Уникальный

Впервые Он проявил себя однажды днём, у муравейника, возле которого ошивался восьмилетний юнец. Он и есть исток этой странной идеи — принести ведро воды и затопить несчастных насекомых. Но чем Второй по-настоящему был? Чем-то меньшим, может даже одной только мыслью: «что, если я убью их?» По сей день Он не знал, спровоцировал ли её, или то забвение действительно охватило не Его, а ребёнка? «Эй?» Он жил загнанным в клетку хищником, с позором и страхом. Сам мало что понимал в своём существовании, толком его не осознавая. Изредка позволял собственным думам просочиться в поток мыслей маленького мальчика, но в основном был озабочен собой одним. Вскоре Он начал принимать себя. Начал чаще выныривать из моря чернил, наблюдать мир чужими глазами, шевелиться... Его юному соседу определённо это не нравилось, но Наблюдатель жил порознь с ним, не прислушиваясь к переживаниям парня. «Кто здесь?» Как-то раз удалось запомнить деталь — отец (откуда-то Он знал, что это именно отец; их отец) хранил собственное ружьё в углу кабинета. Иногда, спускаясь туда поздно ночью, Он неподвижно стоял возле вытянутого ящика, пользуясь чужим сознанием наполовину, и внимательно изучал замок. Этот замок закрывал потенциальную угрозу и тем привлекал. Через некоторое время Он научился запирать своим замком, внутренним — и ненадолго, лишь на несколько коротких минут — девятилетнего мальчика, не позволяя вырваться сразу. Тогда Второй и смог впервые ощутить себя хозяином тела. Он помнил обстановку дома Афтонов, помнил свою мать и своего отца. Помнил животный страх, который испытывал в присутствии папы. Как губка впитывал увиденные в те двести сорок две секунды краски. Очнувшийся следом Уильям (теперь Он помнил: Уильям. Уиль-ям) в растерянности оглянулся вокруг себя, что-то забыв. «Что ты такое?» Поначалу было жутко, неприятно. Принимая необходимость конкурировать с десятилетним ребёнком за место в этом мире, Он относился к соседу с опаской и некоторой неприязнью. Когда говорил сам с собой, Уильям слышал Его и пугался. Он, не контактируя, всё равно оставался замеченным сознанием глупого мальчишки. Это выводило из себя. «Кто ты?» — спрашивал Уилл, да бесполезно — голос не отзывался. Выходил редко, изначально требовались удачно сложившиеся обстоятельства, чтобы Наблюдатель сумел аккуратно спихнуть ребёнка на второй план. Удавалось совершить это на считанные мгновения. Однажды кое-что переменилось — Уильям сам пожелал сгинуть, неосознанно, крайней мыслью в эпизод сильного потрясения. Выйдя вместо него в свет, Он увидел перед собой пьяного разъярённого отца. Тот замахнулся рукой и ударил сына по щеке; Наблюдатель покачнулся, почти упав, а папа, проклинавший его всеми возможными выражениями, велел убраться прочь, и Он трусливо сбежал в детскую комнату. После того случая, когда Уилл вновь задал вопрос «Кто здесь?», Второй ответил. Мальчонка ужаснулся: «Кто ты такой?» «Тот, кто явно не в восторге возиться с тобой, сопляк». Уильям зачастую игнорировал соседа. Нарочно избегал прямых контактов с голосом в голове, выплёскивая эмоции в рисунках и записях. Но в ночь смерти Оливии Афтон непреклонность ситуации переменилась. Пропасть между ними двумя стремительно сократилась. Иначе и быть не могло — маленький Уилл не пережил бы это в одиночку. Отныне Второй был нужен ему, как воздух. Наблюдатель не возражал; в какой-то степени мальчишка спасал и Его. Стирая скуку и страх, — лишнее в Их портрете — они научились дополнять друг друга, идти на компромисс, отыскивать варианты, угождавшие им обоим, разрешения тех или иных ситуаций. Иногда, конечно, Он продолжал забирать контроль над телом на час-другой, осторожно, дабы не спугнуть. Потом замалчивал, чтобы Уильям не сообразил. Не мог не делать этого. Тем более мальчишка даже не догадывался, какова была причина чрезмерной забывчивости. Соблазн слишком пленил. Позволял заполнить Его неполноценность. Она мучила Его. Угнетала Его. Ещё неполноценность заполнял собой Уилл. Как бы ни упрекал