Нормально быть ненормальным

      Немного оправившись от шока, Сынмин медленно поднялся с корточек на дрожащих ногах. Каждый шаг давался ему с трудом, как будто его ноги погружались в вязкий, тяжёлый ил. Он направился в комнату, стараясь сохранить хоть какое-то чувство контроля над собой. Шаги были неуверенными, но каждый из них был для него актом воли и сопротивления.       Когда он вошёл, Чонин встретил его привычным безразличием, но Сынмин заметил, как тот внимательно изучает его взглядом. Чонин будто анализировал каждое движение, выражение его лица, ища скрытые сигналы. Сынмин почувствовал, как этот взгляд пронизывает его, вызывая желание спрятаться, скрыться от фантомных рук, которые всё ещё, казалось, касались его тела. Не выдержав этого анализа, Сынмин направился к ванной комнате. Войдя внутрь, он быстро закрыл дверь на защёлку, желая хотя бы на мгновение почувствовать себя в безопасности. Он включил воду в душе для успокаивающего шума на фоне и подошёл к зеркалу, глядя на своё отражение. Перед ним стоял разбитый и сломленный человек. Его лицо было бледнее, чем обычно, а глаза полны отчаяния и боли. Внутри всё сжималось, и он почувствовал спазм в животе. Голова закружилась от нахлынувших воспоминаний, и он едва успел склониться над унитазом, прежде чем его вырвало. Желчь смешалась с водой, которую он пил сегодня.       Почистив зубы выданной зубной щёткой, Сынмин медленно снял с себя одежду. Каждый элемент одежды, падающий на пол, казался ему новым возвращением в тот кабинет с железной дверью, к отвратительным прикосновениям. Он чувствовал, как его кожа снова покрывается мурашками, как будто холодные руки психолога снова касаются его тела. Сынмин шагнул под горячий душ. Вода обрушилась на него, горячие потоки стекали по его коже, смывая всю грязь. Он стоял под душем, чувствуя, как горячая вода проникает в каждую пору, стараясь унять ту боль и унижение, которые он пережил. Его мысли снова и снова возвращались к мигающей красной лампочке. Вода, текущая по его телу, смывала физическую грязь, но душевные раны оставались открытыми. Он стоял под душем, держа сломанную руку чуть поодаль, стараясь не двигать ею слишком сильно, чтобы вода не попала на гипс.       Горячие струи воды стекали по его телу, постепенно расслабляя мышцы, но разум оставался пленником тревожных мыслей. Воспоминания о тех грубых, холодных руках, которые оставили на его теле следы боли и страха, словно зациклились в его сознании, отравляя каждое мгновение покоя. Сынмин закрыл глаза, позволив воде смыть с его лица следы слёз, которые он наконец-то осмелился выпустить наружу. Эти слёзы были молчаливым криком души, накопившей в себе слишком много боли и обиды. Каждая капля, падающая на кафельный пол, казалась ему символом очищения, надеждой на избавление от груза прошлого.       Он стоял там, под струями горячей воды, ощущая, как они постепенно смывают не только грязь с его тела, но и остатки душевных ран. В этом тёплом, влажном облаке он искал утешение, которое не мог найти в реальном мире. Наконец, обернувшись мягким полотенцем, он почувствовал слабое, но ощутимое облегчение, как будто частица его тяжёлого бремени осталась позади. Без сспешки Сынмин оделся, аккуратно натягивая каждый элемент одежды, как будто оборачивая себя в защитный кокон. Его пальцы дрожали, но он не спешил, понимая, что каждый момент, проведённый в одиночестве, за закрытой дверью, был бесценен. Его дыхание постепенно становилось ровным, и он осознавал, как необходима ему была эта короткая передышка. Каждый вздох был тяжёлым, но всё же давал ему небольшую надежду на то, что полобное больше не повторится.       Он просто будет притворятся нормальным.       Сынмин вышел из ванной комнаты, ощущая, как каждый шаг отдаётся болью в сердце и мыслях. Густой запах влажного воздуха и горячей воды всё ещё окутывал его, будто пытаясь удержать в тепле. Он сел на свою кровать, посмотрел в закрытое окно и понял, что сейчас около четырёх вечера.       Время так быстро прошло.       Небо постепенно начинало темнеть, пронизанное серыми облаками, словно отражение его собственного состояния. Его взгляд скользнул к Чонину, который сидел на кровати с книгой в руках. Комната погружалась в сумерки, и чтение в таком свете могло серьёзно испортить зрение, но Чонин, казалось, не обращал на это внимания.       — Ты можешь испортить себе зрение, читая в темноте.       Чонин, не поднимая глаз, ответил ровным голосом:       — Хуже всё равно уже не будет.       В воздухе повисла гнетущая тишина, наполненная невысказанными мыслями и эмоциями. Внезапно Чонин бросил на Сынмина заинтересованный взгляд, под которым тот почувствовал себя обнажённым, незащищённым.       — Как прошла твоя встреча с психологом?       Сынмин отвёл взгляд, почувствовав лёгкое напряжение в груди.       — Было бы лучше, если бы не осмотр. А так, если забыть о некоторых вопросах, — он замялся, не находя подходящих слов, — обычно.       Чонин приподнял бровь, в удивлении смотря на него.       — Какой ещё осмотр?       Сынмин почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он непонимающе посмотрел на Чонина. Разве так делают не со всеми?       — Ну... Психолог осматривал моё тело на возможные следы от самоповреждения.       Он умолчал о шрамах на ногах и возможной камере, которая записывала встречу.       — Он заставил тебя снять одежду? — голос Чонина прозвучал низко и напряжённо, словно он уже знал ответ, но всё же надеялся на иное.       — Да... пришлось, — Сынмин медленно кивнул, чувствуя, как в горле образуется ком. Его голос был едва слышен.       