. С моими настоящими родителями. Так странно, — она сжала ладонь матери. — Одним днём я воровала хлеб из приоткрытого окна шаткой хижины и отхватывала удары метлы от её хозяйки, а на следующее утро уже сидела в отцовском трейлере со стаканчиком мороженого. Страшно подумать, что бы было, не сжалься папа с мамой надо мной. — Я человек сентиментальный, дамы, давайте чутка сбавим обороты, — призвал просто-Дэн, театрально подтирая место под глазом, как если бы на ресницах застыли слёзы. — У тебя замечательная семья, Дэн, — промолвил слегка растроганный Эмили. Он хотел добавить что-то ещё. Нечто вроде «Не смей её разрушить» или «Ты, Нэнси, помни о людях, подаривших тебе семью, не забудь потом стариков», но не сумел нарушить столь прекрасный миг обоюдного счастья. Всё казалось таким удивительно спокойным, что Генри даже постыдился своих намерений на ближайшее будущее. Он лишний здесь, как клякса на расписанном холсте. От меланхоличных дум в гуще общей беседы его отвлекло резкое обращение Джен: — Отойдём с тобой? На пару минут? Было до потрясения странно слышать это от неё. Генри, очнувшись, поспешно кивнул. Убедившись, что никто не против их недолгой отлучки, женщина с ним удалилась в тесную прихожую. Стоило двери на кухню прикрыться, Джен задала вкрадчивый вопрос, без требовательности в тоне, но со сквозившим напряжением: — Это правда? Генри сразу понял, о чём пойдёт речь. — Они тебе рассказали? — Месяц назад. Но я не ожидала, что ты решишься… так скоро. Пожав плечами, Эмили выпалил: — Я тоже. — Надолго уезжаешь? — Не знаю, — ответил ей бывший супруг. — Ты можешь вернуться с Шарлоттой и Сэмом в наш дом, если захочешь. Он полностью в твоём распоряжении. И вот, — дотянувшись до кармана висевшей куртки, чтобы вытащить из него плотный конверт, Генри вручил тот Дженнифер. — На случай, если у ребят возникнут новые нужды с поступлением куда-либо. — Не хочешь подождать, пока они отучатся? Начнут взрослую жизнь, тогда и мы, старики, больше не будем для них необходимостью. — А тебе разве не всё равно на мой уезд? — пробормотал Генри в отторжении. — Мне не всё равно на детей. Пока они нуждаются в отце, я вовсе не собираюсь отстранять их от тебя. — Она помолчала, отвернувшись в сторону коридора — оттуда, с кухни, раздался хохот просто-Дэна. — Впрочем, это твой выбор, и я не та, кто будет ему противостоять. — Спасибо. — Генри сложил на груди руки. Женщина скрипнула ногтем по конверту и неуверенно, немного нервно распечатала тот; глаза её на лоб полезли от его содержимого. Чуть было не охнув, Джен перебрала сложенные стопкой бумажные купюры. — Господи, сколько здесь…? — Даже не думай мне их возвращать. — Как скажешь, но… — Она замялась. — Ты себе на путешествие по Штатам хоть что-то оставил?.. — Взял отложенные на чёрный день. Потом продам машину, как обустроюсь где-нибудь. — Ладно... — промычала Джен, задумчиво поправляя причёску. Тишина повисла между ними. Не столько напряжённая, сколько живая, говорящая гораздо, гораздо больше, чем поток нескончаемых слов. — Я, наверное, поеду… — Так скоро?? — спросила женщина с долей разочарования. Действительно, — подумалось Генри, — эти пять лет разлуки как канули в небытие. — Чтобы не струсить, — сказал он. — Не хочу больше сомневаться. — Как раз тебе это не свойственно. Ты вечно сначала делаешь, а потом понимаешь, какую дурость сотворил. — Бога ради, давай не будем… Их прервал гул двигателя резко затормозившего автомобиля на переднем дворе дома родственницы Дженнифер. Под бренчание электрогитары кто-то припарковался у белого зубчатого забора. «Дай понять, остаться мне или уйти?»