себя Второй за такую слабость, — за зависимость от брошенного ребёнка — ничего изменить был не в силах. Если Уильям не выделял на общение и игры с Ним хотя бы около получаса, для Него это значилось поводом для обиды. «Крутится подле отца, в пустую ожидая похвалы. Что за мерзость». Мерзость. Мер-зость. Он ненавидел слово «мерзость», но называл им любую вещь, вызывающую отвращение. Будь то пьяный отец, косые взгляды в школе, убогая покорность Уилла Афтона, намёки в Нём на почитание Льюиса Афтона. Ненавидел Он Это. На дух не переносил. Иногда казалось, что ненависть прожорливо пускала свои корни в Его сердце, оттого презрение вызывал каждый аспект жизни в этом прогнившем мире, в том числе её необходимость. Существование сроду жалкому подражанию Уильяма Афтона. Он терялся в сути мальчишки, будучи абсолютно пустым и второстепенным. А потом Он стал Дэйвом Миллером. С тех пор определив для себя многое, Дэйв Миллер более не являлся второстепенным. Он был нуждой Уильяма Афтона, Он был его Помощником, его Дэвом. Событие в кельтском лесу разделило Их судьбу на до и после. Надломило, чтобы затем возвести на руинах прошлого совершенно иное будущее. Убийство отца перевернуло всё в Дэйве вверх дном. В тот миг, в отцовское «Три на мушке...», Он понял, что надо либо бежать, либо биться. И Он выбрал. Он выяснил. — Что с ним случилось? — спросил Уильям уже в который раз. Дэйв промолчал. — Что ты сделал? «Ничего из того, чего бы он не заслуживал», — отрезал Миллер, в подробности не вдаваясь. Уилл с тяжёлым сердцем и в мыслях об отце уткнулся в альбом, рисуя на плотном листе бумаги чучела из папиного сарая. Одним из них был он сам, уродливое, общипанное чучело. — Ты бываешь жутким, Дэв. — карандаш проткнул лист на месте головы двойного чучела. — И меня это... пугает. «Я спас наши жизни, — проронил Дэйв, шевелясь внутри. — Этого достаточно, чтобы быть мне хотя бы благодарным, разве нет, Уилл?» — Н-но ты не хочешь говорить, что именно сделал. Ты причинил ему боль, да? «Если и так, что мне оставалось?» Уильям стушевался: — Я не знаю. Помощник пренебрежительно фыркнул: «Не суди то, в чём не смыслишь. Я защитил нас, а ты и в этом ищешь изъян. Вечно я недостаточно хорош для тебя». — Я не имел в виду, что ты недостаточно хорош. Вовсе нет. — насупился Афтон-младший. Ему ничего не ответили. С той ночи в кельтском лесу Уилл Афтон начал отдаляться. Они больше не читали вместе, общение сходило на нет. Уильям сохранял молчаливую натуру, пропуская мимо ушей нервные язвительные высказывания Миллера; тот же игнорировал просьбы мальчика быть иногда потише. Сильным потрясением для Уильяма стали трупы животных и птиц, которые обнаруживались им или у порога дома Афтонов в Ла-Веркине, или где-то под столом. Дядя Джек ужасно злился, когда находил на пороге мешки с отрубленными птичьими лапами и головами зверьков, смешанными в мерзко пахнувшее месиво. На просьбы соседа по оболочке не творить этот беспредел Миллер не реагировал. Часто после подобных находок Уильям запирался в ванной комнате, принимаясь беспорядочно колотить себя по макушке, бить по стенам или калечиться другими способами. Потом он подолгу вспоминал, что именно послужило причиной этим увечьям. Он забывал многое, целые дни, а Дэйв упрямо не рассказывал, чем занимался в его длительную спячку. Вскоре Уилл совсем прекратил обращаться к нему за чем-либо. А Второй перестал быть его Дэвом. Склонность к садизму была неутолима. С жуков и бабочек Он довольно скоро перешёл на мелких животинок. На всякое «зачем», связанное с этим нездоровым влечением, отзывалось жгучее «надо». Убивая, Дэйв внимал каждое вздрагивание полуживого тельца. Наблюдал, как умирали насекомые в плотно запечатанных Им банках, как сдирало куски мяса со зверья лезвие канцелярского ножа. Он насыщался этим, хватаясь за чужую агонию, тушил искры жизни. Но всем рано или поздно можно присытиться. И Ему часто надоедало простое измывательство. Того становилось мало. Однажды Он сидел на привязанной к дереву