Эти слова, казалось, впитались в стены комнаты, став неотъемлемой частью её атмосферы. Он заметил, что Чонин напрягся, и его руки сжались в кулаки. В тишине Сынмин услышал, что чужое дыхание стало более частым и глубоким, словно он пытался сдержать бурю эмоций, рвущуюся наружу.       — Этого не должно было случится, — проговорил он сдавленным голосом. Взгляд Чонина изменился, и Сынмин успел уловить в нём беспокойство и ярость, прежде чем выражение стало нечитаемым. — Почему ты не ушёл оттуда сразу?       — Я не знал, что это будет так, — прошептал Сынмин, его голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Он сказал, что это нужно, чтобы убедиться, что я не причиняю себе вред.       — Это не входит в его обязанности, — произнёс Чонин, пытаясь совладать с собственными мыслями. — Он не должен был касаться тебя. Другие люди проводят осмотры, если это требуется.       — Это уже случилось, давай больше не будем об этом? — Сынмин попытался придать своему голосу твёрдость, но в нём всё равно звучала усталость.       Чонин кивнул, отводя взгляд. На мгновение между ними повисла тишина, густая и тяжёлая, как осенний туман. Сынмин медленно лёг на кровать, стараясь расслабиться, и уставился на потолок. Он рассматривал трещины, как будто они могли дать ему ответы на вопросы, которые он боялся задать. Но мысли о чужих касаниях, о холодных, грубых руках, вновь и вновь возвращали его в тот кабинет с железной дверью.       Почему дверь вообще была железной?       Он слышал скрип кожаного кресла, чувствовал запах спирта и ощущал на себе изучающий взгляд психолога, его горячее дыхание на своей коже. Сынмин сжал кулаки, пытаясь прогнать эти воспоминания. Его дыхание стало прерывистым, и он заставил себя сосредоточиться на деталях потолка: на том, как трещины переплетаются между собой, образуя замысловатые узоры, на мелких пятнышках и потёках краски. Но сколько бы он ни старался, образы не исчезали. Они накатывали волнами, размывая границы реальности и снова унося его в тот холодный кабинет.       Сынмин тяжело вздохнул, закрыл глаза и попытался сосредоточиться на звуках в комнате. Где-то далеко тикали часы, и в этом мерном стуке он нашёл немного утешения. Ему хотелось верить, что с каждым тиком часы уносят его дальше от тех воспоминаний, ближе к тому моменту, когда он сможет действительно отпустить всё это. Но пока что, он оставался пленником своих мыслей, надеясь, что однажды они перестанут возвращать его в прошлое.       Он вдруг подумал, почему его не ломает?       — Нам пора в общую комнату, — вырвал его из тучи мыслей Чонин, его голос был мягким, но настойчивым.       Сынмин медленно поднялся, его движения были чуть заторможенными, как будто его тело всё ещё находилось под гнётом воспоминаний. Он кивнул и последовал за Чонином к двери. Когда они вышли в коридор, прохладный воздух коснулся его лица, и Сынмин почувствовал лёгкое облегчение. Они прошли мимо нескольких дверей, ведущих в другие комнаты, и остановились перед большой общей комнатой. Внутри уже находились несколько других пациентов, кто-то беседовал, кто-то смотрел телевизор, а кто-то сидел в углу, уткнувшись взглядом в книгу или в стенку.       Чонин нашёл для них два свободных места у окна. Они сели, и Сынмин уставился на сад за окном, наблюдая за тем, как лёгкий ветерок покачивает ветви деревьев. Это зрелище всегда успокаивало его, позволяя хоть на мгновение забыться. Хотелось пройтись там, но выход на улицу теперь казался роскошью.       — А где Хёнджин? — вдруг спросил Сынмин, уже привыкший к компании высокого парня.       Чонин слегка пожал плечами, задумчиво глядя на свои руки, как будто взвешивая каждое слово.       — Возможно он присоединится к нам позже, но я очень в этом сомневаюсь, — его глаза затуманились, голос стал ещё тише. — Вместе с завтраком закончилось и время отстранения Джисона от остальных.       — Кто это? — нахмурился Сынмин. Он взглядом обвёл в комнату, замечая, что все были напряжены.       Чонин бросил быстрый взгляд по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто.       — Слишком буйный псих. Говорят, что его запихнули сюда вместо колонии за убийство, признав его невменяемым за счёт его психических нарушений, — Сынмин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал, что в таких местах можно встретить кого угодно, но услышать такое от Чонина было особенно жутко. — Он никогда этого не отрицал.       — Хёнджин его боится? — эти слова имели смысл.       — Помнишь я предупреждал тебя, что всем будет всё равно, если ты будешь вести себя как засранец и твою голову разобьют о стенку? — Чонин бросил короткий, суровый взгляд на Сынмина. — Ну... На затылке Хёнджина всё ещё есть швы после «разговора» с Джисоном.       — Какой-то отбитый, — пробормотал Сынмин, ощущая, как сердце начинает биться быстрее.       Чонин вздохнул, его глаза были полны тяжёлой усталости.       — Просто не встречайся с ним взглядом, — сказал он, глядя прямо в глаза Сынмину. — И не давай ему повода. Здесь все на грани, и один неверный шаг может стоить тебе многого.       Сынмин ощутил, как холодные пальцы страха сжимаются вокруг его сердца. Он снова посмотрел в окно, пытаясь найти там хоть малейший намёк на спасение, но всё, что он видел, было лишь покачивающиеся ветви деревьев, словно тени прошлого, которые преследуют его в этом мрачном месте.       Он вдруг задумался, когда его зависимость начала убивать в нём настоящего Сынмина.       Уставившись в одну точку он и сам не заметил как погрузился в воспоминания.       