— звучало на весь квартал из окон. Генри и Джен непонимающе отдернули в стороны шторы, потупив взгляды на бледно-голубой форд. Из кухни высунулись остальные. — Это «Клэш»? — осторожно спросила Нэнси, выйдя вперед. Дверь форда распахнулась, и из-за него в следующую секунду показалась фигура молодого человека, который, озираясь вокруг и спрятав ладони в карманах бурой джинсовки, направился прямиком ко входу в дом. Генри не сразу сообразил. Единственный из семейства Эмили, видимо, никак не узнающий, пялился на гостя, беззвучно шевеля губами. Осознание настигло внезапно. И Генри моргнул, сперва не поверив увиденному. Он отстранился от окна, кинувшись на улицу, и там застыл, напротив двадцатитрехлетнего Майкла Афтона. Тот смущенно улыбнулся, махнув застопорившимся за спиной Генри младшим Эмили. Сэм ликующе завопил: — Будь я проклят! — и расхохотался. — Афто-о-он!! Афтон приехал…!! — Майк! — ахнула Чарли, выбежавшая вслед за братцем. Генри трудно было не заметить рассыпавшуюся на губах Джен хитрую ухмылку. Майкл обнялся с Сэмми и похлопал Шарлотту по плечу. Вот он — взрослый, с ясным взором и в хорошей физической форме, а для Генри всё такой же мальчишка. Трудно поверить, что отныне они трое — не ребятня, за которой нужен глаз да глаз. Уже не дети, носящиеся по улицам на велосипедах. От захлестнувших с головой эмоций у Эмили защемило сердце, и всплеск родного, но успевшего стать чуждым за эти пять лет ощущения в кругу семьи выразился в одном лишь глубоком рваном вздохе. — Майк... — Совсем забывшись от ошеломления, он протянул руку, и Афтон-младший с чувством пожал её, не сразу потом отпуская. — Ты на своей тачке, чувак! — изумился Сэмми. — Чёрт, это реально его тачка...! Поверить не могу... Чем ты промышлял эти четыре года?? — Чем угодно, кроме учёбы, — проговорил мямляще Майк, завидев незнакомые лица. Сэм опомнился и поторопился представить другу семью своего дяди. — Это ваш брат? — поинтересовалась Нэнси, обращаясь к Шарлотте. — Он нам как брат, — отозвался Сэмми нарочито гордо. — ...был тем ещё говнюком лет так десять назад. Но наш Майк... нынешний... Он просто атас!.. — Просто... атас?.. — девушка, явно нечасто выражавшаяся подобными речевыми оборотами, покосилась на Майкла, который только-только обратил на неё внимание, удивлённо приподняв брови. Они потупили друг на друга взгляды и одновременно отвернулись. — Пойдём, мы как раз за столом сидим, — ввязалась Чарли. — Как колледж, Майки? — наконец спросил Генри. — Нормально, — отозвался тот тише прежнего, застеснявшийся женской компании. — Четыре года отучился — и хватит. — Бросил? — Пожалуй, — Он снова зыркнул на Нэнси и пожал плечами. — Меня на большее не хватило. — Он ради своего духовного равновесия в Техас свалил! — продолжал восхищённый Сэмми. — Тысяча с лишним миль!.. Бесстрашный парень! Я бы, наверное, не рискнул... Ужасно бы скучал. — В какой город поступил? — полюбопытствовала супруга Дэна, Майкла изучая. — Остин, — ответил Майк сконфузившись. — И бросил? — спросила Нэнси озадаченно. Майк посмотрел на неё с вызовом. — Понял, что бизнес — не моё, — и тут же стушевался, смутившись оттого, насколько убого звучат из его уст невнятные слова. — И коллектив был... своеобразный. — На то, чтобы принять решение и бросить тоже, так-то, моральный стержень нужно иметь, — не унимался Сэм. — Противостоять общественным рамкам, выдерживать напор чужого мнения и в конце концов не отречься от своего выбора! Это вам не хухры-мухры! — заявил он, на радостях треснув Майку по спине. — Майки у нас человек с характером. Разговоры с того часа не затихали ни на минуту. Майк очутился в центре всеобщего интереса. Сэм и Чарли расспрашивали у него про Техас, Генри и Джен — про колледж и одногруппников. Семья Дэна увлеченно слушала. Афтон-младший рассказывал обо всех тонкостях поочередно. Описывал увереннее с каждой новой забавной историей учебную рутину, на которую он тратил сил меньше, чем на что-либо инородное. Упомянул, как гитаристом вступил на один семестр в компанию запевал, что устраивали потрясные вечеринки. «За эти четыре года много чего было, — добавил он, чтобы кое-как сместить с себя фокус внимания. — За раз не вспомнить…» — Надеюсь, ты