шине, то лениво покачиваясь, то паря высоко над землёй. Единственные качели, Им занятые, вызывали интерес у малышни, но дети боялись. Замерев поодаль, они следили за Дэйвом, готовые в любой момент, как только подросток слезет, броситься занимать освободившееся место. Миллер не уступал нарочно, буравя ребятню презрительным взглядом. Однако спустя какое-то время к качелям осмелился приблизиться паренёк лет десяти. В широкой шляпе набекрень, в одежде не по размеру — мальчишка прямо-таки утопал в ней. Остальные сопляки спрятались за белым накренённым забором. Дэйв собрался было спрыгнуть на землю, чтобы бесцеремонно схватить юнца за грудки его рубахи и ударить дважды по лицу, но неожиданно тот, засунув руку в карман тряпочных штанов, вытащил не что-то, чем мог бы хорошенько огреть опасного чудика, а совершенно обычную конфету в бумажной обёртке. Дэйв уставился на неё, протянутую до того нагло, что смешно. Пацан так, казалось, наивно улыбался, предлагая Ему конфету. Быть может, единственную конфету, которая у него есть, он, вместо того, чтобы съесть, хочет отдать незнакомому нелюдимому парню, обидчику его друзей. Слушая перешёптывания ребят, притаившихся за забором, Миллер поднялся с висевшей под массивной веткой шины и бегом убрался прочь, восвояси. За годы отшельнического скитания по Ла-Веркину Уильям Афтон осунулся, а Дэйв Миллер ожесточился. Пытаясь с холодным остервенением сдерживать порывы гнева, Он занимался механикой, и соки злобы сочились из Его самодельных игрушек, перекошенных, чересчур громких, хотя Он ненавидел шум. С практикой пришло осознание — старания справиться с яростью и желанием уничтожать и поглощать увенчаются успехом в том случае, если Дэйв погрузится в занятие, заменяющее копошение в звериной плоти. Тогда Дэйв Миллер приступил строить себя заново. Запугивания маленьких сопливых детей пришлось не без облегчения забросить. Он усердно занимался, подрабатывал у жителей Ла-Веркина тем, что возился в их садах, представляя вместо земли кишки и море крови, либо мыл соседские автомобили так, как если бы это был Его автомобиль, который требовалось немедленно отмыть после совершенного крупного убийства. Свой труд брал деньгами или книгами, поскольку домашняя библиотека Афтонов оставалась крайне скудной. В пятнадцать лет на Хэллоуинской вечеринке Он с Уиллом впервые познакомился с наркотой. Дэйв давно научился подворовывать сигареты у опекуна, подкупать пьяниц приносить алкоголя. Это стало ещё одним способом выбираться из кровожадных фантазий — когда веществами, бухлом и куревом затмевало рассудок, жизнь делалась значительно проще. Рабочие крупицы сознания Он тратил на исправление репутации в школе перед учителями. О контакте со сверстниками и речи не шло. В проклятом городишке не нашлось бы ни души, кого бы Дэйв воспринял всерьёз. Окружающие использовались им как выгода: деньги, книги, связи, энергия, которую он, подобно вампиру, вытягивал, — это то, что избавляло от скуки и томительного бытия. Одним знойным летним вечером Он, будучи шестнадцатилетним юношей, возвращался с подработки с противоположного конца Ла-Веркина. Свернув в тесный закоулок, Дэйв брёл в полной тишине. Уильям не говорил. Они вообще не говорили друг с другом последний месяц. На Его пути показался мужчина средних лет, раздражённо отхаркивающийся и сжимающий в кулаке горлышко бутылки с алкогольной дрянью. Проковыляв мимо, он грубо отпихнул парня с дороги, бросившись небрежным: «Прочь, мерзость, недоразумение». Дэйв застопорился. Не мог определить, послышались ли Ему именно такие оскорбления, но не подавил яркую вспышку гнева. Тело в бессознательном порыве покачнулось в направлении пьяницы. Дэйв буквально кинулся на него, роняя вскрикнувшего единожды мужика на пыльный бордюр. Бутылка выпала из хватки, разбившись при ударе о твёрдую поверхность. Дэйв схватил её отколовшееся горлышко, навис над мужчиной, взяв его за воротник летней куртки. Мысль вонзить острый край ему в шею оглушительно стучала в ушах со