Нормально быть ненормальным

      Это был июль двадцать второго года.       Они лежали вместе в поле, погружённые в высокую траву, которая окружала их со всех сторон, как бархатное покрывало. Поле, словно тщательно охраняемое от посторонних глаз, простиралось до горизонта, создавая впечатление уединённого мира, где существовали только они двое. Солнце, низко висящее на горизонте, наполняло воздух мягким золотым светом, и последний свет дня, превращаясь в тёплый оранжевый оттенок, преломлялся через высокие стебли травы, создавая сложный узор теней и света.       Они делили один косяк на двоих. Сначала Феликс взял его в руки, заведомо медленно затягиваясь, позволяя дыму плавно обвивать его лёгкие, словно этот момент был вечностью. Затем передал косяк Сынмину, чьи руки дрожали, но он всё же уверенно принял его. Каждый вдох и выдох приносил странное ощущение лёгкости и глубокой релаксации, как будто весь мир вокруг них вдруг стал прозрачным и незначительным. Сонное чувство от травы расплывалось по их телам, заставляя их мышцы расслабляться до состояния почти полной неподвижности. Сынмин и Феликс лежали в тени длинных стеблей, вдыхая запах свежей зелени и дымной смеси, которая придавала всему окружающему магическое свечение. Они смотрели на небо, где облака, как огромные белые призраки, медленно перемещались, порой принимая причудливые формы.       — Смотри, это облако похоже на гигантского зайца, — сказал Феликс, его голос был почти шёпотом, как будто он боялся разрушить этот хрупкий момент. Его глаза, полные мягкой улыбки, следили за медленным движением облаков.       — Да, а то облако напоминает корабль, — ответил Сынмин, его голос был низким и напряжённым, как будто каждое слово было произнесено через слой размышлений и скрытых чувств.       Постепенно внимание Феликса стало сосредоточено на Сынмине. Его взгляд, полный желаний и чувств, медленно скользнул по лицу друга, запоминая каждую деталь. Его рука, ещё только что державшая косяк, теперь тянулась к Сынмину, его движения были осторожными, но наполненными решимостью.       Феликс резко изменил позу, не в силах удержать свои чувства под контролем. Он скользнул своим телом по бёдрам Сынмина, осторожно седлая его. Лёгкие прикосновения и короткие дыхания их тел встречались, создавая напряжённую тишину. Феликс наклонился, его губы нашли губы Сынмина в нежном и чувственном поцелуе. Это касание было как тёплый шторм, стремящийся разрушить покой, но оно не привело к желаемому результату. Сынмин не откликнулся. Его губы оставались неподвижными, а застывший взгляд, с нахмуренными бровями, был прикован к небесам, где облака продолжали свою бесконечную медлительность. Каждый вдох и выдох Феликса отражался в его сознании, но он не мог позволить себе отвлечься от собственных мыслей и переживаний. Он чувствовал себя затянутым в водоворот эмоций, которые не знали выхода.       Феликс, почувствовав разочарование и боль от невзаимности, отстранился. Его тело сдалось, как упавшее в бурю, и он снова лёг рядом. Слабый свет заката играл на его лице, создавая резкие контрасты света и тени. Он протянул руку и осторожно взял ладонь Сынмина в свою. Пальцы Феликса были тёплыми и дрожащими, но Сынмин продолжал лежать, не обращая внимания на этот жест. Его взгляд был устремлён в небеса, не поддаваясь эмоциям. Мгновение казалось вечностью, когда Феликс вновь осознал, насколько явно его чувства остаются непризнанными. Тишина была не просто тишиной, а глухим, тяжёлым молчанием, словно между ними возникла пропасть, которую невозможно было преодолеть. Сынмин продолжал лежать, невидимо погружённый в собственные мысли. Время текло медленно, и лёгкий ветерок играл с длинными стеблями травы, создавая мягкий шелест. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь еле слышным шёпотом природы и редкими всхлипываниями Феликса. Он скрывал лицо в тени своей ладони, пытаясь сдержать разрывающие его сердце всхлипы. Каждый звук его подавленного дыхания, его рыдания, которые казались такими хрупкими и несмелыми, доходили до Сынмина. Они были почти неуловимы, но Сынмин всё же улавливал их, словно слабые волны на поверхности спокойного озера.       С каждым всхлипом пальцы Феликса дрожали, но Сынмин, продолжая смотреть в небо, неосознанно сжимал его руку чуть сильнее. Этот жест был не выражением сочувствия, а скорее попыткой удержать связь, которая, казалось, исчезала. Во взгляде Сынмина не было ни малейшего признака эмоций. Его внимание было сосредоточено на облаках, которые медленно скользили по небесам, и он словно продолжал искать что-то, что могло бы вернуть его к внутреннему покою. Феликс, чувствуя, насколько крепко рука Сынмина обхватывает его, на мгновение приоткрыл глаза. Его всхлипывания становились всё менее заметными, но его сердце всё ещё сжималось от боли. Он понимал, что Сынмин не обращает на него внимания, и эта безучастность только усиливала его внутреннюю борьбу.       Сынмин не поддался искушению посмотреть на Феликса. Он оставался сосредоточенным на своём внутреннем мире, как будто этот внутренний ландшафт был единственным, что имело значение в данный момент. Сжатие руки было его способом поддерживать связь, пусть и молчаливую, с тем, кто был рядом. Тишина между ними становилась всё плотнее, образуя невидимую стену, которую никто из них не мог разрушить.       Небо всё так же оставалось безмолвным зрителем, а облака продолжали медленно двигаться, как символ бесконечного и неотвратимого течения времени. В этой тишине, полной невыразимых чувств и скрытых переживаний, Феликс и Сынмин оставались вместе, несмотря на ту пропасть, которая, казалось, теперь разделяла их.

***

      Сынмин внезапно пробудился от звука скрипучей двери, которая с грохотом ударилась об стену, нарушая тишину ночи. Его сердце заколотилось в груди, он не осмеливался открыть глаза, каждая клетка его тела трепетала от страха. Он знал, что сотрудники центра могли прийти за ним в любой момент, и этот момент казался таким же неизбежным, как и его пребывание здесь.       В тишине раздались шаги, которые медленно приближались к его кровати, каждый шаг, казалось, отдавался эхом в его сознании. Матрас прогнулся под весом ещё одного человека, и Сынмин почувствовал, как чья-то рука осторожно, почти ласково коснулась его лба. Это прикосновение было таким неожиданным, что он едва не вскрикнул, но вместо этого его тело начало мелко дрожать. Он затаил дыхание, готовясь к худшему.       — Не бойся, это всего лишь я, — раздался знакомый голос.       Сынмин осторожно открыл глаза, и перед ним оказался Чонин. Его лицо выглядело мрачно, глаза казались пустыми и холодными, как два ледяных озера. Сынмин быстрым взглядом осмотрел его, ища признаки физических травм, ожидая увидеть синяки, или что похуже, но не находил ничего, кроме этого страшного пустого взгляда.       Чонин, заметив его связанные запястья, нахмурился и тихо, но с явной злостью спросил:       — Какого хрена тебя связали?       С этими словами он начал ослаблять верёвки. Сынмин почувствовал, как тугие узлы наконец-то поддаются, как верёвки, словно змеи, сползают с его рук. Когда его запястья наконец-то освободились, он с трудом поднял их — кожа на запястьях была красной и воспалённой, с глубокими следами от верёвок, местами она была стерта до крови. Вены пульсировали от боли, и на мгновение его охватило головокружение.       Чонин взял его руки в свои, и Сынмин ощутил холод его пальцев. Чонин смотрел на его запястья с пустым, непроницаемым выражением, но в глубине его глаз мелькали тени боли и ярости. Это была смесь чувств, которую Сынмин не мог сразу понять.       — Как ты себя чувствуешь? — хриплым, едва слышным голосом спросил Сынмин.       — Лучше, — ответил Чонин, теперь его голос был таким же холодным, как и взгляд. — Ты?       Сынмин попытался улыбнуться, но это было больше похоже на гримасу боли. Он глубоко вздохнул и прошептал дрожащим голосом:       — Ночью понял, что мне вкалывают героин.       Эти слова, словно молния, пронзили тишину. Глаза Чонина на мгновение заполнились яростью, взгляд перестал быть пустым, обнажая глубокую ненависть.       — Уроды, — прошептал он сквозь сжатые зубы. Его руки дрожали от гнева, но он ничего больше не сказал. Он отпустил руки Сынмина, поднялся и медленно, словно в трансе, пошёл к своей кровати.       Тишина снова окутала комнату, оставив Сынмина наедине со своими мыслями и болью. Эти краткие моменты тепла и заботы от Чонина казались лишь мимолетной иллюзией в этом холодном месте. Сынмин лежал, пытаясь осмыслить всё произошедшее, чувствовал, как каждый удар его сердца отзывается болью в запястьях, и понимал, что отныне каждый новый день снова будет для него борьбой. Ему казалось, что с ним снова провернут этот трюк с ломкой.       Чонин нервно потирал руки, его взгляд метался по комнате, избегая встретиться с Сынмином. Воздух был напряжён, как натянутая струна, казалось, что даже стены чувствовали эту напряженность. Наконец, он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать свои мысли в единое целое.       — Прости за позавчера... — начал он тихо, его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Просто ПТСР и... — он замолк, глядя на свои руки, словно надеясь найти в них ответ.       Позавчера?       Прошло так много времени?       Сынмин молчал, не прерывая, но его глаза выражали тревогу и беспокойство. Чонин вздохнул, его плечи опустились под тяжестью невысказанных слов.       — Забей, — сдался он, его голос едва слышный, полный отчаяния и усталости. Тишина, которая повисла между ними, была оглушающей.