у нас надолго, — ухмыльнулся Сэм. — Настолько, насколько тебе будет нужно, чтобы всё-всё рассказать. — Есть у тебя идеи, куда лыжи навострить, раз уж не в колледж? — поинтересовалась Джен у Майка. Тот, задумавшись, хмыкнул: — Хочу поездить по стране. Если в общем. А так пока не знаю… — В одиночку? — удивилась Нэнси, которая, как Генри заметил, россказни Майкла слушала во все уши. — Я привык, — отозвался Майк, на неё не смотря, хотя до этого никак не мог отвернуться от девушки. Эмили не сдержал плывущей улыбки. — В самом деле — чего одному по Америке таскаться? — вклинился Дэн, прежде заинтригованно внимавший слово за словом. — Поезжай с нами за компанию! Так веселей, верно? — С вами? — порядком растерялся Майк. Разумеется, подобное, ещё и так по-простому, ему предлагали впервые. — У нас нет точного маршрута, — произнесла супруга братца Джен. — Куда глаза глядят — туда и едем. Коли ты пока не определился с ближайшими своими планами, прокатись с нами до Солт-Лейк-Сити! Там, говорят, красиво. Будем по вечерам вместе песни распевать. — Ты правда хорошо играешь на гитаре? — задала вопрос Нэнси в одолевающем ее любопытстве. И восторге. — Ага, — промычал под нос Майк, отчего-то мгновенно заливаясь краской. — Ну вот! Чего бы и не поехать?? Мы про тебя побольше узнаем! — Звучит весело, — подначивал просто-Дэн, заметно восхищённый Майклом. — Это слишком... неожиданно. Пока семейство Ливз радушно уговаривало младшего Афтона проехаться до другого конца Юты с ними, Генри с шумом в ушах бродил взглядом как неразумный от одного лица к следующему, забывшийся в своих тягостных терзаниях. Со сжавшимся сердцем в самый разгоряченный момент беседы и, кажется, в согласие Майка на предложение взрослых, Эмили осторожно встал из-за своего места, в нерешительности двигаясь на выход. Пока смеялся Сэм и говорила речь Элла. Пока улыбалась Джен и застенчиво наблюдал за дочерью Дэна Майк, Генри направился в прихожую, зная, что сегодняшний вечер, когда все они вместе, — последний. Не для них, так для него. Ребята вырвутся из-под крыла матери в вольный полет, и того, прошлого, былого, больше не будет. «Так и должно быть, — подумал он, взлохматив себе волосы. — Никак иначе». — Уезжаешь? — услыхал Генри, накидывавший куртку. Обернулся на Шарлотту, облокотившуюся на дверной косяк. Эмили панически боялся увидеть в ее глазах смесь разочарования и боли, но те, к его облегчению, искрились лишь миролюбивым пониманием. Не было в них вопросов «Почему?» или «Зачем?» Не было презрения. Это немного, но усмирило душу Генри. — Я вернусь, — ровно изрёк он. — Рано или поздно, но вернусь. — Не вини себя, — попросила отца Чарли, сделав шаг вперёд. — Ни в его пропаже, ни в чем-либо ещё никто не считает тебя виноватым. Ни мы с Сэмом, ни мама. Не воспринимай свой уезд как изгнание, пап, хорошо? Генри рассуждал о мнении Джен в противоположном ключе, но ничего против дочери не сказал. — Возвращайся, как будешь готов. Мы подождём, — Шарлотта улыбнулась, и Генри кивнул. — И осторожнее там, — добавила она, крепко обнявшись с ним. — Люблю вас, дорогая, — чмокнув девушку в лоб, произнес он, закидывая сумку на плечо. И вышел за дверь. Чарли, стоя у окна, тихо наблюдала, как автомобиль её отца уносится вдаль, в неизвестность. В груди шевелись переживания, но вместе с тем зрела надежда. Он вернётся. Рано или поздно он вернётся, чтобы вновь согреть их всех своим присутствием. Она глядела, как блекнет с каждой секундой образ папиной машины, как вскоре тот совсем-совсем иссякает. Чарли Эмили будет ждать. И дождётся, непременно. Между тем Сэм, чутка встревоженный, высунулся из кухни. — Он будет в порядке? — Не сомневайся в нем, — велела сестра. — Вовсе я и не сомневаюсь, — возмутился юноша. — Так… на всякий случай. Идешь десерт есть? Чарли вздохнула, и деревянный подоконник под ее ладонями скрипнул, стоило ей разжать его пальцами. — Иду.