Кажется, это случилось за неделю до его шестнадцатилетия.       Сынмин сидел в своей комнате, погружённый в игру, весело болтая с Феликсом по звонку. Они играли в шутеры, подшучивая друг над другом и обсуждая, как смешно выглядит выражение лица их учителя математики, когда кто-то делает малейшую ошибку у доски. Сынмин смеялся, чувствуя себя беззаботно и спокойно.       — Ты видел его лицо сегодня, когда Джуён перепутал формулу? — хохотал Феликс, голос которого доносился из динамика.       — О, да, это было нечто! — смеялся в ответ Сынмин. — Он выглядел так, будто у него действительно крыша поехала!       Вдруг Сынмин услышал, как внизу что-то громко разбилось. Звук был резким и неожиданным, как трещина в хрупком стекле их семейной жизни. Он насторожился и сказал Феликсу:       — Подожди минутку, мне нужно отойти, — выключив микрофон, он осторожно вышел из комнаты.       Подойдя к лестнице, Сынмин настороженно сел на ступеньку, выглядывая из-за перила. Внизу он слышал крики своей матери. Её голос, полный ярости и боли, эхом разносился по всему дому. Она ругалась с отцом, обвиняя его в том, что его снова не было дома несколько дней. Каждое её слово было как нож, вонзающийся в сердце Сынмина, потому что он знал, что она права.       — Ты думаешь, можно просто так исчезать на несколько дней, не заботясь ни о ком?! — кричала она, её голос дрожал от гнева. — Ты не отец, ты не муж, ты просто... ты никто!       Сынмин мысленно соглашался с каждым словом. Он чувствовал себя таким же брошенным и преданным, как и его мать. Внезапно раздался громкий хлопок, и Сынмин тут же вскочил, сердце забилось быстрее. Он бросился вниз по лестнице. В гостиной он застыл, словно поражённый молнией. Его мать сидела на полу, сжавшись, держась за щеку, куда её ударил отец. Мужчина склонился над ней, его глаза горели бешенством. Сынмин, разъярённый и полный решимости, быстро подошёл к ним. Он посмотрел в глаза отца, в его взгляде смешались страх и ненависть, и толкнул его.       — Не трогай маму! — выкрикнул он, чувствуя, как ярость кипит в его груди, грозя выплеснуться наружу.       Отец оступился, но его лицо исказилось ещё большей злобой. В мгновение ока он обрушился на Сынмина с кулаками, удары были быстрыми и болезненными, каждое слово, которое он выкрикивал, было пропитано ядом и презрением.       Мать молча встала, её лицо было бледным и безучастным, как у куклы, и она ушла, оставляя Сынмина наедине с разъярённым отцом. Удары сыпались на него, перемешиваясь с ужасными словами, каждое из которых резал по живому. В голове Сынмина гремели мысли, он ощущал, как мир вокруг него рушится. Его мама просто ушла, оставив его здесь, предав его так же, как и отец. Глубокая обида пронзила сердце Сынмина. Он хотел верить, что его мама будет его защитой, его опорой. Но в нужный момент она просто отвернулась и ушла, словно он был не важнее куска мебели. Эта обида была горькой и разъедающей, как кислота, проникающая в каждую его мысль, в каждое его чувство.       Он чувствовал себя покинутым, брошенным всеми, кого он любил. В тот момент всё, о чём мог думать Сынмин, было то спокойствие, которое когда-то подарила ему травка. В голове звучали слова отца, но они тонули в волнах боли и отчаяния. Внутри него росло желание снова уйти в тот мир, где косяк приносил забвение и мир. Реальность стала невыносимой, и он жаждал снова ощутить тот притупляющий всё туман, который спас его от боли и страха.       На следующий день Сынмин нервно переминался с ноги на ногу у школьных ворот, его глаза постоянно скользили по лицам учеников, надеясь заметить Джисока. Головная боль, чувство обиды и опустошения не отпускали его, как постоянный фон. Он думал, что единственный способ найти облегчение — это снова обратиться к тому, что не так давно дало ему временное избавление от боли и беспокойства.       Когда, наконец, появился Джисок, идущий с рюкзаком на одном плече и беспечным выражением на лице, он выглядел слишком бледным и измученным, Сынмин быстро подошёл к нему, стараясь выглядеть спокойным, несмотря на бурю эмоций внутри.       — Мне нужно с тобой поговорить, — начал Сынмин, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто их не слышит.       — О чём? — удивлённо спросил Джисок, внимательно глядя на одноклассника.       — Мне нужна травка, — Сынмин произнёс это быстро, словно боялся, что передумает, если скажет медленнее. — Где я могу достать немного?       Джисок сочувствующе похлопал его по плечу, видя напряжение и боль в глазах Сынмина.       — Слушай, Мин... не лезь в это, — сказал он, пытаясь увещевать. — Это не выход. Ты не понимаешь, во что вляпываешься.       — Пожалуйста, Джисок, — Сынмин буквально умолял его, голос дрожал от отчаяния. — Я просто не могу больше так. Мне нужно что-то, чтобы выдержать всё это...       Джисок вздохнул, понимая, что уговорами тут не поможешь. Он кивнул, показывая Сынмину следовать за ним. Они пошли подальше от школы, в укромное место в парке, где никого не было. Они сели на бетон, и Джисок достал небольшой пакетик с травой, ловко скручивая её в какой-то бумаге. Затем он закурил и передал самокрутку Сынмину. Тот глубоко затянулся, ощущая, как густой дым заполняет его лёгкие. Когда дым наполнил его лёгкие, Сынмин закрыл глаза, наслаждаясь чувством покоя, которое начинало окутывать его тело. В первые же секунды он почувствовал, как напряжение начинает понемногу отступать, заменяясь уже знакомым туманом. Тремор в руках утих, и голова перестала болеть. Он сделал ещё одну затяжку, медленно выдыхая, позволяя дыму выходить через ноздри, и почувствовал, как всё его тело начинает расслабляться.       