***

      Дни проходят сквозь Сынмина, как в тумане, каждое утро неотличимо от предыдущего. Он просыпается, ощущая тяжесть в груди, словно камень лежит у него на сердце. С трудом поднимается с кровати, ноги будто налиты свинцом. Лицо в зеркале незнакомое, глаза потускнели, и он видит там лишь тень прежнего себя. Процесс умывания механичен, как ритуал, который нужно исполнить, чтобы начать новый день.       Когда они с Чонином выходят на завтрак, Сынмин чувствует себя частью какого-то бездушного механизма. В столовой всегда тихо, слышно только приглушённый звук телевизора на стене и шуршание посуды. Хёнджин, как обычно, уже сидит за самым дальним столом, и их молчаливый взгляд приветствует друг друга. Миён или Черён присаживаются к ним, их присутствие напоминает о том, что они не одни, но разговоры пусты и бесцветны, словно все слова давно утратили свой смысл. Иногда Хёнджин рассказывает какую-то историю, но Сынмин слышит лишь обрывки фраз, его мысли всё чаще блуждают где-то далеко.       После завтрака они возвращаются в комнату. Чонин открывает книгу, которую он уже перечитал десятки раз, и находит для Сынмина место, где тот остановился, зная сюжет уже, кажется, напамять. Страницы пахнут старостью, слова на них запечатлены чернилами прошлого, и Сынмин пытается погрузиться в текст, но мысли его уплывают, и он не может сосредоточиться. Иногда он ощущает, как Чонин наблюдает за ним, и этот взгляд наполняет его теплом и тревогой одновременно.       Днём они идут в общую комнату, где время тянется бесконечно. Три часа проходят в бездумном созерцании стен или программ по телевизору, когда показывают что-то интересное. Шум экрана и приглушённые голоса актёров создают иллюзию нормальной жизни, но это только маска, скрывающая пустоту. Сынмин чувствует себя пленником времени, каждый миг растягивается, как жвачка, которую уже давно надоело жевать.       Ужин — ещё один монотонный ритуал, в котором нет места радости. Они сидят уже втроём, и, хотя слова всё ещё звучат, разговоры утратили всю живость. Чонин и Хёнджин иногда пытаются расшевелить Сынмина, но он лишь кивает или отвечает односложно. В глазах Чонина он видит заботу и тревогу, и это только усиливает его чувство вины перед своим соседом. А на Хёнджина Сынмин чаще всего не смотрит, потому что всегда было такое ощущение словно они из разных планет и они никогда не должны были пересечься.       Вечером они возвращаются в холодную комнату, где царит тишина. Каждые три ночи Сынмина охватывает дрожь от ожидания. Он знает, что скоро появится сотрудник с очередной дозой препарата. Это уже не героин, но организм жаждет этого, как пустыня жаждет дождя. Укол приносит кратковременное облегчение, но за ним следует ещё более сильное чувство пустоты и отчаяния.       И вот однажды, сидя в общей комнате в очередной серый день, Сынмин замечает на календаре конец апреля. Время, казалось, остановилось для него, но календарь безжалостно напоминает, что дни идут, а жизнь продолжает свой неумолимый ход. Сынмин смотрит на цифры и не может поверить, что прошло столько времени. Ему кажется, что он застрял в бесконечном цикле, из которого нет выхода. Тяжесть на душе становится невыносимой, и он чувствует, как в груди поднимается волна отчаяния. В этот момент Сынмин понимает, что что-то должно измениться, что так больше нельзя продолжать. Но что именно он должен сделать, ему пока неясно.       Весь день Сынмин проводил в каком-то затуманенном состоянии, мысли о будущем и страх перед неизбежным изменением переплетались в его голове. Чонин, казалось, почувствовал его внутреннюю борьбу и старался быть рядом, но не навязываться. Сынмин ценил это, но не знал, как выразить благодарность, его душевная тоска была слишком глубока.       На ужине Хёнджин и Чонин заметили, что Сынмин ещё более погружён в свои мысли, чем обычно. Хёнджин, пытаясь поддержать разговор, спросил:       — Сынмин, как ты сегодня?       Сынмин поднял глаза и встретился с ним взглядом, но слова застряли в горле. Он лишь кивнул, пытаясь изобразить улыбку, но его лицо оставалось бесстрастным. Хёнджин сжал губы, но не стал настаивать, понимая, что сейчас лучше не давить на него.       После ужина Сынмин и Чонин вернулись в свою комнату. Чонин взял книгу, которую на днях обменял у Хёнджина, и начал читать, но через несколько минут заметил, что Сынмин стоит у окна, глядя в темноту вечера. Подойдя к нему, он дотронулся к его плечу и мягко спросил:       — О чём думаешь?       Сынмин долго молчал, а потом, не отрываясь от окна, тихо ответил:       — Я будто чувствую, как медленно умираю изнутри. Дни они все будто... сливаются в один.       — Я понимаю. Мы все здесь в какой-то степени боремся с этим. Но ты не один, Сынмин. Мы можем найти выход, если будем держаться вместе.       Сынмин наконец повернулся к нему, его глаза были полны боли и отчаяния.       — А если выхода нет? Если это всё, что нас ждёт впереди?       — Выход всегда есть, — глядя ему в глаза произнёс Чонин с твёрдостью в голосе. — Мы просто должны его найти. И я обещаю, что не оставлю тебя одного в этом поиске.       Той ночью, когда Сынмина снова охватила дрожь в ожидании сотрудника с очередной дозой препарата, он почувствовал в себе что-то новое — искру надежды, едва заметную, но всё же настоящую. Он знал, что путь будет трудным, но теперь у него было что-то, за что можно было зацепиться.       Следующие дни прошли немного иначе. Сынмин начал больше говорить с Чонином и Хёнджином, иногда даже улыбался их ужасным шуткам. Он старался читать книгу внимательнее, вникая в смысл, а не просто перелистывая страницы. Вечером, когда они сидели в общей комнате, он всё чаще поднимал взгляд от стены или экрана телевизора, чтобы посмотреть на людей вокруг него.       Он начал замечать мелочи — как Хёнджин чуть приподнимает брови, когда смеётся, как Чонин нервно поправляет волосы, когда волнуется, а в компании девушек он всегда волнуется, как Миён всегда приносит с собой двойнуй порцую песочного печенья на завтрак, чтобы остальные могли поесть немного больше, чем им давали, как Черён тихо напевает под нос знакомую мелодию, когда думает о чём-то своём. Эти детали делали окружающих более живыми, более настоящими.       Улыбки друзей, так он их теперь называл, даже самые мельчайшие жесты поддержки, начинали вызывать у него тёплое чувство внутри. Но он начал замечать ещё одно чувство — постоянное ощущение уже знакомого ему взгляда. Сначала он списывал это на своё воображение, на паранойю, вызванную общим состоянием. Но вскоре стало ясно, что это не просто плод его фантазии. Он всё чаще ловил на себе взгляд Минхо — Красивого, как он продолжал называть его в мыслях. Сынмин не знал, что и думать о внимании со стороны Минхо. Когда их взгляды встречались, Красивый не отворачивался, а наоборот, его глаза будто проникали в самую душу Сынмина. Это было пугающе и одновременно завораживающе. В этих взглядах было что-то большее, чем просто интерес. Казалось, Минхо видел в нём что-то, что не видел никто другой.       И хотя ночи всё ещё приносили страх и боль, Сынмин начал верить, что, возможно, когда-нибудь, они найдут способ избавиться от этого кошмара. Просто нужно потерпеть ещё чуть больше года. Главное, что теперь он наконец-то почувствовал, что не был один, и в этом он находил силы двигаться дальше.       В тот майский вечер, когда солнце уже начинало склоняться к горизонту, окутывая всё вокруг тёплым золотым светом, Сынмин снова следовал своему привычному пути к кратковременной свободе. Его сердце спокойно и размеренно билось в груди, когда он тихо вышел из столовой, не привлекая внимания к своему уходу. Это было уже не в первый раз, и каждый раз он чувствовал себя всё увереннее.       По вечерам работники были менее заинтересованны в «пациентах».       Сынмин шёл по коридору, каждое его движение было выверено и осторожно. Он свернул направо, к старой лестнице, которая вела на верхние этажи. Он уверенно положил руку на гладкий деревянный поручень, скользнул пальцами по его поверхности и начал подниматься. Лестница привычно скрипела под его ногами, но он уже знал, где можно наступить тише. Его дыхание оставалось спокойным, когда он достиг верхнего этажа. Сынмин не останавливался, его цель была выше. Здесь воздух уже был прохладным и свежим, напоминая ему всякий раз о потерянной свободе. Он снова повернул направо, к узкому проходу, ведущему к ещё одной лестнице, которая вела на крышу. Этот путь он знал наизусть, каждое движение было точно рассчитано, каждое мгновение тщательно продумано. Он поднялся по последней лестнице, и перед ним снова появилась железная дверь. Дверь была старая и ржавая, её петли давно не смазывали, но Сынмин уже знал, как её открыть так, чтобы не издать ни звука. С лёгким скрипом дверь поддалась, и перед его глазами снова открылся вид, который всегда захватывал дух.       