***

Нью-Хармони. Штат Индиана 1991 год. В этом одиноком утре небо было затянуто облаками. Время как будто остановилось. Изо дня в день продолжало быть пасмурным, регулярно шёл дождь, слабый, а порой проливной в грозу, как тогда. Город казался более унылым, чем обычно. Дома с их невысокими этажами, покрытые копотью, выглядели так, будто тоже еле переживали погодные невзгоды. Переживали медленное, но верное иссыхание. Серость заливала улицы, наполняя их томительным ожиданием чего-то — другого, светлого, полноценного, ясного, живого. Очередным подобным утром сложно было не привыкнуть к тому, как усиливаются звуки с шумной проезжей части и как мельтешит движение мира где-то за окном. Генри привык созерцать пробуждение нового для себя города — иной, чужой истории. Сегодня он опять встречал рассвет после бессонной ночи, сидя на кухне обшарпанной однокомнатной квартиры, в которой приходилось ютиться вот уж второй месяц. Глотая терпкий кофе, Эмили сидел за потёртым столом напротив поскрипывающей форточки и наблюдал, как предутренняя бирюза сменялась на пепельную завесу, постепенно сцеживающую крупицы дневного света через свою плотную, густую пелену. Пока радио бурлило о насущном, Генри был погружён в размышления, прислушиваясь к сердцу, которое тревожно ухало в груди. Тем не менее его ласкали теплотой воспоминания о кротких моментах прошлого, когда жизнь казалась простой и прозрачной. Когда это было? Как давно? И было ли вообще? Не выдумал ли себе Генри то безмятежное ощущение знания и истины? Не ввёл ли самого себя в заблуждение? Этот час уединения с мыслями ранним утром стал своего рода ритуалом, когда прошлое, будущее, настоящее и несуществующее делается осязаемым, а грань между душой и временем — значительно тоньше. А он, Генри, оказывается частью чего-то большего, природного, даже если сейчас Эмили лишь сидел за столом, наблюдая, как врывался в жизни людей новый день, не для всех, не для каждого, но который неоспоримо настаёт, из раза в раз. Настал ли этот новый день для Него? В радио зазвучала скрипка неспешно тянувшейся композиции. Допив кофе, Генри возвратился из кухни в спальню-гостиную. Усевшись на диван, начал перебирать хлам в одной из немногих уцелевших вследствие его путешествия коробок. В помещении царила утренняя прохлада, просочившаяся в комнату через приоткрытое окно, и периодически Генри ёжился, согнувшись над немногочисленными пожитками. Достал пачку сигарет, которую взял с собой из Харрикейна и которую по-прежнему не позволял себе выкурить. Иначе бы нарушил обещание, данное им Джен, категорически настроенной касаемо этой дряни. С губ сорвался тяжёлый вздох, а мысли потекли по вектору семейных забот, настолько теперь отдалённых от него. Ради чего это было? Какой урок Генри обязан усвоить за тридцать с лишним лет? От какого он отрёкся, сбежал? От какого прятался по Юте, планировал прятаться по Америке. Почему всё так?.. Понаблюдав за неподвижными фигурами его семьи на нескольких фотографиях, Эмили вытащил со дна коробки местами порванную газету 86-го года, развернув ту. «Монстр Юты до сих пор на свободе. Правоохранительные органы Штата предпринимают все возможные меры, дабы отыскать серийного убийцу, и максимально способствуют тому, чтобы осведомлять о ходе расследования ближайшие округа...» Генри смял в комок газетный лист и запихнул обратно в коробку. «Где ты, Афтон?» В комнате стало чересчур душно. Приняв получасом позже холодный душ, Эмили быстро переоделся и покинул квартиру, отправившись на утреннюю прогулку. Это тоже стало своеобразной привычкой, которой Генри всегда старался следовать. Ибо изо дня в день было всё невыносимей оставаться наедине с собой и своим прошлым. Он выбрался на улицу. Бродить в пасмурную погоду может показаться уныло, но в этом есть, как отныне считал Генри, своя уникальная прелесть. Серые небеса нависали над крышами низких домов. Лужи на тротуарах переливались на холодном свету, и шаг за шагом по ним заставлял отражение перевёрнутой реальности рябеть. Можно прочувствовать легкую меланхолию в эдакой обстановке — моросящий дождь, покапавший приблизительно тогда, когда Генри вынесло на окраину города, щекотал лицо. Ветер шептал. Музыка жизни стучала