Мысли, которые обычно как бешеные пчёлы метались в его голове, теперь плавно текли, словно замедленные. Воспоминания о вчерашнем кошмаре дома начали меркнуть, уступая место чувству отрешённости и лёгкости. На мгновение он почувствовал себя свободным от всего, что терзало его. Небо над головой казалось ярче, звуки природы — более мелодичными. Ему казалось, что он парит над землёй, отрешённый от всех проблем и боли.       — Тебе надо завязывать уже сейчас, — прервал его размышления голос Джисока. — Это не решит твоих проблем. Не доводи до крайности...       Сынмин посмотрел на него через полуприкрытые глаза, в которых отражалось вызванное травкой облегчение и безразличие.       — Я сам решу, что лучше для меня, — ответил он упрямо.       Джисок покачал головой, понимая, что уговоры бесполезны.       — Как знаешь, — ответил он холодно. — Но я не буду брать за тебя ответственность.       Он достал из своего рюкзака потрёпанную тетрадь, вырвал из неё лист бумаги и написал на нём номер.       — Вот, — сказал он, передавая листочек Сынмину. — Это контакт того, кто может тебе помочь. Но запомни, это твой выбор, и только ты будешь нести за него ответственность. Не я, не Хёнджун... Только ты, Сынмин.       Сынмин схватил бумажку, ощущая смесь благодарности и чувство собственной слабости. Когда Джисок ушёл, оставив его одного на холодном бетоне, Сынмин снова затянулся, чувствуя, как тревога медленно растворяется в дыму. В этот момент он думал только о том, что это маленькое количество травки стало его спасением, его последней ниточкой к нормальности, даже если это было временно и иллюзорно.       Позже Сынмин стоял перед дверью дома своего лучшего друга, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Феликс утром плохо себя чувствовал и не пошёл сегодня в школу, а Сынмину было жизненно необходимо увидеть его. Он нажал на звонок, слыша, как где-то внутри дома приближались шаги. Дверь распахнулась, и Феликс, с выражением радости на лице, крепко обнял его, счастливо вскрикнув. Сынмин тихо шикнул, и Феликс тут же отстранился, окидывая друга внимательным взглядом. Внимание Феликса сразу же привлекли рассечённая бровь и небольшая ранка на губе Сынмина. Он нахмурился, затем аккуратно задрал школьную рубашку друга, чтобы увидеть гематому на животе.       — Кто на этот раз? — Феликс вздохнул, обводя взглядом синяк.       — Папа, — прошептал Сынмин стыдливо отводя взгляд в сторону.       На лице Феликса появилось глубокое сочувствие. Он снова, на этот раз осторожно, обнял Сынмина, прижимая его к себе.       — А глаза почему покрасневшие? — спросил он мягко. — Плакал?       Сынмин помедлил, прежде чем ответить. Вздохнув, он признался, его голос дрожал:       — Я курил траву.       Феликс отстранился, внимательно всматриваясь в лицо друга. Он видел боль и разочарование в его глазах, понимал, насколько тяжело Сынмину.       — Сынмин... — тихо начал он, не зная, что сказать. — Ты же знаешь, что это не выход?       Сынмин сжал губы, пытаясь сдержать слёзы. Он опустил голову, чувствуя, как тяжесть мира давит на его плечи.       — Я не знаю, что делать, Феликс, — наконец произнес он. — Я просто не могу больше так жить. Я не вижу другого выхода от этих чувств.       Феликс крепче сжал его плечи, стараясь передать всю свою поддержку и любовь.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он твёрдо. — Вместе. Ты не один, Сынмин. Я всегда буду рядом, что бы ни случилось.       А потом, через несколько месяцев, их небольшая компания разделяла одну самокрутку на двоих, пока Сынмин и Феликс закидывались «скоростью» в санузле.       Наверное, всё достигло крайней точки в тот момент, когда Сынмин стоял на коленях перед незнакомым парнем, с его членом во рту, когда ему не хватало денег на небольшое количество порошка.       — Ты меня вообще слушаешь? — вырвал его из воспоминаний голос Чонина.       Сынмин вздрогнул, выныривая из потока мучительных воспоминаний, и посмотрел на Чонина неясным, затуманенным взглядом. Чувствуя внезапную волну тошноты, он резко выхватил из его рук пластиковый стаканчик с водой и жадно выпил, надеясь побороть это чувство.       — Ты пиздец странный сегодня, — Чонин нахмурился, наблюдая за своим соседом.       Сынмин попытался успокоить дыхание, но в горле стоял ком, и воспоминания не отпускали его. Картины того, как он поджидал Джисока, как жадно тянулся к дыму, чтобы забыть боль, как болели колени от долгого стояния на них на твёрдом полу — всё ещё были слишком свежие в его памяти. Теперь, сидя здесь, он чувствовал себя потерянным и уставшим.       Внезапно, как острое лезвие, он почувствовал взгляд, пронзающий его насквозь. Сынмин напрягся, сердце замерло на мгновение, а затем забилось быстрее, как барабан в роковой мелодии.       Пытаясь найти эти глаза, под которыми он чувствовал себя так странно, Сынмин встретился взглядами с тем самым парнем, с которым столкнулся вчера. Теперь этот незнакомец сидел напротив него, сжавшись в углу дивана, он молча смотрел на него, словно изучая каждую черту его лица. В этом взгляде была не просто заинтересованность, но и что-то большее, глубокое, непостижимое. Его глаза, тёмные и пронизывающие, говорили больше, чем любые слова могли бы передать, но он не мог понять этот взгляд.       Сынмин почувствовал, как кровь приливает к лицу, как будто этот взгляд обнажил его душу, вывернул её наизнанку. Он пытался удержать этот немой диалог, но парень быстро отвёл глаза, словно притворяясь, что просто осматривается вокруг, но Сынмин уже знал — это был не простой случайный взгляд.       