На крыше было прохладно и тихо. Ветер мягко трепал его волосы, а небо окрашивалось в невероятные оттенки розового и оранжевого. Вдалеке виднелись лишь кроны деревьев, напоминающие о том, в какой глуши находится это место. Сынмин сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как бетонная поверхность крыши холодила босые ступни. Он подошёл к краю крыши и опёрся на парапет, позволяя ветру играть с его волосами и лицом. Здесь, наверху, он чувствовал себя свободным и оторванным от всего мира. Это место было его почти тайным убежищем, его личным пространством, где он мог мечтать и думать о том, что он будет делать, когда вернётся домой.       Сынмин долго стоял, наслаждаясь тишиной и красотой окружающего мира. Он знал, что вскоре придётся возвращаться, но сейчас, в этот короткий миг, он чувствовал себя по-настоящему живым и свободным. Каждое его посещение крыши было для него как маленький ритуал, способ вырваться из повседневной рутины и ощутить вкус свободы. Вначале Сынмин звал Чонина с собой, чтобы и он ощутил этот холодящий глоток свободы, но тот всегда отказывался, боясь возможных последствий этого выбора.       Он стоял на крыше, наслаждаясь каждой секундой своей тайной свободы. Ветер нежно обдувал его лицо, принося с собой ароматы цветущих деревьев и свежей травы. Он глубоко вдыхал этот воздух, который казался ему настоящим, несущим в себе частицу бескрайнего мира за пределами стен центра. В такие моменты он забывал о времени, растворяясь в бесконечности вечера. Но постепенно небо начало темнеть, и звёзды одна за другой зажигались на его чернильной поверхности. Сынмин понял, что задержался здесь дольше обычного. Ещё несколько минут, и ему придётся вернуться, пока никто не заметил его отсутствие. Но эта мысль не вызывала у него тревоги, ведь он был уверен в своём маршруте и осторожности...       ...Пока внезапно тишину не нарушил скрип старой двери, от звука которой сердце Сынмина замерло. Он замер, прислушиваясь, стараясь понять, не показалось ли ему. Но нет, скрип повторился, и Сынмин понял, что кто-то действительно открывает дверь на крышу. Его сердце бешено заколотилось, он был охвачен внезапной паникой и тревогой. Мысли в его голове понеслись хаотично, одна за другой, не давая возможности сосредоточиться. Кто это мог быть? Один из работников центра, возможно, дежурный, или, что ещё хуже, кто-то, кто специально ищет его. Сынмин почувствовал, как холодный пот проступил на его лбу, а дыхание стало прерывистым и частым. Ему казалось, что его страх заполняет всё вокруг, делая воздух густым и тяжёлым.       Он осторожно отступил назад, стараясь остаться в тени и не издавать ни звука. Его руки дрожали, а ноги едва не подкашивались. Сынмин понимал, что если его обнаружат здесь, последствия могут быть серьёзными. Он знал, что любой шаг, любое движение могут выдать его присутствие. Его сердце продолжало бешено биться, а в ушах звенело от напряжения. Дверь окончательно открылась, и на крышу кто-то вошёл. Сынмин вжался в парапет, стараясь стать незаметным, практически сливаясь с окружающей тьмой. Его страх достиг своего пика, когда он услышал, как шаги приближаются. В голове мелькали разные варианты того, что делать дальше, но ни один не казался ему достаточно безопасным. Сынмин задержал дыхание, прислушиваясь к каждому звуку, стараясь уловить малейший признак опасности. В этот момент его свобода превратилась в оковы страха, и он молился, чтобы этот кошмар закончился как можно скорее. Он мог только надеяться, что пришедший не заметит его и уйдёт так же быстро, как и пришёл.       Сынмин застыл в темноте, прислушиваясь к звукам шагов, приближающимся к нему. Волнение охватило его, и каждый нерв в теле напрягся до предела. Шаги становились всё ближе, и вдруг, перед ним появилась тёмная фигура. В тусклом свете он разглядел очертания человека и, не сдержавшись, резко выдохнул. В тот же момент и незнакомец вздрогнул, явно испугавшись. Они оба замерли, с широко раскрытыми глазами, как два оленя, внезапно ослеплённые фарами машины. На какое-то мгновение они стояли неподвижно, взирая друг на друга с одинаковым выражением удивления и страха на лицах. Затем незнакомец прищурился, его лицо начало обретать черты, и, наконец, Сынмин узнал его. Это был Джисон. Схватившись рукой за сердце, тот отшатнулся.       — Это всего лишь ты... — выдохнул Джисон, его голос дрожал от неожиданности. Он провёл рукой по лицу, стараясь прийти в себя, и что-то пробормотал себе под нос, стараясь успокоиться. Сынмин почувствовал, как его собственное напряжение начинает спадать, и он чуть расслабился.       Джисон всё ещё тяжело дышал, его лицо всё ещё оставалось напряжённым, но уже приобретало более спокойное выражение. Он посмотрел на Сынмина с лёгким упрёком:       — Я думал, ты уже ушёл отсюда.       Сынмин, всё ещё слегка ошеломлённый, тихо ответил:       — Так ты..?       Джисон кивнул, его лицо озарилось лёгкой улыбкой, в которой читалось одновременно облегчение и веселье.       — Ну-у, мы провели здесь два вечера вместе, в начале месяца. Так и знал, что ты меня не заметил.       Сынмин нахмурился, пытаясь вспомнить те моменты, когда они могли быть здесь вместе. Джисон, видя его замешательство, продолжил объяснять, его голос был мягким и тёплым:       — Я решил дать тебе больше личного пространства. Начал приходить сюда уже тогда, когда ты был в комнате.       И наконец Сынмин почувствовал, как к нему возвращается спокойствие. Джисон не был угрозой, напротив, он понимал и уважал его стремление к свободе. Эти слова, простые и искренние, согревали его душу. Он представил, как Джисон сидит здесь один, ожидая, пока он сам уйдёт, чтобы насладиться этим местом. Сынмин улыбнулся в ответ, чувствуя благодарность за то, что здесь есть такой человек, который готов жертвовать своим временем ради его комфорта.       — Спасибо, — тихо сказал Сынмин, его голос был полон признательности. — Я и не знал, что ты тоже приходишь в это место.       Джисон слегка пожал плечами и усмехнулся:       — Оно слишком хорошее, чтобы о нём не знать, так что мы с тобой счастливчики.       Они так и стояли на крыше, окружённые густым лесом, который окружал здание. Тишина между ними казалась почти осязаемой, лишь лёгкий ветерок шатал деревья, добавляя атмосферу уединенности и неловкости. Сынмин по-прежнему чувствовал лёгкую дрожь от недавнего страха, но теперь его внимание было сосредоточено на Джисоне, чьё присутствие на крыше всё ещё оставалось неожиданным.       — Э-э... Ты Сынмин, верно? — неуверенно начал Джисон, немного смущённый. — Не смотри на меня так! Мы раньше никогда не были настолько близко друг к другу, я не был уверен в твоём имени.       Сынмин кивнул, ощущая лёгкое смущение от того, что их пути пересекались столь редко.       — Да, меня зовут Сынмин.       Наступила очередная пауза, воздух между ними казался плотным и неловким. Сынмин, пытаясь продолжить разговор, задал следующий вопрос:       — Как давно ты в этом месте?       Джисон вздохнул, посмотрев в сторону леса, словно ища там ответ.       — Уже около года.       — Год без нормального общения с людьми? — Сынмин удивлённо поднял брови. — Это должно быть тяжело.       — По правде говоря, — Джисон слегка улыбнулся, а его взгляд смягчился, — здесь мы часто встречаемся с Минхо, чтобы могли нормально пообщаться, ну и... У нас с ним взаимопомощь, так сказать.       Сынмин тут же понял, о какой взаимопомощи идёт речь, и удивлённо выдохнул. В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с лёгким недоумением, как будто он вдруг увидел мир с другой, незнакомой ему стороны.       — Оу... Так вы вместе? — голос его прозвучал почти неуверенно, словно он боялся услышать подтверждение своим догадкам.       Джисон медленно покачал головой, и его улыбка приобрела оттенок горечи, словно он вспоминал что-то болезненное и трогательное одновременно. На мгновение его взгляд стал отстранённым, погружённым в глубину воспоминаний.       — Говорю же, взаимопомощь, — повторил он, делая акцент на каждом слоге. — Не знаю насчёт Минхо, но у меня есть человек, который мне нравится, пусть мы с этим человеком не в лучших отношениях.       В этот момент вокруг них воцарилась тишина, наполненная невысказанными словами и чувствами, даже ветер перестал так сильно шатать листву. Сынмин посмотрел на Джисона с новым пониманием, ощущая, как изменился их разговор. В воздухе витала некая напряжённость, скрытая за словами и жестами, словно оба боялись разрушить хрупкий баланс откровений.       