вскипевшей кровью. Он ненавидел этот шум в голове. Ненавидел, когда в Его адрес звучало скверное «мерзость», блядское «недоразумение». Он ненавидел душой и сердцем всё вокруг и был готов зарезать человека в укромном закоулке, убить, как убил отца, как мечтал убить своего нынешнего опекуна. Он почти надавил осколком на сонную артерию, но в моменте отпрянул; очнулся; осознал. Глаза пьяницы, горевшие ужасом и беспомощностью, были вытаращены на Него. И Он отпустил, швырнув в валявшийся поблизости мусор горлышко бутылки. Дэйв Миллер будет вспоминать этот поздний вечер снова и снова, до убийства мелкого мальчишки в том самом парке, где Ему придётся слоняться уборщиком в студенческую пору. Будет вспоминать, пока переполненный страхом чужой взгляд не станет обыденностью. Он не ожидал, что учёба в колледже будет проблемой. Долгожданная свобода вдали от Ла-Веркина, гордое одиночество, инженерия — это досаждало назойливыми убеждениями: Он недостаточно хорош. Недостаточно хорош для Уильяма, несмотря на то что работал и учился до изнеможения, до моральной и физической измотанности. Недостаточно хорош по сравнению с однокурсниками, которые горели грандиозными планами на будущее. В конечном итоге, Дэйв, разумеется, приноровился, но внушение касаемо своей негодности будут преследовать Его постоянно. Целую вечность. Подобная дилемма была единственной заботой, помимо денег, которая беспокоила Дэйва Миллера ровно до того, пока ему не случилось познакомиться заново с Генри Эмили. Ещё в подростковом возрасте, в сраном 1953-ем году тот оказался существенной катастрофой; при нём не получалось придерживаться собственных принципов, не получалось быть жестоким. Одновременно раздражаясь и подстраиваясь под Эмили, Миллер сгорал от ненависти к нему, когда маленький Уилл неожиданно для себя определил, какой же Генри, этот сукин сын, удивительный мальчишка, снизошедший до спонтанного разговора с ним. Те несколько летних недель стали для Дэйва Миллера мучением. Сплошным унижением. И полнейшим отстоем для Него было вспоминать это заново, погружаться в свою ущербность, ненавидеть, но подстраиваться под старого-нового «друга» не только из выгоды, но и потому, что где-то в глубине души Ему хотелось подстраиваться под этого ублюдка. Хотелось настолько, насколько не хотелось испытывать чёртову неполноценность, когда Эмили предпочитал заместо Него вечер в компании дружка-однокурсника и остальных ровесников, когда Эмили общался с кем-то просто и непринуждённо, чего Дэйв Миллер никогда не принимал; чего не умел. Тогда сдерживаться сделалось уже вдвое тяжелей. Животных было недостаточно. Недостаточно было наркоты, которую Они пытались бросить, не хватало эффекта курева и алкоголя. Ничего не усмиряло в Нём бесконечную ярость. Поэтому Дэйв Миллер переступил через черту, через которую не смог перейти в том закоулке в Ла-Веркине. После смерти Джека Афтона, после принятия Мии и некоторой зависимости, сформировавшейся к ней, Он поверил, что больше не придётся рисковать свободой ради утоления внутреннего голода. Что жить станет проще. Когда Он касался её, целовал и насыщался эмоциями и моральными силами девушки, то наконец ощущал себя полноценным. Ощущал личностную целостность. Даже построение семьи с Мией Рид рассматривалось Им как нечто путное. Как идеальная починка гнусного существования. Он создаст будущее нормального человека. С делом жизни — работой над их с Эмили закусочной, — с женой и детьми, которым Он передаст имеющиеся у Него знания и которых, быть может, сумеет полюбить. Но всё начало ломаться намного раньше, чем Дэйв предполагал. Поглощения чувств жены в скором времени сделалось мало. И к Нему ли они, эти чувства, были?? Она всегда смотрела в Его лицо со смесью подчинения и робости. Стоило возникнуть Уиллу, взор её наполняли ласка и нежность, как тогда, когда Мия глядела на детей, родных и чужих. Испытываемое ею облегчение плескалось за края. Он ненавидел страх в её глазах. Это напоминало Ему мать. Дэйв резко реагировал