Мгновение длилось вечность, и в это время Сынмин вдруг осознал, что этот парень был красив. Не той обычной красотой, к которой привыкаешь и перестаёшь замечать, а той, что заставляет сердце трепетать и замирать одновременно. В его внешности было что-то магнетическое, что-то, что притягивало и не отпускало. Он был как тёмная ночь с яркими звёздами, загадочный и манящий.       Эти мысли, обрушившиеся на Сынмина, были ошеломляющими. В этот момент, как ему показалось, мир сузился до двух точек — его и того парня, между которыми протянулась невидимая нить напряжения.       Сынмин всё ещё не мог отвести глаз от парня, сидящего напротив. Его внимание было настолько поглощено чужой внешностью, что он даже не заметил, как его снова начал звать Чонин. Вдруг он почувствовал как чужой локоть врезался в его бок.       — Эй, Сынмин, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Не засматривайся так.       Сынмин удивлённо повернулся к соседу, в его глазах мелькнуло непонимание.       — Почему я не могу? — тихо спросил он, чувствуя, как внутри него что-то тревожно завибрировало.       Чонин быстро оглянулся, убеждаясь, что никто их не слушает, а затем снова повернулся к Сынмину, его лицо стало серьёзным, почти суровым.       — Уверен, ты не хочешь «лечить» здесь свою гомосексуальность.       Эти слова ударили Сынмина словно молотом. В воздухе повисла напряжённая тишина, а внутри него поднялась буря чувств.       Лечить гомосексуальность?       Здесь и таким занимаются?       Чисто для утоления интереса, Сынмину захотелось узнать, как они борются с тем, что было у человека с самого рождения.       Какого хрена происходит в этом месте?

***

      В столовой стояла мрачная, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими стуками ложек и глухими разговорами. Сынмин и Чонин, отыскав Хёнджина в дальнем углу, сели напротив него. Тот сидел с лицом, прикрытым тенями, спиной к стене, словно прячась от всего мира, словно мир был ему враждебен.       — Вечером на нас обращают меньше внимания, — объяснил Хёнджин, заметив непонимающее выражение лица Сынмина. — Миён сейчас со своим соседом.       Ужин, как и завтрак, был отвратительным, но хотя бы съедобным. Густая сероватая масса на тарелках едва вызывала аппетит, но выбора не было, и каждый понемногу ковырял свою порцию. Взгляды время от времени пересекались, но никто не спешил заговорить первым.       В какой-то момент Хёнджин поднял голову и внимательно уставился на Сынмина. Его глаза, казалось, прожигали насквозь, проникая в самую суть. Сынмин почувствовал, как внутри всё напряглось. Этот изучающий взгляд не сулил ничего хорошего.       — А за что тебя вообще сюда запихнули? — голос Хёнджина прозвучал неожиданно громко в этой угнетающей тишине. Вопрос был прямым и настораживающим, наверное, тот насторожился выходом Джисона, слухи о котором были не из приятных.       Сынмин поднял голову и посмотрел прямо в глаза Хёнджину, пытаясь скрыть свою растерянность за маской холодного спокойствия.       — А по мне плохо видно? — с горькой иронией ответил он, пытаясь парировать удар.       — Явно из-за твоего характера и... — протянул Чонин, — извини за вопрос, анорексия? — его голос звучал осторожно, как будто он боялся задеть больную тему.       — Нарик я, — тихо, но с заметной горечью в голосе произнёс он.       Эти слова повисли в воздухе, будто тяжёлая туча, нагнетающая атмосферу. Хёнджин отвел взгляд, поняв, что коснулся чего-то очень личного и болезненного. Тишина снова окутала столовую, но теперь она была наполнена осознанием и невысказанными эмоциями.       Сынмин продолжал ковырять свою еду, будто пытаясь избавиться от неприятного чувства, нарастающего внутри. Его мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, ищущие выход. Он впервые почувствовал, что каждый здесь несёт свой крест, свою боль, своих демонов. И все они оказались вместе, в этом проклятом месте, где время течёт медленно, словно смола, заставляя их сталкиваться с самими собой и друг с другом.       — Ладно, это имеет смысл, — озадаченно пробормотал Хёнджин, отодвигая от себя тарелку.       За окнами столовой начинала сгущаться темнота, и вечер превращался в ночь, предвещая ещё одну долгую и тяжёлую ночь, полную размышлений и недосказанностей.       Ночь опустилась на центр тяжёлым покровом тьмы, и время, казалось, застыло. Сынмин лежал на своей жёсткой кровати, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Сердце билось часто и гулко, как будто готовясь к неизбежной битве. Он не знал, что хуже: страшное ожидание прихода сотрудников центра или гнетущая тишина, которая давила на его сознание. От воспоминаний о прошлой ночи его шея начинала зудеть.       Каждый скрип двери или лёгкий шорох в коридоре заставляли его вздрагивать и напрягаться. Он представлял, как тяжёлые шаги приближаются к комнате, как замок щёлкает и дверь распахивается, впуская в комнату тени и страхи. Сынмин перебирал в голове различные сценарии: что он сделает, если они придут. Попытается спрятаться? Будет сопротивляться? Или просто подчинится неизбежному?       Он чувствовал, как время растягивается, становясь вязким и неосязаемым. Минуты превращались в часы, и каждое мгновение казалось вечностью. Сынмин старался дышать ровно, но каждая новая мысль о возможном визите выбивала его из этого ритма. Он знал, что должен быть готов ко всему, но страх перед неизвестным парализовал его.       