Сынмин вдруг почувствовал, как его сердце стало биться быстрее, и понял, что перед ним открылась новая грань Джисона — более уязвимая и честная. Впервые он увидел в нём не просто пустую и безэмоциональную оболочку, но и человека, переживающего свои собственные сложные чувства и эмоции. Он почувствовал лёгкое тепло в груди от искренности Джисона. Сынмин понимал, насколько сложно бывает открыться о таких вещах, особенно в таком месте, как их центр. Он попытался найти слова поддержки, но вдруг почувствовал, что его собственные эмоции тоже всплывают на поверхность.       — Знаешь, — начал он медленно, — иногда кажется, что здесь все чувства обостряются. Даже те, которые мы обычно скрываем.       Джисон кивнул, его взгляд стал более мягким и понимающим.       — Да, тут всё чувствуется по-другому. Может, это потому, что мы так изолированы. Прямо как свободные люди в стране, где свобода — это отсутствие выбора.       — Даже не знаю, какое место хуже.       Они стояли в тишине, каждый погружённый в свои мысли, но теперь между ними не было прежней неловкости. Этот короткий разговор, полный откровений и взаимного понимания, создал между ними тонкую нить связи, которая могла бы стать началом чего-то большего. Прохлада воздуха пробиралась сквозь их тонкую одежду. Звёзды на небе были разбросаны, как далёкие бриллианты, холодные и безразличные. Тусклый свет фонарей едва доходил до крыши, делая всё вокруг ещё более мрачным и таинственным. Сынмин неловко переминался с ноги на ногу, его дыхание было видно в прохладном воздухе. Взглянув на Джисона, он глубоко вздохнул, набираясь храбрости.       — Джисон, — начал он осторожно, его голос едва слышен, словно он боялся потревожить окружающую тишину, — почему ты здесь, в центре? Я имею в виду, на самом деле здесь?       Джисон долго не отвечал, его взгляд оставался устремлённым к горизонту, как будто он искал что-то в далёкой темноте.       — Просто у меня есть проблемы, — сказал он, его голос был далёким и пустым. — И эти проблемы связаны с башкой. Моя мать больше не могла это выносить, поэтому отправила меня сюда.       Сынмин с трудом сглотнул, тяжесть слов Джисона навалилась на него. Он вспомнил как слышал слухи, шёпоты среди других «пациентов», и сейчас они всплыли в его памяти, заполняя разум тревожными мыслями.       — Эм... Я слышал кое-что, — рискнул он, его голос предательски дрожал, — о... убийстве.       Глаза Джисона метнулись к Сынмину, тёмная тень пробежала по его лицу, словно он снова разочаровался в человечестве. Лицо его было каменным, не выражая ни малейших эмоций.       — Мы не настолько близки, чтобы я делился с тобой этой частью своей истории, — холодно ответил он, скрестив руки на груди. Его голос звучал, как лёд, проникая до самой души. — Скажу лишь одно: убийство было, но лично я никого не убивал.       Между ними воцарилась давящая тишина, тяжесть несказанных истин повисла в воздухе. Лёгкий ветерок пробегал по крыше, играя с волосами и одеждой, добавляя к общему настроению ещё больше мрачности. Как только напряжение стало невыносимым, Джисон разрядил его резким, почти болезненным смехом.       — А ты наркоман, это сразу видно, — резко сказал он, прищурив глаза и наблюдая за реакцией Сынмина. — Тебя даже здесь часто можно видеть под чем-то. Как ты умудряешься?       — Если бы я ещё добровольно это «что-то» принимал... — глаза Сынмина ожесточились, губы скривились в горькой улыбке, а его голос был полон отчаяния и злости. — Время от времени в комнату наведываются, чтобы вколоть мне какой-то неизвестный препарат. Я даже не знаю, что это за дрянь, но она вызывает зависимость. И я уже не могу без неё.       Джисон нахмурился, пытаясь понять, что именно имел в виду Сынмин. Тот, тем временем, неосознанно двинулся ближе к краю крыши, его шаги были короткими и неустойчивыми.       — По началу это было не так очевидно, — продолжал Сынмин, его голос стал тише, как будто он говорил сам с собой. — Они приходили ночью, душили меня, привязывали к кровати, трогали... Я пытался сопротивляться, но... продолжали приходить, — на время он затих, словно сам не мог поверить в то, что такое происходит при дневном свете. — Самое ужасное то, что каждый раз, когда я попадаю в кабинет директора — предлагали одно и то же: обменять своё тело на дозу, до этого специально вызывая у меня ломку.       Джисон смотрел на Сынмина с растущим беспокойством. Он видел, как тот всё ближе и ближе подходил к краю крыши, не осознавая, насколько это опасно. Внезапно, инстинкт взял верх, и Джисон быстро двинулся вперёд. Он крепко схватил Сынмина за предплечье, когда тот был уже совсем рядом с краем. Тянув его на себя с силой, он не удержал равновесие, и они оба рухнули на крышу. Сынмин тяжело дышал, его глаза были полны ужаса и отчаяния. Джисон прижал его к себе, удерживая от дальнейших движений. Внезапно тело Сынмина начало дрожать сильнее, дыхание стало прерывистым и поверхностным.       Он попытался заглушить свои страхи, но чувствовал, как они расползаются внутри, угрожая поглотить его полностью. Его глаза метались в поисках выхода, его руки дрожали, а грудь болезненно сжималась. Сынмин помнил, что не может кричать, не мог выдать их положение, но внутри него бушевал ураган. Джисон, чувствуя, как паника Сынмина накатывает на него, пытался удержать его, чтобы тот не сделал лишнего, но Сынмин вырывался, как загнанное животное, стремясь уйти от всех прикосновений, спрятаться, исчезнуть. Джисон безрезультатно умолял воздух, чтобы Минхо пришёл сюда как можно скорее. Он чувствовал себя беспомощным, понимая, что один не справится с ситуацией.       — Сынмин, пожалуйста, дыши, — умолял Джисон, его голос был наполнен тревогой, что делало хуже. Он медленно протянул руку к Сынмину, стараясь не напугать его ещё больше, но тот лишь отодвинулся, забившись в угол, как испуганный зверёк. — Сынмин, прошу тебя, дыши вместе со мной, — Джисон сел напротив него, их лица разделяли всего несколько сантиметров. Он начал медленно и глубоко дышать, надеясь, что Сынмин сможет следовать его примеру. — Вдох... и выдох. Вдох... и выдох.       Сынмин пытался сосредоточиться на дыхании Джисона, но его разум был захвачен паникой. Он закрыл глаза, пытаясь вырваться из цепких лап страха. Джисон продолжал говорить, его голос стал тихим и успокаивающим, как волны или шелест листвы.       — Вдох... и выдох. Ты сможешь, Сынмин. Ты в безопасности сейчас. Вдох... и выдох.       Постепенно, дыхание Сынмина стало синхронизироваться с дыханием Джисона. Его руки перестали дрожать так сильно, и он почувствовал, как тяжесть паники немного отступает. Он открыл глаза и увидел, как Джисон внимательно следит за ним, его взгляд был наполнен беспокойством.       — Вот так, — прошептал Джисон, не отрывая глаз от Сынмина. — Ты молодец. Вдох... и выдох.       Он сидел на холодном полу, обхватив руками колени и прижавшись лбом к ним, пытаясь успокоить бесконтрольную дрожь. В один момент дверь скрипнула, Сынмин испуганно поднял голову, боясь, что это может быть кто-то из сотрудников, но, к его удивлению, вошёл Минхо. Их взгляды встретились на мгновение, и Сынмин почувствовал, как его сердце начало биться чуть медленнее, как будто он увидел спасательный круг в бушующем море своих эмоций.       Минхо, не теряя ни секунды, подошёл к Сынмину и присел перед ним на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с его глазами. В его движениях было что-то успокаивающее, что-то, что сразу говорило: «Я здесь, я помогу тебе». Минхо медленно протянул руку, но не стал трогать Сынмина, давая ему понять, что не собирается вторгаться в его личное пространство без разрешения. Глаза Минхо мягко и быстро скользнули по его шее, проверяя, нет ли там следов от ногтей. Это движение было таким естественным и заботливым, что Сынмин на мгновение перестал дрожать, удивлённый, насколько тонко Минхо улавливает его состояние.       Казалось, что Минхо мог полностью понять Сынмина.       — Ещё один травмированный ребёнок... Сынмин, всё хорошо, сейчас ты в безопасности, — голос Минхо прозвучал тихо, но уверенно, как будто он уже не раз оказывался в подобных ситуациях и знал, что делать. В его словах не было ни капли принуждения или давления, только мягкая уверенность и поддержка.       Сынмин медленно поднял голову, его глаза были полны страха и растерянности, но в них также проблескивало доверие. Он не мог поверить, что Минхо, с которым он никогда не был особенно близок, так тонко и понимающе отреагировал на его состояние. Минхо чуть придвинулся ближе, стараясь не пугать его резкими движениями, и тихо продолжал говорить, его голос словно мягкая волна, обволакивающая и успокаивающая:       — Ты не один, Сынмин. Мы рядом. Дыши глубже, всё пройдет.       