на приторное «Уилл», срывающееся у жены, нервничал и бесился. Не Уилл. Не. Уилл. Какого хрена Он был вынужден носить на себе клеймо в виде имени этого глупца?! Почему Он не заслуживал любви к себе одному??.. Дэйв верил и надеялся, что тот трепет и та нужда, какая сквозила в Мие в отношении Майкла, Элизабет и Эвана, зародится и в Нём. Но с каждым годом связь с детьми рвалась, трещала по швам. Дэйва Миллера восхищали до извращённого и пугали до жалкого Его черты в старшем сыне. Он не хотел, чтобы мальчик перенял слабости своего отца. Он собирал личность Майка Афтона по частям, как замудрённый механизм. Он был намерен вложить в него лучшие свои качества и искоренить задатки показухи и потребительства. Но Дэйв не смог. Дэйв Миллер проиграл, сотворив из Майкла убогого труса. Послушание Элизабет сочилось покорностью Мии и материнским подчинением. Страхи и слёзы Эвана отражали в себе Уильяма и всё то, что презирал Льюис. И Дэйва это злило. Выводило из себя. Он тоже отвергал родных детей, и не получалось ничего изменить. Поэтому будущее нормального человека рушилось на глазах. Инцидент 83-го года перечеркнул на корню то, над чем Дэйв Миллер так старательно изводился. И относительно славной жизни пришёл конец. За чередой побед пришли нескончаемые поражения. Проигрыш, проигрыш. Сплошной проигрыш... С того дня, как Генри Эмили узнал тайну Уильяма Афтона и Дэйва Миллера, Второй только и делал, что проигрывал. Как бы ни пытался убедить себя в обратном. Он не мог противостоять Генри. Не мог противостоять Майку и Элизабет. Он мог лишь уничтожить — это единственное, на что Он был годен. Уничтожать. И Дэйв уничтожал. Убил Мию, убил многих детей и взрослых, убил Эвана, убил Элизабет, морально убил Майкла. Он уничтожил их. И себя. И при этом оставался пустышкой. Уилл Афтон — Дэйв Миллер; Уилл Афтон — Дэйв Миллер; Уилл Афтон — Дэйв Миллер, Дэйв Миллер, Дэйв Миллер, Миллер, Миллер, Миллер! Пустышка! Недоразумение! Он проиграл Чарли и Сэму. Проиграл Элизабет и Майклу. Проиграл Генри. Он всем, блять, проиграл. «Ты, в свою очередь, сам не знаешь, чего хочешь», — крутились на репите слова Генри, которые тот сказал Ему тогда, у Фредди. «Ты привык быть таким. А если то, что ты избрал себе в собственное предназначение, перестанет обретать смысл? Оно исчезнет. Оно потеряет значимость. Как и ты. Ты тоже исчезнешь. Поэтому боишься». Исчезнуть... Да, исчезнуть крайне... досадно. «Уилл существовал твоей бледной копией со своими недостатками. Появился ты. Сильный, беспощадный, самовлюблённый, отбитый на голову. Ты взрослее его по разным параметрам, умней, ты превосходишь многих: меня, Уильяма, Майкла, своего отца — однако личностная слабость, возникающая из-за страсти признания и дурости, а также твои всплески и срывы сохранились по сей день. Они делают тебя хуже, чем ты можешь быть, Дэйв. Что если, придя к этому факту, ты сломаешься, как сломался Уилл? И твоё место займёт чудовище, не испытывающее ни печали, ни любви, ни удовольствия? Оно будет уничтожать. Но не ради превосходства и наслаждения. Оно будет убивать без цели, направо и налево, как бесчувственная машина. Уничтожит в десятки больше людей, чем ты. А твою сущность запрячет под замок расколотого сознания. Никто тебя не признает. Разум обратит тебя в то, во что ты обратил Уильяма». Дэйв Миллер не должен был этого допустить. Не должен был исчезнуть. Увековечить себя. Вот оно — увековечить!.. В записях, чертежах, в своих творениях. В каждом из тех, кто переживёт Его век. Дэйва Миллера вводила в панику идея того, что потом, через несколько лет, когда Его как такового не станет, ничто от Него — уникальное, особенное — не сохранится. Он истлеет. Он и так не существовал для Харрикейна, Юты и целого мира. Он был ничем. Ничем, которое поглощало и уничтожало. Которому всегда становилось мало. Сломанный Помощник. Отныне то не просто неполноценность                                     — дыра ...огромная, всеобъемлющая дыра. От которой захотелось спрятаться. Темно