мокрыми крупинками по крышам. Неторопливый её темп напоминал о необходимости остановиться и насладиться мгновенной вечностью. Когда Генри застыл посреди дороги, вскинув голову к небосводу, ком напряжения в горле размяк и отступил. Зайдя в лавку с выпечкой и перекусив на завтрак сладкой булочкой с повидлом, он почувствовал себя почти что хорошо. В призрачном свете тучи окутывали горизонт. Пешком, в гордом одиночестве Генри плёлся за город, иногда встречая на своём пути проезжающие мимо автомобили. Дождь постепенно ослаблял напор. Стоило Эмили подойти к жуткому забору, ограждающему кладбище, тот совсем перестал идти. Угрожающий скрежет ворот неохотно пропустил Генри на территорию. Туман обнимал землю, уединяя здешних мертвецов. Для них, рассуждал Генри, время остановилось навечно и бесповоротно. Они не видели солнечных лучей, не просыпались вместе с городом, с миром. Тишина, которая окутывала кладбище, зыбкая и шаткая, дребезжала угнетающе, но Генри не притивился ей. Он вслушивался. Вслушивался и созидал. Могилы и памятники кругом — в них ведь та же история, оставленная человечеством; та насыщенная, наполненная история тысячи жизней. Проходя мимо них, схороненных в земле, Генри вспоминал многих. Вспоминал Джона, вспоминал Мию, Элизабет и Эвана. Которые ушли, но не покинули его душу, что могло бы стать источником утешения, но в Эмили-старшем это порождало только горечь. Он не подсчитывал, сколько плит и камней обошёл, сколько ошивался среди покойников. Присматриваясь к туманным силуэтам деревьев и надгробий, Генри бродил вдоль и поперёк, теряясь в этом одинаково-разном пространстве. Которое говорило. Жизнь — это ценность, и её стоит беречь, принимая во внимание неизбежный конец. Сейчас Генри понял, что совершенно не берёг собственную судьбу, позволял обрушиться на неё тысячи невзгодам, связанным с одним конкретным человеком. Он по-прежнему шёл за ним на обрыв всего: будущего его и близких людей, своего настоящего, единственного и неповторимого. Ломал ради того, чтобы собрать чужое. Действительно ли это было правильным? Не следовало ли приостановиться? Проникнуться священностью самых хрупких моментов?.. Вечера в кругу семьи, их объятия, прикосновения и слова. Почему и по сей день он отказывался от этого ради того, чтобы поймать необузданное? Не легче ли принять? Генри опустился на колени перед надгробием неизвестного, который, вероятно, был вполне себе известен, но не для Эмили. Что вообще в нём оставалось ему известным? Понятным? Правильным? Не потому ли он сбежал от них, что хотел найти это своё? Которое укажет дорогу и которое, быть может, позволит обнаружить путь к исцелению. Он запоздало почувствовал чужое присутствие. Был погружён глубоко в себя, в корни проблем. Поэтому когда за спиной отчётливее раздался хруст влажной от росы и дождя травы, Генри оказался застигнутым врасплох. — Ищете что-нибудь? — позади стоял мужчина в тряпочной одежде, с кепи, прикрывающем волосы, и в поношенных штанах в заплатках. Генри был порядком ошарашен внедрением в его меланхолию и спешно вытянулся, неловко отходя от надгробия. Человек, представший перед ним, подошёл ближе, хромая. Болезненно тощий мужчина с копной ломких лохматых волос, впалыми щеками и болезненно желчным цветом кожи произвёл на Эмили весьма гнетущее впечатление. Его нижняя часть лица, усеянная сеткой морщин, отражала в себе годы стольких страданий и невзгод, что страшно становилось при попытке вообразить их количество и серьёзность, тогда как тусклый взгляд из-под густых бровей таил множество невыразимых идей. Глубоких мыслей, переплетённых с грёзами, мутных, размытых, разросшихся слоями. Незнакомец при виде реакции Генри извлёк некое подобие улыбки и шагнул к нему. — Вы не пугайтесь. Я вовсе не местный сторож. Просто прогуливаюсь по окрестностям. Тишина хорошо вправляет мозги. — В-вот как... — буркнул Эмили, поворачиваясь к плывущим по плите именам. К цифрам, обозначающим дату рождения и смерти, содрогаясь. — Пожалуй, вы правы. — Касательно чего, позвольте спросить? — Незнакомец улыбнулся шире. — Того, что вы что-то здесь ищете или насчёт вправки мозгов? — Всего. По физиономии нежданного компаньона скользнул наивный, почти ребяческий интерес. — Вы не из разговорчивых, судя по всему. А что ищете, если не секрет? — Ну... как... — слегка стушевался Эмили, бессознательно пряча руки в карманах. Ему было неловко излагать перед чужаком главные, насущные заботы. — Вы знаете, порой самые абсурдные ответы на вопросы — есть истина. — Истина в последней инстанции? — криво ухмыльнулся Генри; незнакомец встал рядом. — Вполне возможно, — ответил он. — Ну, раз так... — Генри прочистил горло. — ...