Сынмин, следуя его словам, попытался сделать глубокий вдох. Его дыхание постепенно начало выравниваться, а дрожь в теле утихать. В присутствии Минхо он ощущал, как тьма, заполнившая его сознание, начинает рассеиваться. Этот момент, наполненный тихой заботой и пониманием, стал для него якорем в бушующем шторме эмоций. Минхо продолжал сидеть рядом, его присутствие было подобно тёплому одеялу, укрывающему от холода и страха. И хотя они никогда не были близки, в этот момент казалось, что между ними возникла невидимая, но прочная связь, основанная на взаимном понимании и поддержке.       Сынмин, всё ещё дрожащий, почувствовал, как Минхо осторожно поднимает его лицо своими тёплым ладонями. Прикосновение было мягким, но уверенным, и Сынмин невольно посмотрел ему прямо в глаза. Внимательный и пронизывающий взгляд Минхо словно пытался проникнуть в саму суть его проблемы.       — Лучше? — спросил Минхо тихо, не отрывая взгляда.       Он кивнул, хотя его сердце продолжало отбивать в груди быстрые ритмы. В это время Джисон, сидящий рядом, не удержался и с лёгкой насмешкой сказал:       — Не пугай его своим страшным взглядом после всего этого.       Минхо, хоть и чуть смутился от замечания, не отвёл взгляд от Сынмина. Вместо этого он медленно и осторожно взял его за плечи, создавая вокруг него защитное тепло, внимательно следя за реакцией на прикосновения.       — Можем тебя обнять? Это может помочь тебе почувствовать себя в безопасности, да и просто согреться.       Сынмин, все ещё дрожа, кивнул, давая понять, что это действительно могло бы помочь. Минхо и Джисон осторожно приблизились и обняли его. Минхо обнял его с одной стороны, а Джисон — с другой, создавая ощущение защищённости и покоя.       В момент, когда Сынмин оказался в их объятиях, его мысли внезапно вернулись к воспоминаниям о ночёвках в доме Чана. Он вспомнил, как Феликс держал его в тёплых, уютных объятиях, всегда зная, как именно его нужно было обнять, чтобы принести утешение и не потревожить раны о существовании которых он знал или подозревал. Эти объятия были источником тепла и безопасности, и их отсутствие оставило глубокую рану на его сердце. Сынмин вспомнил, как Чан, Чанбин, и Феликс крепко обнимали его, когда он чувствовал себя особенно уязвимым.       Эти моменты были полны искреннего сочувствия и поддержки, и они были настолько необходимы для него. Однако с течением времени эти объятия стали редкостью, потому что он изменился в худшую сторону. Его страх и тревога постепенно усиливались, и тёплые воспоминания стали только напоминанием о том, что было навсегда утеряно.       Джисон, почувствовав, что Сынмин всхлипывает, сразу отстранился, беспокойно оглядывая его. Он заметил, как напряжение на лице Сынмина постепенно ослабло, но его собственная реакция была полной растерянности. Словно инстинктивно, Джисон потянулся, чтобы вытереть слёзы со щёк Сынмина, которые, как ему казалось, должны были быть там. Но, когда Джисон аккуратно прикоснулся к щекам Сынмина, он не обнаружил ни одной слезинки. Щёки были сухими, и Джисон замер, удивленный этим открытием.       — Ты не плачешь? — с удивлением спросил Джисон, его голос был мягким и нёс несомненное беспокойство.       Сынмин, не открывая глаз, только вздохнул глубже. Он знал, почему слёзы не текут, но не мог объяснить это Джисону. Внутренние переживания и эмоции были сильнее внешних проявлений, и Сынмин предпочёл не объяснять, почему его лицо оставалось сухим. Джисон всё ещё держал руки у щёк Сынмина, не зная, как реагировать на отсутствие слёз. Он мягко убрал руки, смотря на Сынмина с заботой и некоторым замешательством.       — Сынмин, если хочешь плакать — плачь, — сказал Джисон, пытаясь показать поддержку и понимание, несмотря на свою растерянность. — От эмоций нужно вовремя избавляться. Особенно в этом месте.       Сынмин не ответил, сосредоточившись на том, чтобы сохранить это чувство безопасности, которое Минхо и Джисон пытались создать. В его мире внутреннего штормового моря слёзы были далеко не самым важным, и он предпочитал позволить этому моменту поддержки быть тем, что поможет ему справиться.

***

      — Это был конец августа…       Феликс стоял на коленях перед Сынмином, его плечи дрожали от глубоких рыданий, сотрясающих его тело. Слёзы текли нескончаемым потоком, оставляя влажные дорожки на щеках и капая на пол. Его руки, судорожно цеплявшиеся за край Сынминовой футболки, дрожали. Он был полностью поглощён своим отчаянием, не в силах взять себя в руки.       Сынмин же сидел на краю кровати, его лицо было бледным, а глаза широко раскрытыми от ужаса и чувства вины. Он видел, как Феликс в отчаянии смотрел на него, словно видя в нём причину всех своих страданий. Его собственные глаза были на грани слёз, но он сдерживался, понимая, что сейчас должен быть сильным ради друга. Когда Сынмин, во время переодевания, понял, что его свежие порезы открылись взору Феликса, он почувствовал, как что-то внутри него надломилось. Его секрет, его боль стали причиной чужих страданий, и это было невыносимо.       — Пожалуйста, Ликси, перестань, — умолял он, голос дрожал. Его слова были полны отчаяния и сожаления, но они не могли пробиться сквозь стену боли, окружившую Феликса. — Я обещаю, я больше не буду. Я исправлюсь, стану нормальным, только перестань плакать...       Сынмин опустился к нему на пол и обхватил Феликса двумя руками, прижимая его к себе. Он чувствовал, как дрожит тело друга, как его рыдания отражаются эхом в комнате. Каждый вздох, каждый всхлип резал сердце Сынмина на части. Он гладил Феликса по спине, пытаясь успокоить его, но понимал, что его усилия бесполезны. Сынмин ненавидел себя в такие моменты. Каждый раз, когда кто-то плакал из-за него, он ощущал это как личную катастрофу. Он всегда считал, что причина чужих слёз — это он, его слабость, его неспособность справиться с собственными демонами. Но видеть Феликса в таком состоянии было невыносимо. Это было хуже всего, это разрушало его изнутри.       — Ликси, — шептал он, голос его был едва слышен. Он продолжал гладить друга по спине, его руки двигались медленно и осторожно, словно он боялся навредить ещё больше. — Прости меня, пожалуйста. Прости за то, что я сделал. Я больше не буду, я обещаю. Только не плачь...       Но слёзы Феликса продолжали течь, и сердце Сынмина сжималось от бессилия. Он знал, что единственный способ прекратить эту боль — это изменить себя, но страх и отчаяние были сильнее его решимости. Он ненавидел себя за то, что не мог быть сильнее, за то, что его боль становилась болью тех, кого он любил. В его объятиях Феликс продолжал плакать, и Сынмин чувствовал, как его собственные слёзы начинают просачиваться через барьер, который он старательно возводил вокруг своего сердца.       Комната была наполнена звуками рыданий и тихими умоляющими словами. Время словно остановилось, и каждый миг тянулся бесконечно. Сынмин чувствовал, как его душа разрывается на части. Он был готов на всё, чтобы остановить слёзы Феликса, но понимал, что его обещания могут быть пустыми, что его сил может не хватить, чтобы справиться с собственной болью. Однако он не мог позволить себе думать об этом сейчас. Все его мысли были сосредоточены на друге, на его страданиях и на том, как их прекратить.       Сынмин дрожащими руками взял лицо Феликса в ладони, его большие пальцы осторожно стирали слёзы с мокрых щёк друга. Глаза Феликса были красными и опухшими, в них плескались боль и отчаяние, которые разрывали сердце Сынмина. Ему самому было трудно сдержаться, чтобы не расплакаться, видя, как его родственная душа страдает.       — Пожалуйста, Ликси, — шептал он, его голос прерывался, едва слышный в комнате, наполненной звуками рыданий. — Пожалуйста, не плачь. Я не могу видеть тебя таким, это убивает меня.       Он наклонился ближе, их лбы соприкоснулись, и Сынмин почувствовал тепло кожи Феликса, его дыхание, сбивчивое и горячее. Сынмин знал, что должен быть сильным, но он чувствовал, как на грани находится сам. Его собственные слёзы грозили прорваться наружу, но он сдерживал их, понимая, что сейчас не может позволить себе слабость.       — Я прошу тебя, перестань плакать, — умолял он снова, его голос был наполнен таким отчаянием, что было невозможно не почувствовать всю его боль. Он чуть наклонился вперёд и нежно поцеловал Феликса, его губы касались чужих солёных губ. Это был поцелуй, полный отчаяния и надежды, словно Сынмин пытался забрать себе всю боль своего друга через этот поцелуй.       