Холодно

      Пусто                                                 И как-то ...как-то мокро «Зачем ты заботишься о нём? — спросил Второй Уилла, наблюдая, как тот укрывает пледом заснувшего на диване отца. — Зачем заботиться о человеке, который делает больно?» — Я... Я не знаю. Это и есть абсолютная спячка? Такая, в которой больше половины жизни находился Уилл? Нет. Здесь есть что-то, кроме пустоты. Воспоминания. Они, как кадры киноплёнки, сменяют события прошлого. И того, чего, быть может, и не было вовсе.                         Боль                         Тихо                   Наконец-то                   ... наконец-то тихо Никакого шума                         Но больно. — Я Генри, — представился незнакомый мальчишка, протягивающий Уильяму Афтону руку. Тот неуверенно отзеркалил жест: — Уильям. Нет, молчите, тише, нет, пожалуйста, я не хочу это вспоминать. Хватит, заткнись       Заткнись, мне нужна тишина                                                 Больно Имя... «Но на кой оно мне, скажи?» — Как на кой? Чтобы ты был собой, конечно! Не будь у меня имени, стал бы я тем, кем являюсь? «Я Дэйв. Меня зовут Дэйв Миллер, почему мне не позволено называть своё грёбаное имя?! Быть собой. Хочу быть собой. Я тоже здесь! Я. Здесь!»       Больно Он что, мёртв? Боль расползалась, как змея, по правой ноге. Подстреленная, та ныла, и обжигающая резь плавно переливалась в неприятное ощущение. «Где я?» Летом 1954-го года Дэйв, посматривая в окно прихожей, наткнулся взглядом на фигуру рыжеволосого парнишки в очках. Тот ошивался у дома Афтонов и, видимо, собирался постучать. Он не видел Дэйва, но Дэйв видел его. И вспоминал — Генри. Ген-ри. Это он. Миллер двинулся по коридору и бросил, проходя мимо гостиной, дяде Джеку: — Если кто-то сейчас будет спрашивать меня, я не выйду. — И следом, не вдаваясь в объяснения, парень юркнул в мастерскую ничего не понимающего опекуна, там притаившись. «Мне жаль, Уилл». —      —      -–--            Холод       ——‐ ––-                  ---             —‐—                              Боль Тишина                               ———–       Темнота Сарай Он в сарае Перед ним — папины звериные шкуры и маленький мальчик, сидящий к Дэйву спиной. — Почему ты не позволил отцу нацелить на Нас ружьё? — спросил маленький Уилл. — Почему не дал убить?.. Разве ты тот, кто вмешивается в чужое садистское упоение? — Я не хотел умирать, — ответил Второй, уперевшись взором Уильяму в затылок. — Ты защитил меня, — покачивая согнутой ногой, произнёс сидевший на полу ребёнок. — Действительно ли защитить меня было твоей идеей? Это был ты? Твои эмоции? Твои желания? Твой страх?       Раз                                                 Боль-но

Два

— Это был я, — нервно проронил Дэйв. — Это... это был я. Я. Мальчуган хмыкнул. — А где начинаешься ты и заканчивается остальное «Наше»? Где проступает корнями сознание, оторванное от связи Уильяма Афтона и Дэйва Миллера? — Ты инструмент Нашего мозга, и не тебе судить, чему принадлежат «Наши» мысли. Ты сплошное враньё, Дэв. Мы шкура для внутренностей сознания. Оболочка, кожа, которая без чего-либо под собой будет пустышкой. — Я не пустышка.

Два с концами

Холод — Тогда кто ты, Дэв? Кто ты? «Кто ты?» — Я это я, — сбой, — это я... я всё ещё я!.. — поломка, сбой, сбой...

Три на мушке

Холод

Холод

Жар

Жар

Он ощутил.