Ищу, наверное, что-то, что могу починить. Сначала разобрать, изучить, а потом собрать назад, смазав, по частям. Не... Не в том смысле, в котором вы только что подумали, — опередил он следующий вопрос компаньона. — Последние шесть или семь лет, а то и всю жизнь моим существованием была погоня за тем, чтобы исправлять окружение. Исправлять город, близких и тех, кто нуждался во мне. — Язык развязался, и невысказанные ранее вещи стремительно сорвались с него, ничем необузданные. — У меня не получалось иначе. А теперь, когда я сам у себя отнял возможность чинить, я ищу новых или, вероятно, давних-старых, чью судьбу снова сумею собрать по запчастям. Это так... убого. Скверно. И очень, очень больно. — Но так любопытно, — отозвался на это собеседник Генри. — То, что вы говорите. Уникально, я бы даже сказал. — Правда? — Конечно. — Мне кажется, это глупо — не более. — По мне, очень занимательно. Вы, случаем, не механик? — Механик, — сказал Генри, не до конца вникнувший в то, в каком контексте задали ему вопрос. — Инженер-механик. — Ну вот! Это так называемая профессиональная деформация в очевиднейшем своём обличии! Хотя наша жизнь — не одна-единственная работа. Сравните это с дождём. Капля за каплей — это моменты, которые проходят. Для вас они не более чем очередные проблемы, а на самом деле это просто история. Генри недовольно пробурчал: — Легко говорить, когда не отвечаешь за семью. Или за близких людей, или за сотрудников... — Он, конечно, не знал, кем был этот человек, однако вряд ли ему приходилось иметь дело с бизнесом. А семья?.. Есть ли у него семья? И почему, интересно, он хромает на правой ноге? — Для вас рабочие стоят наравне с родными? — Нет, конечно. Но... Но ответственности и в том, и в том плане всегда было предостаточно. Параллельно разговору место постепенно оживало: оживали деревья под дыханием ветра, шелестели листья и просыпались птицы, заводящие задорную песню. Так странно это ощущалось на старом кладбище, среди навеки уснувших... — А ведь когда-то вы наверняка мечтали о менее приземлённых вещах, — усмехнулся незнакомец. — Путешествия, новые высоты, грандиозные свершения. И не было таких банальных забот. Вы доверялись миру, а он доверялся вам. — Жизнь заставила меня стать серьёзнее, — ответил ему Генри с откликом нервозности в голосе. — Уверены? Может, проблема в стремлении контролировать? Оба обменялись встревоженными взглядами. Что-то вокруг абсолютно не клеилось с внутренним, оттого чудилось, будто деревья и земля с усопшими находились в волнительном ожидании развязки. Словно кульминация его, Генри, судьбы была уже далеко позади, а исход оставался нетронутым, в пыли, как эти надгробия. Чужак приподнял кепи, и теперь Эмили чётко видел лицо человека перед собой. — Научитесь отпускать, сэр, — произнёс тот. — Иногда нужно лишь плыть по течению. Они замолчали. И затишье, вязкое, тягучее, липкое заскребло по ушным перепонкам. Пока незнакомец задумчиво взирал на раскинувшиеся просторы кладбища, Генри рассматривал его самого, пребывающий в смятении. Что-то было... что-то не то. Абсолютно не то... — Ну, а что насчёт вас? — задался вопросом он. — Меня? — уточнил его собеседник. — Что вы здесь ищете, сэр? Кого-то из знакомых? — Генри рукой обвёл безмолвные окраины. — Или как я? — Я... ищу, — протянул мужчина мечтательно. Словно погружаясь в глубины собственных тайн и секретов. — Я ищу себя. — Себя?.. — Себя. — Незнакомец кивнул. — Что это значит? — спросил Эмили, анализируя его. Вспоминая. — Ищу себя в забытых историях. В этих именах и надгробиях. Я не знаю, кто я такой. Не знаю, увы... И найти себя где бы то ни было — это то, что я могу предпринять здесь и сейчас для собственного своего спокойствия. Незнакомые черты разгладились, размягчаясь, уступая