Феликс, сначала растерянный, почувствовал, как в нём вспыхивает что-то новое. Он ответил на поцелуй, его руки схватились за одежду Сынмина, цепляясь за футболку как утопающий за спасательный круг. Он ощущал, как их близость даёт ему силу, как тепло Сынмина проникает в его собственное сердце, смягчая боль и отчаяние.       Сынмин продолжал целовать его, каждое прикосновение губ было полным мольбы и желания помочь. Он целовал его губы, щёки, лоб, возвращаясь снова и снова, словно пытался убедить Феликса, что всё будет хорошо. Его слёзы, наконец, прорвались, и они смешивались со слезами Феликса, создавая единое целое.       — Пожалуйста, Феликс, — шептал он между глубокими поцелуями, его голос был почти неразличим. — Я не могу видеть тебя таким. Я сделаю всё, чтобы ты не страдал, только перестань плакать. Я люблю тебя, и это всё, что имеет значение.       Феликс прижался к Сынмину ещё крепче, его дыхание, сбивчивое и хриплое, стало чуть более ровным, но слёзы всё ещё не прекращались. Он чувствовал, как губы Сынмина скользят по его щеке, словно собирая остатки слёз, и в каждом этом прикосновении было столько тепла, что Феликс не мог удержаться от того, чтобы не утонуть в этом чувстве. Сынмин, ощущая, как Феликс отвечает на его поцелуи, был на грани. Его сердце колотилось, и каждое движение Феликса отзывалось в нём с новой силой. Он не мог позволить себе потерять контроль, не сейчас, когда его друг нуждался в нём больше всего. Но с каждым мгновением, когда их тела сближались, когда он ощущал тепло дыхания Феликса на своей коже, сдерживать свои эмоции становилось всё труднее.       — Ликси... — шептал он, его голос был глубоким. Он снова коснулся губ Феликса, на этот раз глубже, настойчивее, словно через этот поцелуй он пытался передать всё своё желание защитить, утешить, избавить его от всего этого ужаса.       Сынмин целовал его с отчаянной нежностью, каждый поцелуй был словно молитва, мольба о том, чтобы тот нашёл покой в его объятиях. И Феликс отвечал ему, его руки крепче сжимали ткань футболки Сынмина, словно он держался за него, как за единственное, что оставалось ему в этом мире. В его сердце смешивались разные чувства — благодарность, любовь, страх и отчаяние. Но вместе с этим, в каждом прикосновении Сынмина, он чувствовал себя более живым, более нужным, как будто его чувства наконец-то были услышаны и приняты. Сынмин отстранился на мгновение, их лбы всё ещё соприкасались, дыхание сливалось воедино. Он заглянул в глаза Феликса, их заплаканные взгляды встретились, и в этом безмолвном обмене была вся истина их чувств. В глазах Сынмина Феликс увидел не только отрешённость, как это было раньше, но и глубокую, безмерную любовь, и это заставило его сердце сжаться ещё сильнее.       — Прости меня, — прошептал Сынмин, его голос был тихим, полным сожаления. — Я не хотел тебя расстраивать...       Он снова поцеловал Феликса, на этот раз мягче, нежнее, позволяя этим прикосновениям обволакивать их обоих. Феликс чувствовал, как поцелуи Сынмина уносят остатки его страха и боли, заполняя их теплом и светом. Он отвечал на каждый поцелуй, чувствуя, как его собственные чувства усиливаются с каждым моментом. Они продолжали обниматься, прижимаясь друг к другу, словно стремясь стать единым целым, разделяя не только боль, но и все тяготы, которые выпали на их долю. В этой тишине, наполненной лишь их дыханием и тихими всхлипами, Феликс наконец-то нашёл покой. Это было мгновение, когда все раны, видимые и невидимые, начали постепенно заживать под мягким светом их заботы друг о друге.       Ночью, когда тьма окутала их комнату в доме Чана, словно плотное одеяло, скрывая их от внешнего мира, они лежали вместе на кровати, их тела соприкасались, кожа к коже, каждый вдох синхронизирован в едином ритме. Воздух был пропитан сладковатым ароматом амфетамина, и их разум медленно, но верно, погружался в искусственный экстаз. Тепло распространялось по венам, проникая в каждую клеточку их тел, и волна за волной наркотик накрывал их, усиливая ощущения, притупляя чувства, делая всё вокруг ярче, острее.       Феликс чувствовал, как мир вокруг него меняется, становится более живым, более насыщенным. Его пальцы нервно скользили по простыням, ощущая каждую складку, каждый шов, как будто это были новые, невиданные ранее текстуры. Сердце билось быстрее, чем обычно, казалось, что всё тело вибрирует от избыточной энергии, требуя выхода. В голове было странное сочетание спокойствия и возбуждения, как будто в нём боролись два противоположных чувства, каждое из которых стремилось захватить контроль. Сынмин лежал рядом, его глаза были устремлены в потолок, пустой взгляд отражал странное смешение чувств. Он чувствовал себя на пике мира, в каком-то странном, нереальном спокойствии, где нет места для боли, страха или угрызений совести. Наркотик обволакивал его сознание, отрывая от реальности, создавая иллюзию безопасности и безмятежности.       — Минни, — вдруг прошептал Феликс, его голос был тихим, как будто он боялся нарушить это магическое спокойствие. — У тебя есть ещё немного?       Сынмин не сразу понял, о чём спрашивает друг. Он медленно повернул голову, взглянув на Феликса. В его глазах было что-то новое — смесь жадности и ожидания, желание, которое рвалось наружу. Феликс не был опытным наркоманом, но Сынмин не задумался об этом ни на секунду. Он без лишних мыслей полез в карман джинсов и достал маленький пакетик с остатками порошка. С лёгким движением руки он передал его Феликсу, даже не посмотрев на него. Сынмин снова устремил взгляд в потолок, позволяя своим мыслям рассеяться в этом бескрайнем пространстве. Мир сужался до маленького квадрата, где были только он и тишина. Он не заметил, как Феликс начал осторожно раскладывать порошок на экране своего телефона, как его руки дрожали от волнения и предвкушения.       Феликс был новичком, он не знал всех тонкостей, не понимал, сколько нужно, чтобы поймать тот же кайф, который они испытали несколько дней назад. Его движения были резкими, неуверенными, но желание было сильнее страха. Он сделал линию и, не думая о последствиях, резко вдохнул порошок. Сначала ему показалось, что всё идёт как надо. Лёгкое покалывание, приятная волна тепла. Но уже через несколько секунд его сердце начало биться слишком быстро, слишком сильно, как будто оно пыталось вырваться из груди.       Сынмин был погружён в свои мысли, отрешённый от всего происходящего вокруг, пока не услышал странный звук — хриплый, прерывистый, словно кто-то задыхался. Он повернул голову, и в его сознании сразу включилась тревога. Феликс сидел на кровати, его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, а глаза расширились от ужаса. Его руки сжимали простыню, словно он пытался удержаться за что-то в этом мире.       — Ликси! — крикнул Сынмин, и его голос разорвал тишину комнаты.       Он рванулся к другу, хватая его за плечи, пытаясь встряхнуть, привести в чувство. Но Феликс не реагировал. Его дыхание становилось всё более прерывистым, поверхностным, пока он не начал хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Сынмин почувствовал, как паника захлёстывает его с головой. Он не знал, что делать, руки тряслись, и слёзы стекали по щекам, замывая все его мысли. Он пытался как-то помочь, но понимал, что не справляется, что время уходит, а Феликс с каждой секундой угасает у него на глазах. Его разум, обмрачённый наркотиком, ещё больше усугублял ситуацию, заставляя паниковать сильнее.       В этот момент дверь в комнату резко распахнулась, и внутрь ворвались Банчан и Чанбин, настороженные странными звуками после продолжительной тишины. Они застали Сынмина, склонившегося над Феликсом, его лицо было искажено ужасом, а руки всё ещё судорожно сжимали друга, который уже почти не дышал. Чан мгновенно оценил ситуацию, его взгляд стал холодным и решительным.       — Быстро, вызывай скорую! — крикнул он Чанбину, который тут же вытащил телефон и начал набирать номер.       Банчан подбежал к кровати, оттесняя Сынмина в сторону, его руки быстро и уверенно начали действовать, пытаясь спасти Феликса. Сынмин упал на пол, его тело дрожало, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он не мог поверить, что это происходит. Всё, что он хотел, это успокоить Феликса, сделать так, чтобы ему стало легче, но вместо этого он почти убил его. Паника, отчаяние и ужас смешались в один кошмар, который, казалось, никогда не закончится.       Как только скорая помощь увезла Феликса, к которому Чан присоединился без раздумий, тишина заполнила дом, словно вязкий туман, поглотивший все звуки и чувства. Сынмин стоял посреди комнаты, ощущая, как мир вокруг него медленно рушится. Его сердце, только что охваченное ужасом и паникой, теперь начало наполняться холодной пустотой. Он смотрел на дверь, за которой исчезли Феликс и Банчан, и в голове билась только одна мысль: «Это моя вина». Чанбин, оставшийся в комнате с Сынмином, подошёл ближе, его лицо было сосредоточенным, но в глазах читалось беспокойство. Он пытался найти нужные слова, которые могли бы хоть немного смягчить удар, но в душе он чувствовал нарастающий гнев и разочарование.       — Сынмин, — начал Чанбин, стараясь говорить как можно мягче, — мы должны поговорить. Это не может продолжаться дальше.       Сынмин, ещё погружённый в свои мысли, поднял глаза на Чанбина, но не ответил. Внутри него разгоралось нечто большее, чем просто отчаяние, нечто, что он не мог выразить словами. Он чувствовал себя загнанным в угол, словно животное, которому некуда бежать.       — Мы все видели, что с тобой что-то происходит, но ты не позволял нам приблизиться, — продолжал Чанбин, стараясь не терять спокойствия. — И это зашло слишком далеко. Это не только твоя жизнь, Сынмин. Ты втягиваешь других, невиновных людей, как Феликса. И никто из нас не хочет иметь что-то общее с наркоманом, который пытается подсадить на эту дрянь нашего друга.       Эти слова, едва сорвавшись с губ Чанбина, резанули Сынмина, как острый нож, прямо по сердцу. Он замер на месте, его глаза потемнели от переполнявшей его ненависти, но не к Чанбину, не к ситуации, а к самому себе.        — Ты назвал меня наркоманом? — голос Сынмина, дрожащий от сдерживаемого гнева, пронзал, словно лезвие, но за холодной резкостью в нём угадывалась кромка отчаяния. — Ты и правда думаешь, что я ради забавы, по собственному желанию, втянул в это Ликса? Он просил, умолял, а я отказывал, но ты ведь знаешь его — он своего добивается... всегда... Ты хоть представляешь, каково это — каждый день смотреть на него и знать, что его зависимость на моей совести?       С каждым словом голос его становился всё громче, колючей, почти сорванной нитью, но Сынмин не мог остановиться — не смог бы, даже если бы захотел.       — Вы все... ты, Чан, Феликс... вы всегда видели во мне пустую оболочку, бесчувственную, холодную, как лёд. Ни один из вас даже не попытался взглянуть глубже, не спросил, почему я сделал это, почему выбрал этот путь. Никто и не хотел знать, что внутри меня давно всё истлело... Я ведь и сам этого не хотел, чёрт побери! — он сжал зубы, от боли, которая раздирала изнутри, как зверь, держащий когти в его сердце. — Но однажды я просто сдался, просто сломался — потому что понял: вам наплевать. Всем вам...       Его голос дрогнул, в глазах стали собираться слёзы, но он не пытался их сдержать. Его разбитое сердце в тот момент кричало — и в этом крике были годы боли, скрытой за стенами безразличия.       — Вы ведь не видели, как я... каждый день... ждал. Надеялся, что кто-то увидит, как я медленно умираю, что хоть кто-то заметит... спросит, что со мной. Я бы не смог сам рассказать вам, не смог бы признаться, что просыпался каждый день и думал: «пусть это всё закончится». Мечтал, чтобы однажды всё было так же, как с Ликси сегодня... только чтобы рядом не было никого, кто смог бы меня вытащить оттуда. Понимаешь? — он содрогнулся, срываясь на крик. — Я хочу, чтобы это всё просто закончилось, чтобы я больше не чувствовал этой ненависти... к себе, к жизни, ко всему этому! Я, блять, ненавижу это!       Его голос сломался окончательно, тишина обрушилась, заполнив комнату тяжестью невысказанных слов и обнажённой боли. Стены, казалось, впитали в себя этот крик, цепляясь за него, словно напоминание о том, как глубоко разрушен человек, стоящий здесь, разбитый и истощённый. Сынмин не мог оставаться здесь больше ни секунды — всё, чего он сейчас хотел, это уйти, сбежать, исчезнуть, подальше от людей, от самого себя, от этого стыда и бесконечной, грызущей вины. Он шагнул к двери, чтобы уйти, чтобы погасить эту бурю внутри себя одиночеством. Но, сделав шаг, почувствовал, как его резко удержали за руку.       — Подожди, — раздался голос Чанбина, тихий, но полный решимости и непреклонного сочувствия. Чанбин потянул его к себе, и Сынмин, потерявшись на мгновение, не успел сопротивляться. Ещё миг — и он оказался прижат к крепкому плечу друга, ощущая, как напряжение, державшее его так долго, рушится под тяжестью тепла и силы этого объятия.       Сынмин замер, ошеломлённый, как будто его обнажённые, натянутые нервы больше не выдерживали. И в тот момент, когда его маска разлетелась вдребезги, слёзы хлынули, безудержные и долгожданные. Его тело содрогалось от рыданий, которые столько времени были заперты глубоко внутри. Он уткнулся лицом в плечо Чанбина, закрывая глаза, погружаясь в тот уязвимый миг, где боль находила выход.       Чанбин просто стоял рядом, крепко обнимая его, ни слова, ни укора, ни попытки успокоить. Он лишь держал Сынмина, словно давая ему то молчаливое разрешение выплеснуть всё, что разъедало его изнутри, всю ту боль, которую никто до этого момента не замечал. Он был рядом, как тихая опора в этом штормах, позволяя Сынмину, наконец, почувствовать, что он по-настоящему не один.       Сынмин чувствовал, как последние рыдания затихают, словно волны, отступающие от берега. Он почувствовал как дрожит тело, а сознание медленно возвращалось в реальность. Воспоминания, которые так ярко терзали его несколько минут назад, отступали, оставляя лишь лёгкий, но всё ещё ощутимый след боли. Дрожь медленно отступала, и Сынмин почувствовал, как облако воспоминаний, терзавших его разум, начало рассеиваться, оставляя после себя чувство истощения.       Он быстро осмотрелся, осознавая, где находится. Холодный ветер едва ощутимо касался его кожи, и он снова почувствовал гладкую поверхность бетонной крыши под собой. Небо над ним было густо-чёрным, усыпанным звёздами, словно это были те воспоминания. Сынмин был на крыше реабилитационного центра, куда они теперь часто приходили, чтобы сбежать от всего и немного раскрыться без лишних глаз и ушей. Напротив сидели Минхо и Джисон, их взгляды были устремлены на него с ожиданием, но и с тем пониманием, которое могло быть лишь между близкими друзьями. Минхо, как всегда спокойный и собранный, с мягким выражением на лице, а Джисон, более эмоциональный, но сейчас сдержанный, слегка нахмурился, когда Сынмин вдруг прервал свой рассказ.       Сынмин медленно выдохнул, чувствуя, как тяжесть откровений давит на его грудь. Ему было тяжело продолжать говорить, но он понимал, что друзья заслуживают услышать правду, даже если она заставляла его снова и снова переживать боль.       — Я так и не смог найти в себе силы, чтобы навестить Феликса в больнице, — тихо сказал Сынмин, его голос звучал глухо, словно где-то вдалеке. — Я... я чувствовал такую глубокую вину перед ним. Я больше не мог взглянуть ему в глаза, зная, что это я довёл его до этого.       Он замолчал, на мгновение задумавшись, а затем продолжил:       — Но, несмотря на это, тогда он смог избавиться от зависимости. А я... я больше не мог смотреть в глаза своим друзьям, особенно Чанбину перед которым потерял весь самоконтроль. Каждый раз, когда я пытался заговорить с ним, меня захлёстывало чувство стыда и вины. Чан вообще почти перестал обращать на меня внимание, и, знаете, я считаю, что это справедливо. Мы всё ещё были в одной компании, и нам приходилось общаться, чтобы не испортить отношения с остальными, но...       Сынмин остановился, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он не хотел продолжать, но знал, что должен закончить свою мысль, если он действительно отныне хочет быть искренним.       — Я просто чувствую, что всё это заслужено. Я заслуживал их презрения, их безразличия, потому что я подвёл всех, особенно Феликса и его чувства на которые у меня не нашлось нужного ему ответа.       Когда он закончил говорить, Джисон нахмурился сильнее, его глаза стали более серьёзными. Он молчал какое-то время, обдумывая слова Сынмина, прежде чем нарушить тишину:       — Если бы я был на их месте, я бы ни за что не смог бросить друга, даже если он наркоман, — начал он, в его голосе звучало тихое возмущение. — Такое уже было в моей жизни и я могу смело сказать, что всегда есть свои корни, причины, почему кто-то падает в такую бездну. Они должны были поддержать тебя, пока не стало поздно, помочь тебе, вместо того чтобы отворачиваться.       Эти слова проникли глубоко в сердце Сынмина, и он не смог сдержать слабую улыбку благодарности.       — Спасибо, Джисон, — тихо ответил Сынмин, чувствуя, как тепло от поддержки друга слегка согревает его замёрзшую душу. Но в то же время он понимал, что уже исчерпал свой лимит откровений на этот вечер. — Но я сам отрёкся от них и их помощи, когда мне был предоставлен такой шанс.       — В любом случае, тебе может показаться, что ты не должен был делиться этой частью своей истории, — Минхо вдруг разрушил тишину своим мягким голосом, кончиками пальцев дотрагиваясь к колену Сынмина. — И в любом случае, мы не собираемся от тебя отказываться, неважно, что было в прошлом. Это часть тебя, но это не весь ты.       — Думаю, на сегодня хватит откровения... — смущённо проговорил Сынмин, поджимая колени к себе, пресекая прикосновения к своему грязному телу.       Он встал, бросив взгляд на друзей, которые, казалось, ещё сильнее нахмурились, обеспокоенные его уходом. Он видел в их глазах желание сказать что-то ещё, предложить помощь или поддержку, но он знал, что сейчас ему нужно уйти, чтобы переварить всё это. Слегка кивнув им на прощание, Сынмин медленно направился к выходу с крыши. Ощущение, что их взгляды неотступно следят за каждым его шагом, не покидало его. Внутри него всё ещё бушевали эмоции, но сейчас он чувствовал себя немного легче, зная, что кто-то рядом всё ещё готов принять его таким, какой он есть.       Он уже почти дошёл до двери, когда позади себя услышал настойчивый голос Джисона:       — Но что было потом? — не унимался он, в его тоне звучало отчаяние, как будто ему нужно было знать всё до конца, чтобы понять, что случилось с их другом. — Сынмин-а!       Сынмин замер на месте, его рука зависла в воздухе, не дотягиваясь до двери. В голове пронеслись образы того, что было «потом» — образы, которые он пытался забыть, похоронить глубоко внутри себя, но которые вновь оживали, как только кто-то касался этой болезненной темы. Он медленно обернулся, их взгляды встретились. Джисон смотрел на него, не скрывая своей тревоги, а Минхо молча ждал, понимая, что этот вопрос, возможно, слишком личный, но не вмешивался. Сынмин колебался. Этой ночью ему не хотелось снова ворошить прошлое, которое успело нанести ему слишком много ран. Но он также знал, что люди вокруг него заслуживают правды, даже если она будет тяжёлой.       Некоторое время Сынмин стоял в молчании, его взгляд медленно опускался к земле, словно он искал ответы там, в глубине своих мыслей. Внутри него боролись чувства — желание уйти и желание, наконец, открыть всю правду.       И затем, после долгой паузы, он тихо, но ясно произнёс:       — Потом? — его голос звучал почти безжизненно, словно он говорил не о себе, а о ком-то другом, далёком и чужом. — Потом я подсел на иглу.       Слова, произнесённые почти шёпотом, ударили как молния в тишине ночи. Сынмин едва успел заметить, как Джисон в шоке распахнул глаза, а выражение Минхо стало ещё более серьёзным, даже мрачным. Но Сынмин не ждал реакции. Он знал, что больше не может выносить этот разговор. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. Сынмин отвернулся и, не говоря больше ни слова, быстро открыл дверь и шагнул внутрь здания, чувствуя, как вес его слов повис над крышей, оставив за собой тягостное молчание.       Спустившись на нужный этаж, Сынмин медленно открыл дверь комнаты, стараясь не издать ни звука. Тишина внутри была почти осязаемой, как будто воздух пропитался покоем ночи. Он осторожно вошёл, прикрыв за собой дверь, и остановился на мгновение, прислушиваясь к ровному дыханию Чонина, который уже спокойно спал в своей кровати. Сынмин тихо подошёл к своей кровати, не желая разбудить своего соседа. Он сел на край постели, чувствуя, как усталость охватывает его. Но эта усталость была не только физической; внутри него снова поднималось что-то тяжёлое, липкое, что-то, что он знал слишком хорошо.       Лёжа на спине, Сынмин уставился в потолок, чувствуя, как его мысли медленно, но верно, погружаются в глубокое болото созданного из чувства вины. Это ощущение было похоже на невидимого паука, который осторожно и неумолимо плёл вокруг него свою паутину. Вина обволакивала его со всех сторон, словно холодные нити, сковывающие его движения и мысли. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали образы того, что он сказал и что сделал. Эти образы казались живыми, как будто они наблюдали за ним, не давая покоя. Он чувствовал себя, как маленькое, беспомощное насекомое, запутавшееся в этих вязких нитях, а вина — этот паук — медленно, но безжалостно приближалась к нему, готовая поглотить его целиком.       Сынмин стиснул зубы, стараясь успокоиться, но ощущение не отпускало. Оно пронизывало каждую клеточку его тела, затягивая всё сильнее. Он знал, что ему будет трудно заснуть этой ночью, что эти мысли и чувства будут преследовать его, как это было уже бесчисленное количество раз до этого. Он тихо вздохнул и перевернулся на бок, стараясь не думать, но тем самым только сильнее увязая в паутине. В этом бессильном состоянии, окружённый виной и тьмой, Сынмин лежал, чувствуя, как время замедляется, а паук медленно ползёт по своим нитям всё ближе и ближе, когда вдруг, сквозь этот внутренний шум, до него донёсся едва уловимый скрип двери. Он замер, как будто вся его сущность напряглась до предела, мускулы натянулись, словно струны, готовые вот-вот лопнуть. Страх вспыхнул внутри него мгновенно, пронзая тело ледяной иглой.       В голове, словно заклинившая пластинка, начало неумолимо повторяться: «Они приходили вчера. Они приходили вчера. Они приходили вчера...»       Сынмин знал, что должно было произойти дальше. Сердце бешено стучало в груди, а дыхание стало прерывистым, почти болезненным. Он чувствовал, как нечто тёмное и тяжёлое, подобно грозовой туче, нависло над ним, поглощая всё окружающее пространство. В голове заглушался каждый разумный мыслительный процесс, оставляя только первобытный страх и ужас. Он даже не пытался сопротивляться, когда почувствовал, как холодная игла коснулась его кожи в том же месте, где уже не раз оставляла свои следы. Это было неизбежно, и Сынмин слишком устал, чтобы бороться, слишком разбит и сломлен.       Тихий всхлип вырвался из его груди, и он зажмурился, желая исчезнуть, раствориться в темноте. Его тело сжалось, словно пытаясь защитить себя от неотвратимого, но это было бесполезно. Каждая мышца, каждая клеточка его тела была охвачена страхом и безысходностью. Он знал, что сопротивление ничего не изменит, что эта ночь будет такой же, как и предыдущие, что боль и чувство потери будут следовать за ним, как неотступные тени.       Сынмин снова всхлипнул, чувствуя, как слабое тепло слёз катится по его щекам. Его сознание постепенно начало угасать, а в голове всё ещё звучало это глухое эхо: «Они приходили вчера... Они приходили вчера... Они...»

***

      Утром Сынмин лежал под одеялом, укрываясь от мира, который казался ему бесконечно далёким. Он намеренно пропустил завтрак, решив остаться в постели, где единственное утешение находилось в темноте, обволакивающей его со всех сторон. Укрытие из плотной ткани казалось ему единственным местом, где он мог спрятаться от реальности, которая с каждым днём становилась всё невыносимее.       Смутно он помнит, что перед тем как уйти, Чонин в какой-то момент забеспокоился из-за продолжительного молчания и неподвижности Сынмина. Он тихо подошёл к кровати друга и, осторожно потянув за его руку, вытянул её из-под одеяла, чтобы убедиться, что у него есть пульс. Почувствовав под пальцами слабый, но стабильный ритм, Чонин с облегчением выдохнул и смог позволить себе выйти из их комнаты, предоставляя Сынмину необходимое ему одиночество.       Сынмин лежал, не двигаясь, делая всё возможное, чтобы не выдать своё присутствие, будто бы если он останется незамеченным, весь этот кошмар перестанет быть реальным. Но мысли не оставляли его в покое. Каждая секунда, проведённая в постели, напоминала ему о тех ночах, о тех событиях, которые он хотел бы забыть. Внезапно он услышал, как дверь в их комнату тихо открылась. Сынмин замер, его сердце начало учащённо биться. Он чувствовал, как его тело напряглось под одеялом, а дыхание стало поверхностным и прерывистым. В комнате раздался голос, и он сразу узнал его — этот холодный, пронзительный голос принадлежал той самой женщине, сотруднице центра, которая стала для него настоящим ночным кошмаром.       — Сынмин, у тебя посетитель, — её слова звучали спокойно, даже безразлично, но для Сынмина они стали громом среди тишины. — Будь готов выйти через пятнадцать минут.       Он почувствовал, как дыхание перехватило, и его тело словно окаменело. В голове начала кружиться одна мысль: кто мог прийти к нему? Этот визит казался ему чем-то нереальным, пугающим. У него не было никаких предположений, кто мог бы явиться сюда, чтобы его навестить. Он медленно приоткрыл глаза, стараясь унять охвативший его страх. Его разум лихорадочно искал ответ, но каждый возможный вариант только усиливал тревогу. Почему сейчас? Почему именно к нему? Почему после всего, что произошло, кто-то решил навестить его?       Почему?       Почему?       Почему?