Иногда ему казалось, что он слышит тихие шаги за дверью, но, прислушавшись, он понимал, что это лишь игра его разума. Тени на стенах двигались, создавая иллюзию движения, и это только усиливало его тревогу. Он чувствовал себя как зверь в ловушке, ожидающий нападения хищника, и каждая минута ожидания казалась пыткой.       Наконец, часы на стене показали раннее утро, и Сынмин понял, что никто так и не пришёл. Тревога постепенно начала отпускать, уступая место усталости и разочарованию. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но внутри всё ещё оставалось напряжение. Он провёл ночь в ожидании, но ничего не произошло.       Вместо облегчения, он почувствовал странное разочарование. Неизвестность продолжала висеть над ним, и он не знал, что хуже: эта ночь или следующая, когда ожидание начнётся снова. Утро застало его в состоянии полу-дремоты, где реальность смешивается с кошмарами, а границы между ними становятся размытыми.       Первый свет, проникающий через окно, принёс с собой новую тревогу. Сынмин почувствовал знакомое, но нежеланное ощущение: ломка подкрадывалась, как тёмная тень, затаившаяся на краю его сознания. Пока симптомы были лёгкими — ломота в мышцах, беспокойство, слабость — но он знал, что это лишь начало.       Тяжёлый вздох сорвался с его губ, и он сел на кровати, обхватив голову руками, пытаясь собрать свои мысли. Оглянувшись, он увидел, что Чонин ещё спит, его лицо выглядело удивительно мирным для этого места.       Он продолжал сидеть на краю кровати, чувствуя, как тягостные мысли овладевают его разумом. В прошлом каждое утро начиналось одинаково: с попытки собрать в себе силы, чтобы прожить ещё один день, справиться с болью и тревогой, которые преследовали его без устали. И, похоже, здесь он будет чувствовать себя ещё хуже. Сынмин закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь унять бурю, рвавшуюся изнутри.       Прошлое и настоящее слились в один нескончаемый момент, и он потерял ощущение времени. Вчерашние страхи и сегодняшние тяготы переплелись в узел, который было невозможно развязать. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти, и каждое его действие — попытка не сорваться в бездну.       Сынмин поднялся с кровати, стараясь не разбудить Чонина. Тело его протестовало против каждого движения. Ломота в мышцах становилась всё сильнее, и беспокойство разрасталось, заполняя каждую клеточку его существа. Ему хотелось кричать, бежать, исчезнуть, но он оставался на месте, приковывая себя к реальности силой воли.       Медленно, словно пытаясь продлить мгновение, Сынмин пошёл в ванную, чтобы хотя бы прополоскать рот. Холодная вода обжигала горло, но приносила некоторое облегчение. Он посмотрел на своё отражение в зеркале: уставшее лицо, глубокие тени под глазами, следы тревоги и бессонницы. Ему казалось, что он видит чужого человека, но это был он сам — измученный, потерянный, но всё ещё живой.       Вернувшись в комнату, он вновь сел на кровать. Чонин всё ещё спал, его грудь мерно поднималась и опускалась. Сынмин тихо наблюдал за ним, находя в этом моменте странное утешение. Внутри него боролись два противоположных чувства: отчаяние и надежда. Ещё один глубокий вздох, и Сынмин закрыл глаза. Он позволил себе несколько секунд покоя, пытаясь удержаться на грани между сном и явью. Он знал, что впереди его ждёт долгий день, полный испытаний, но также знал, что не один. И в этой мысли он нашёл крохотное, но важное утешение.       День проходил как в густом тумане. Время растягивалось, как липкая резина, и Сынмин терялся в нескончаемой череде безликих минут. Его тело дрожало, ломота становилась невыносимой, а мысли путались, как неразрешимая головоломка.       Каждое действие давалось ему с трудом. Еда казалась безвкусной, вода — недостаточно холодной, даже свет, проникающий в комнату, раздражал его, а люди вдруг стали безликими. Сынмин чувствовал, как постепенно теряет контроль над собой, но продолжал цепляться за малейшие остатки сознания. Его тело предавало его, отказываясь подчиняться воле, и дрожь становилась всё сильнее, почти неконтролируемой.       Когда он наконец осознал, что наступила ночь, сознание наполнилось осколками воспоминаний. Картинки прошлого проносились перед его глазами: смех его друзей, тёплые объятия, светлые дни, когда всё казалось проще. Он вспомнил, как его лучший друг, с тревогой на лице, проверял, дышит ли он, когда ломка впервые настигла его.       — Ликси...       С каждой секундой ломка усиливалась. Боль пронзала его тело, словно раскалённые иглы, проникая в каждый мускул, каждую кость. Он чувствовал, как его внутренности скручиваются в болезненных спазмах, а голова словно распирается изнутри. Его дыхание становилось прерывистым, быстрым, как у загнанного зверя.       Сынмин изо всех сил старался не разбудить Чонина, который всё ещё спал в комнате. Он знал, что не может позволить себе быть слабым, не может позволить Чонину увидеть его в таком состоянии, кому-либо другому. Стараясь не шуметь, он медленно поднялся с кровати и, пошатываясь, направился к ванной.       Закрыв за собой дверь, он заперся изнутри, ощущая, как силы покидают его. Тело, лишённое сил, предательски дрожало, и он рухнул на холодный кафельный пол, потеряв последние остатки контроля. Каждый мускул ныл, каждая клеточка его существа кричала от боли. Он сжимал зубы, чтобы не закричать, а слёзы непроизвольно стекали по его щекам.       Я просто тело.       В ванной комнате было темно и тихо. Только его прерывистое дыхание нарушало тишину. Сынмин пытался сосредоточиться на дыхании, чтобы унять панику, но боль становилась всё невыносимее. Голова кружилась, мир вокруг расплывался, превращаясь в хаотичную смесь теней и звуков. Ему казалось, что он тонет в океане страданий, и каждый вдох давался с невероятным трудом. Казалось, что он начал разлагаться изнутри.       