знакомым, родным, своим. Генри моргнул, точно обманчивая, плотная пелена спустилась с глаз, открывая истину, исход, развязку. Показывая и рассказывая. Чужак продолжал: — Не помню, сколько я странствовал по Штатам отшельником. Не из-за того, что моё путешествие можно назвать долгим — не помню, поскольку забыл. Много чего забыл и не в состоянии выудить из памяти. Забыл, что было со мной до. То ли потому, что оно, прошлое, не имело в себе чего-то важного, то ли потому, что это прошлое было, мягко говоря, неблагоприятным для меня. Но я забыл, так или иначе. Себя забыл, семью, родителей. Глупо звучит, я понимаю, господин. Это ненормально. Так не должно быть, а может даже, это и невозможно — то, о чём я вам тут исповедуюсь. Я сломал себя, как вы выражаетесь. И отныне мне предстоит собирать себя заново. По частям, по винтикам и целым механизмам. Понятия не имею, сколько это займёт. Ещё месяц, год, десятилетие... Но, во всяком случае, я постараюсь реализовать задуманное. Не ради себя, так ради тех, кого стёр из своей памяти. Он не мог больше слушать. В висок била кровь, в сердце дребезжал ужас и скрежетали сомнения. Нечем дышать. В то мгновение, когда Генри по-настоящему увидел хлипкого незнакомца, сердце замерло — в Нем целиком: в облике, в мягких жестах, в каждом его слове — раздался знакомый голос, который не доводилось слышать около шести проклятых лет. Лицо мужчины было искажено трудностями, скитаниями, прятками, и в глазах не светилась искра Того, забытого, которую и Генри сейчас выявил бы не сразу. Но он увидел. Увидел и почувствовал, как волна эмоций захлестнула, накрыла его и утопила в себе безмятежное утреннее щебетанье птиц; Генри в потрясении захлебнулся в ней. Замер, обмер, окоченел. Горечь утраты зашипела, распарывая давние раны на теле и глубокие рубцы на душе. Сделав шаг к Нему, он попытался вновь обрести дар речи, сказать хоть что-то, чтобы разбудить, вытащить Его оттуда. Губы Эмили задрожали. — Уильям? Мужчина перевёл на него свой взгляд, прежде сосредоточенный на видах обители мертвецов. Пустой, немой взгляд тускло-серых глаз, в которых от того: былого, шестилетней давности, ничего от 80-х, 70-х и 60-х, от 1953-го года — ничего не было. Генри воззрился на чужое недоумение, сглатывая ком едких, жгучих слёз. — Дэйв? — в отчаянии спросил он, замерев в двух шагах от человека перед собой. — Я вас знаю? — слабо, смущённо, несколько обеспокоенно улыбнулся Незнакомец, склонив в левый бок макушку. — Я не... Не понимаю... — Генри растерянно всхлипнул. Он что, спятил? Ему мерещится? Почему он видит Его?.. Что это? Что это?? — Что это, Уильям?.. Что с тобой?? — Господин, — тихо, почти убаюкивающе проговорил Незнакомый Эмили мужчина, в котором здесь, в этом моменте, от Уильяма Афтона не осталось практически ничего. — Сожалею, но я не понимаю, что вы имеете в виду. — Как... Как ты не понимаешь?.. Ты же... — Он задохнулся, шокированно мотая головой. Паника ему сейчас послужила бомбой замедленного действия: затмевала собой всё мучительно, мучительно долго, неторопливо. Окружение на миг померкло; когда Генри проморгался, то снова, да более ясно узрел перед собой Уильяма Афтона. Но это был не Уильям Афтон. В стеклянных глазах Незнакомца заблестело искреннее сочувствие. После чего он будто бы виновато снял с себя помятое кепи, сложив одну опущенную ладонь в другую. — Где... Где они?.. — еле распознаваемо выдавил Генри, протерев глаза. В них стояли слёзы. В Незнакомце что-то переменилось. Словно наступило яркое озарение, и фигура его расправила спину. — Я не знаю, сэр, — отозвался он. — Я не чувствую их... Эмили опустил лицо не в силах видеть родной, но чужой взгляд. Он не отреагировал, когда к нему приблизились, и не выдал чего-либо вслух, когда ему с сопереживанием положили на плечо руку, подбадривающе покачивая онемевшее тело. Ватные ноги Генри переставали держать, но Незнакомец молча помог опереться на одно из надгробий, чтобы прийти в себя. — И ты... вы не помните? Ничего?.. — Ничего. В груди стало тесно. Тоска и боль скрутили узлами органы, не давая выпрямиться. Нет. Нет... — Как вас зовут, господин? — спросили у него. — Г-... Генри Эмили, — проскрипел он. С трудом и через силу, Генри судорожно