Он ощутил жар. Жар под раскаленными рёбрами. Жар обжёг кожу на лбу. Дэйв открыл глаза. Он лежал около не пойми откуда взявшейся дыры в деревянном полу. У раненого вырвался рваный кашель от едкого дыма. Вокруг был огонь. От жаркого его дыхания слезились глаза. Дэйв шевельнул рукой, затем здоровой ногой. Тело, ватное и обмякшее, вжалось в пол, от бессилия выворачивало наизнанку. Миллер попытался найти глазами что-то в завесе дыма и пламени, разум, его сломанный, больной разум, подсказывал: Генри. Где Генри? Эмили нигде не было. Горло царапало, драло изнутри. Откашлявшись и сплюнув, Дэйв подпёр себя ладонями, стараясь приподняться корпусом над пеленой черноты и пронзительно яркого жгучего света. Нет. Никого нет. В раненную ногу ударила боль, стоило Миллеру попробовать её согнуть. Движение выбило воздух из лёгких, отчего новый приступ удушения не заставил себя долго ждать. Дэйв зажал влажным рукавом куртки себе рот и нос, вновь предприняв попытку оглядеться по сторонам. Ничего. Ничего и никого. Подстреленный уронил себя на пол, вдохнув смесь пыли и пепла. Пламя ужасно жгло веки. Он перевернулся на спину и уставился в потолок деревянного здания. Внимательно, с долей пробудившегося равнодушия пялился перед собой, пока языки пламени подбирались к нему, поглощающие всё на своём пути. Дэйв Миллер, подбитый и покалеченный, покорно ждал участи быть следующим объектом уничтожения. Он не тот, кто вмешивается в чужое садистское упоение, ибо люди, те, что каким-то образом умудрились подпалить этот дом из дерева — они будут упиваться. Будут ликовать, когда узнают, что сожгли заживо монстра Юты, убийцу их покоя. Наверное, так было предрешено. Он смотрел в потолок, пока в глазах не помутнело. Долго прокручивал последние минувшие часы. Наверняка бы ему пришлось прожить больше, останься он госпитале, не учини Дэйв Миллер побега. Но сейчас, прокручивая варианты исхода собственного бытия, учитывая и выбор дальше сидеть под транквилизаторами, он пришёл к выводу, что пусть лучше пламя сожрёт его и не подавится, проглотит целиком, чем подвернётся малейший шанс снова угодить в психушку. Лучше умереть. Лежал, и в голове роились удивительно ясные мысли. Зачем он жил? Для чего, если судьба Помощника маленького мальчика была предрешена с самого начала? Что он пытался доказать? То, что существование Дэйва Миллера — вовсе не ошибка? Зачем отрицать очевидное? Тогда то, что Дэйв Миллер горазд жить как обычный человек? Нет, и тут в пролёте. Ради чего это было, зачем?? Может, затем, чтобы осознать бессмысленость его жизни? Неужели Уильяму Афтону — и тому Уильяму Афтону, который был в Дэйве Миллере — суждено вечно прятаться под масками, без толковой идеи?.. Он раньше и представить себе не мог, насколько крошечна его воля по сравнению с необузданными процессами этого мира, целой вселенной. Насколько опасен огонь, особенно растекающийся по каплям спиртного. Как могучи шепчущие деревья, переживающие которое столетие. Каков гнев грозы. И столь восхитительна власть внешнего, надёжно переплетённая с неизвестным внутренним. Дэйв Миллер так и не понял себя. Не понял высшее в этом теле. Мозг. Разум. Для него Уильям Афтон и Дэйв Миллер — не более чем инструменты. Они побочный продукт. Разум гораздо страшней и значительней их двоих вместе взятых. Он пугал и поражал Дэйва одновременно. Крыша над ним предупреждающе затрещала. Миллер зажмурился, готовясь к тому, что вот-вот его придавит груда досок. Дэйв Миллер утонет в пламени и примет последние минуты жизни с покорностью, с подчинением, черту которого он не терпел в близких людях. Весь Дэвид Джейкоб Миллер был соткан из сопротивления, и ему делалось даже стыдно оттого, что здесь и сейчас он просто отдавался в объятия смерти. Боялся ли? Трусил? Вероятно, ещё как. И с поразительным безразличием Дэйв принимал в этом себя. Он изжил свой век. Он опять проиграл, но сегодняшнее поражение Миллер принял смиренно, не отворачиваясь. Дэйв Миллер приготовился крепко-накрепко заснуть. В трещину крыши просочилась небесная предутренняя синева, такая насыщенная и свежая... Почему раньше он не замечал подобных прелестей?.. Поздно. Пора заканчивать. Неизвестное доселе чувство отдалось зудом под кожей, и Дэйва передёрнуло. Он вновь узрел потолок, обваливающуюся крышу и стены огня. Смерть никогда не была так близко к Нему как сейчас. Но тело изумительным образом не хотело, чтобы Дэйв Миллер принял её. Оно выразило протест, в груди зашевелился ком напряжения, отчего спокойно лежать и выжидать становилось мучительно, ужасно. Еле перевернувшись на правый бок, а затем на живот, Дэйв подполз к дыре в полу, по волшебству сумев не обжечь тыльную сторону ладони. Он опёрся об одну накренённую, наполовину погнутую доску, царапая взглядом стены и дверные проёмы первого этажа. А прямиком под образовавшимся проломом в дыму и в обступившем пламени неподвижно лежал Генри. Было проблематично оценить, в каком тот пребывал состоянии. Дэйв втиснулся в ближний угол; пот лил градом. Перевалившись на здоровую ногу, Миллер выровнялся и, в бестолку отмахиваясь от огня, двинулся к противоположной части этажа, к лестнице вниз. Слабость сковывала, давила на веки. Дэйв проковылял вдоль стены. Он идиот, несомненно. Но, может быть, это будет первое, действительно первое решение Дэйва Миллера, а не изломанного мозга или похоти. Может быть, у него даже получится. По ступеням он спустился на первый этаж, полыхающий ярким пламенем. Здание содрогалось, иссыхало, готовое обрушиться с минуты на минуту. Дэйв прикинул: выход был близко. Лишь в нескольких шагах. Совсем рядом. Приложившийся с размаху к стене Миллер обернулся на дымчатую пелену, в завесе которой вырисовывалась фигура валявшегося по центру комнаты Эмили. Оглянулся на выход, откуда веяло насыщенной утренней росой; вернулся взглядом к Генри, и у него перехватило дыхание от едкого дыма. Дэйв согнулся пополам, пытаясь глотнуть спёртого воздуха. Раненная нога дала знать о себе искрой резкой боли. К чёрту. Он шагнул в огонь. «К чёрту, к чёрту, к чёрту, к чёрту...» Кожу саднило и жгло. Топча ногой язычки пламени, Дэйв похромал к телу Эмили и рухнул перед ним на колени, навис, сдерживая отдышку. Рука Миллера принялась лихорадочно бродить по чужой шее, нащупывая пульс. Генри был жив. Но он до сих пор не шевельнулся. Дэйв потряс его за плечо, и лежавший не подал признаков того, что находится в сознании. Был, видимо, в полном отрубе. «Грёбаное дерьмо», — встряхнув Эмили за грудки рубахи, он обречённо облокотил отключившегося на себя, приступая медленно вставать. Нога с буквальной дыркой под коленом ныла и тормозила этим процесс. Перед глазами Дэйва плясали чёрные точки. Ему удалось подняться с колен вместе с Эмили, чуть было не упав назад. Один, пошатываясь и подкашиваясь, Миллер поволок Генри в сторону выхода, контур которого заполонил собой огонь. Дэйву нечем было дышать. Раз, раз... Раз, два