вдохнул, словно воздуха ему не хватало. — Не отчаивайтесь, Генри, — попросил Незнакомец. — Возможно, это и к лучшему... — К лучшему? — выплюнул Эмили приглушённый смешок. От слёз помутнело окружение. — К лучшему?!.. — Не стоит вам изводить себя по поводу того, что было. Научитесь отпускать. Ваше прозрение должно направить вас на правильный путь. Продолжайте жить не ради контроля над ситуацией, а ради всего светлого, ясного и дорогого — того, что у вас, я уверен, наверняка есть. — Мои надежды... Усилия, они... Были пустыми, — Генри перевёл дух, сопротивляясь горькому смятению. Он скривился, едва произнеся это. — Уилл ведь... Он ведь... — Они оба сделали свой выбор. Оба решили оставить эту жизнь, выбрали прятаться и держать глаза закрытыми. Вы не тот, кто настоял на таком исходе. Вы хотели, полагаю, совершенно противоположного варианта, а они в душе боялись этого мира. Бежали от него каждый по-своему. Так не бегите за ними. Вскинув подбородок, Генри ловил ртом кислород, никак не успокаиваясь. — Им не больно? — спросил он, стиснув зубы. — Не думаю. Они всего лишь спят. — А проснутся? — Этого я не знаю. — Что мне делать? — Запомните, сэр, — призвал Незнакомец, дотронувшись до его локтя. — Путь, по которому вы идёте, гораздо важнее конечной цели. Не повторяйте наших ошибок и выбирайте верный путь сами. Прислушивайтесь к своему сердцу. — А если я в душе не чаю, как быть? Я совершил тысячу ошибок. Я столько потерял ради чего-то большего, которого так и не добился... — Любая потеря, в конце концов, становится поворотным моментом. Поводом осмыслить необходимость пересмотреть свои приоритеты. То, что вы действительно можете реализовать для себя, — это поиск сложной радости в простых вещах, которые вы в борьбе с неисправимым можете упустить. Солнце показалось из-за облаков. Его лучи нежно полоснули щеку Генри, скользнув на траву и заблистав каплями насыщенной росы. Они засверкали на плитах, переливаясь в цветовой гамме как на палитре. Тучи рассеивались. В мягкой утренней патоке кладбище насытилось нежным теплом. Тишина, царящая вокруг, бережно хранила что-то о тех, кто оставил неизгладимый след в чужих сердцах. И Его, Его след тоже был под прочным замком там, в груди. А туман, как покрывало, прятал за собой излишние тревоги, медленно рассеиваясь вместе с ними, уступая место ясному небесному свету. — Вы не поможете мне... Найти? — обрывисто проговорил Эмили, опуская усталый, нервный взор. — У меня свой путь. А вы найдёте. Справитесь, — Незнакомец шагнул назад от фигуры собеседника, снова надевая на голову кепи и поправляя летнюю куртку. — Но, вероятно, увидимся как-нибудь. Земля всё-таки круглая. «Увидимся как-нибудь, Уилл!» «Увидимся, Генри». Он ласково улыбнулся, а Генри не сумел улыбнуться в ответ от стискивающего его сердце чувства невосполнимой потери. — Увидимся... — хотел окликнуть, но имя застряло в горле, не вырвавшись наружу. Незнакомец поковылял прочь, лениво, будто бы сонно, хромая на правой ноге, но вскоре призрачно растворился в тумане, оставляя Генри одного. Которому с его уходом стало, на его же изумление, легче дышать. Упал с души груз, и нутро, прежде осунувшееся, пробудилось. Ожило. Он сжал ладонь в кулак на груди и резво, лихорадочно вздохнул, через следующие полчаса направившись в противоположную от пути Незнакомца сторону.

***

Сарай был полон перекошенных, неправильных, жутких шкур, которые смирно, словно покойники, спали. Ничто из существенного в этой комнате без дверей не двигалось, словно остерегаясь, выжидая. Ветхий сарай, склонившийся под тяжестью прошлого, хранил в своих мрачных уголках коллекцию чучел, покрытых толстым слоем пыли, каждое из которых ожидало своего часа. Их пустые глаза казались немыми свидетелями давно минувших дней, стены были насыщены пока ещё не затихшими историями. За хлипким окном струилась чернота. Двое сидели спиной друг к другу, погружённые в спячку. За грань реального; тонули в реке грёз за горизонтом фальши. Одиноко ли? Возможно. Хотели ли они изменить доль своего нынешнего размеренного бытия? Пока Что — Вряд Ли. — Но мы увидимся как-нибудь? — спрашивал Ребёнок. Взрослый ничего не отвечал, не сводя с непроницаемой темноты презрительного взгляда.

...пустота.