Два, раз — раз, два

Шаг за шагом. Шаг за шагом. Он будто годовалый ребёнок, который учится ходить. Раз, два, раз — два — раз...

                  Два                                           Шаг Два с концами

Шаг — шаг — первый — второй

Второй, третий...

Генри неожиданно выскользнул из хватки. Дэйв едва успел поймать Эмили за воротник и снова сгрести его в охапку. Из-за дыма и слёз на ресницах совершенно ничего не было видно.                   Три на мушке                         Вдох                         Выдох                         Три

      Мы...

Встретимся вновь...

Выдох

Не знаю где... Не знаю когда...                               Три                               Вдох

Но мы встретимся вновь одним солнечным днём...

Вдох-выдох                         Давай Выдох-вдох                                           Давай! Шаг, второй, третий, шаг, второй, третий, шаг — второй — третий — встретимся снова — шаг —... где и когда, — второй — третий. Шаг — второй — третий... Он шагнул ещё раз — и вдохнул в тот миг утренний запах леса. Дым, что скрёб по горлу, остался за Ним, в горящем здании. Колени подогнулись, и Дэйв вместе с Генри бухнулся на грязную влажную землю, ободрав костяшки пальцев. На парк озера Юта опускалась бирюзовая завеса нового дня. Дэйв уткнулся в слякоть лбом, судорожно вдыхая и выдыхая. Срываясь на лающий кашель. Дом позади полыхал, огонь ударял в лицо жаром. Вокруг никого, но это пока. Пока кто-либо не заметит дым на территории, пока не сбежится толпа народа, людей обыкновенных и тех, кто устроил этой ночью охоту на маньяка Юты. Но до того момента здесь будет пусто и безмолвно — один треск древесины заполонит собой всё, в том числе и очередной день. Сколько времени? Три утра? Или четвёртый час?.. Дэйв Миллер вздёрнул подбородок вверх, к небу, взирая на вспоротую после грозовых туч тусклую голубизну. Уложив неподвижного Генри на траву, беглец отступил, кидая взор то на лежащего, то на горящее здание. Печальная, грустная улыбка рассыпалась на губах. Закрыв на секунду веки, он опять сделал глубокий вздох. Деревья больше не шептали. Всё молчало, немо приветствуя выживших. Наконец парк затих в покое, более не нарушенном человеческим присутствием. Кем в данную минуту был Дэйв? Кем — Генри?.. Изумительно. Монстр Юты искал утешение в уничтожении, тогда как Их любовничек заполнял внутреннюю пустоту спасением тех, кто из-за своей дурной сути в помощи и не нуждался. Эмили, этому засранцу, было в сласть жертвовать собой ради Них, чинить и собирать заново. Его разум казался более восхищающей уникальностью, — Дэйв этому поражался — чем сломанное сознание Уильяма Афтона. Но Генри, несмотря на то, что потерял в борьбе за него многое, проведёт остаток своих дней в спокойствии, если наконец отречётся. И единственное, на что в силах повлиять Миллер, (он уже понял, что этот шаг — единственный, который он сможет контролировать) — по собственной воле дать ему пережить сегодняшнюю ночь. — Мир вокруг тебя оказался странной вещью, Генри, — скованно усмехнулся Миллер, глядя на ничком лежавшего Эмили. Дэйв как в последний раз втянул ртом воздух леса и, ковыляя, направился прочь, в чёрную гущу ветвей.                                                                    На горизонте к тому моменту неспешно восходило солнце.