Я просто тело.       Он сжался в комок, прижав колени к груди, пытаясь хоть как-то унять боль. Его тело горело, как в лихорадке, а внутри него бушевал ураган эмоций: страх, отчаяние, гнев. Он чувствовал, что теряет связь с реальностью, погружаясь всё глубже в бездну своих страданий.       Я просто тело.       Сынмин не знал, сколько времени прошло. Каждая секунда тянулась вечностью, и он потерял счёт минутам и часам. Внутри него боролись две силы: желание сдаться и стремление выжить. И в этом состоянии он остался, запертый в собственной боли, один на один со своими демонами.       ...просто тело.       Сынмин, на краю здравого смысла, внезапно уловил настойчивый стук в дверь. Его затуманенное сознание с трудом обрабатывало происходящее, но голос Чонина, непривычно обеспокоенный, пробивался сквозь пелену боли. Сынмин изо всех сил тянулся к двери, его рука дрожала, пока он нащупывал замок и щёлкнул им, открывая дверь.       Чонин тут же вошёл и присел перед ним на корточки, беря его лицо в свои ладони. Он что-то говорил, но Сынмин не слышал слов, только видел, как его губы двигаются. Лицо Чонина казалось размытым, как в тумане, и единственное, что оставалось ясным — это тревога в его глазах.       Чонин аккуратно поднял Сынмина и подвёл его к раковине. Холодная вода, обрушившаяся на его лицо, была как удары молнии, пробуждающие из забытья. Сынмин вздрогнул, а затем медленно начал приходить в себя. Вода стекала по его коже, смывая капли пота и слёз, а вместе с ними и часть боли, наполнявшей его сознание.       — Всё в порядке, я с тобой, — повторял Чонин, его испуганный голос стал яснее, прорываясь сквозь пелену страданий. Он держал Сынмина за плечи, его прикосновение было нежным и успокаивающим.       Наконец, Сынмин смог полноценно подняться на ноги, хотя и с трудом. Чонин поддерживал его, осторожно ведя к выходу из ванной. Шаг за шагом, они двигались вперёд, и Сынмин чувствовал, как реальность постепенно возвращается, вместе с ощущением собственного тела.       Когда они вышли в комнату, Сынмин вдруг заметил, что за окном идёт снег. Белые хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на землю, создавая иллюзию тишины и покоя. Эта картина была настолько контрастной с его внутренним состоянием, что на мгновение он забыл о своей боли и замер, наблюдая за падающим снегом.       Какой вообще сегодня день?       Они подошли к кровати, и Сынмин, ощущая большую осознанность, чем десять минут назад, медленно сел на неё. Он глубоко вдохнул, стараясь удержать это чувство спокойствия, которое приносил вид снега. На его тумбочке он заметил белый пузырёк, казалось, с таблетками. Никаких надписей на нём не было, и Сынмин отвёл взгляд, не желая пичкать себя чем-то, даже если это облегчит его боль.       Чонин снова присел перед ним, осторожно взял его ладони в свои и тихо произнёс:       — Ты справишься с этим.       Сынмин, всё ещё ощущая слабость и боль, нашёл в себе силы кивнуть.       Это тело со всем справится.

***

      Они сидели в общей комнате. Сынмин чувствовал, как время тянется бесконечно, каждый момент словно врезался в его сознание болезненными вспышками. Чонин тихо разговаривал с Хёнджином, который сидел напротив, но его рука крепко сжимала руку Сынмина, пряча за спинами.       Сынмин чувствовал себя ужасно. Тело болело, словно его били изнутри, а голова гудела, как колокол. Каждый звук был слишком громким, свет — слишком ярким. В его сознании всё было размыто и нереально. Сынмин почувствовал, как пальцы Чонина сжались ещё сильнее, но, неспособный больше выдерживать эту близость, он медленно отпустил его руку и посмотрел на свои ладони. Только сейчас он заметил, что гипса на его правой руке больше нет. Это открытие ввело его в состояние дереализации — ему казалось, что он больше не принадлежит этому миру, что его тело и разум живут отдельно друг от друга.       Он замутнёнными глазами оглядел комнату и наконец заметил календарь над телевизором, по которому шло очередное глупое шоу. Средина декабря. Время ускользало, словно песок сквозь пальцы, оставляя лишь ощущение потери. Сынмин сложил руки у груди, чувствуя, как его тело дрожит, и прикрыл глаза, пытаясь найти хоть каплю покоя.       Ему казалось, что он растворяется в пустоте, теряет своё «я», словно он находился во сне, из которого невозможно проснуться. Ломка уже скоро должна пройти, возможно, это будет его шанс слезть с наркоты. Скоро это закончится. В эту мысль он вкладывал все свои надежды, но страх и сомнения не оставляли его. Он чувствовал знакомый взгляд, направленный на него, и знал, что это был тот, Красивый, чьё присутствие всегда казалось странно утешительным и одновременно тревожным.       Сынмин медленно открыл глаза и встретился с его взглядом. Взгляд Красивого был внимательным, чуть нахмуренным, будто переполнен беспокойством и непонятным сострадания. Какой смысл сочувствовать наркоманам, когда они сами выбрали для себя такую жизнь? Сынмин чувствовал себя разоблачённым, как будто все его внутренности были видны этому человеку. Он отвёл взгляд, не выдержав интенсивности этого взгляда, и вновь посмотрел на свои дрожащие руки, стараясь почувствовать себя настоящим человеком.       В один момент, Сынмин почувствовал, как над ним возвышается крупный мужчина. Его тень заслонила свет от лампы, и Сынмин поднял глаза, встречаясь с холодным, решительным взглядом.       — Тебе нужно пойти со мной, — проговорил мужчина, его голос звучал как приказ.       Сынмин, всё ещё в полубессознательном состоянии, едва понял, что от него требуется. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Мужчина, не дождавшись ответа, грубо схватил его за плечо и потянул вверх. Ноги Сынмина запутались, он почти не чувствовал их под собой. Его тело подчинялось неохотно, и каждый шаг был мучением.       Он чувствовал, как его тянут куда-то, но каждый шаг давался с невероятным трудом. Он едва мог идти, ноги подкашивались, и ему приходилось держаться за стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, мир вокруг казался нереальным, и все звуки были приглушены, как сквозь вату.       В конце концов, они дошли до кабинета, и мужчина грубо усадил Сынмина на стул напротив массивного стола. В голове Сынмина всё ещё бушевала путаница, но он внезапно ощутил острое дежавю. Перед ним сидел директор, его лицо было напряжённым и серьёзным. Сынмин пытался сфокусироваться на происходящем, но всё, что он мог чувствовать — это болезненные удары сердца и непрекращающуюся дрожь в теле. Директор говорил, но слова терялись в гуле в его голове. Он видел, как его губы двигаются, но смысл ускользал.       — Ломает, да? — наконец, слова прорвались сквозь туман. — У меня есть немного амфетамина, и я мог бы дать тебе немного, если ты...       Он замолчал, подходя к Сынмину со спины. Его руки мягко, но настойчиво легли на плечи Сынмина, и он ощутил тяжесть и жестокость этих прикосновений. Мышцы его тела напряглись, словно они сами понимали угрозу и пытались защититься. Мужчина продолжал, его дыхание теперь ощущалось на шее Сынмина, вызывая дрожь и ощущение грязи.       — ...позволишь мне... тебя. Всего тебя, — закончил мужчина, его голос стал почти шёпотом, от чего звучал ещё более мерзко и интимно.       Сынмин почувствовал, как волна отвращения и ужаса захлестнула его, оставляя внутри пустоту и ледяной холод. Прикосновения мужчины были липкими и мерзкими, как будто он был обёрнут в слизь, проникающую под кожу. Эти руки исследовали его плечи, медленно спускаясь вниз по его рукам, вызывая у Сынмина рвотные позывы.       Мужчина наклонился ближе к Сынмину, его дыхание обжигало шею, создавая ощущение липкой, удушающей близости. Пальцы мужчины, холодные и жёсткие, медленно, но настойчиво, сжимали его плечи. В его голосе звучала смесь угрозы и притворной заботы.       — Я знаю, как тебе больно, — сказал мужчина, его голос был низким и завораживающим. — Я вижу, как это чувство разрывает тебя на куски, как эти голоса в твоей голове не дают тебе покоя. Я могу помочь тебе. Я могу избавить тебя от всего этого.       Сынмин чувствовал, как слова мужчины проникают в его сознание, как яд, расползающийся по венам. Он боролся с этой манипуляцией, но внутренний голос, полный отчаяния и страха, подталкивал его поддаться, найти хоть мгновение облегчения в этом аду. Каждое слово мужчины звучало как обещание освобождения, как обещание утолить ту боль, которая пожирала его изнутри.       — Ты не заслуживаешь этой боли, — продолжал мужчина, его руки теперь скользили по плечам Сынмина вниз к его рукам, заставляя его содрогаться от отвращения. — Ты можешь освободиться от всех этих страданий. Просто доверься мне, позволь мне помочь тебе.       Он внутренне боролся с этим соблазном. Ломка, голоса в голове, чувство вины, ненависть к себе — всё это становилось невыносимым. Он чувствовал, как стены его сознания рушатся под натиском этих манипуляций, как силы покидают его. Каждое прикосновение мужчины было как удар молота, каждое слово как капля кислоты, разъедающая его волю.       — Всего раз, Сынмин, — шептал мужчина, его голос был словно шелест ядовитых листьев на ветру. — И всё это уйдёт. Я сделаю так, что боль исчезнет. Я избавлю тебя от всех этих мучений.       Сынмин почувствовал, как его тело начинает поддаваться. Внутренняя борьба становилась всё труднее, и он почти слышал, как внутренний голос шепчет: «Сдавайся, это твой единственный выход». Он закрыл глаза, стараясь найти хоть каплю силы в себе, чтобы не поддаться этому мерзкому предложению.       Мужчина продолжал давить, его руки теперь охватывали Сынмина, сжимая его, как тиски:       — Ты знаешь, что я прав. Ты знаешь, что это единственный способ освободиться от всего этого. Позволь мне помочь тебе, и все твои проблемы исчезнут.       Сынмин глубоко вдохнул, чувствуя, как его последние силы собираются в одно решительное действие. Он открыл глаза, полные слёз и боли, и гордо расправил плечи.       — Нет, — сказал он, его голос был слабым, но твёрдым. — Я справлюсь сам.       Мужчина нахмурился, его лицо исказилось от злобы и презрения. Его руки сжались сильнее, оставляя болезненные отметины на коже.       — Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он, его голос был полон угрозы. — Но это твой выбор.       Мужчина не отпускал плечи Сынмина, его хватка становилась всё сильнее. Сынмин почувствовал, как в нём закипает гнев. Адреналин хлынул в кровь, затопив его тело волной ярости и решимости. Он грубо откинул руки мужчины от себя, его правую руку пронзила боль, но в этот момент он почти не чувствовал её, сосредоточенный на гневе.       — Надеюсь, это всё, о чём Вы хотели поговорить? — с ненавистью произнёс Сынмин, поднимаясь на ноги и смотря мужчине прямо в глаза.       Мужчина удивлённо отступил на шаг, его лицо исказилось от неожиданности и злости. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Сынмин выдерживал его взгляд, ощущая, как внутри него разгорается решимость. Он обошёл мужчину, не отводя от него взгляда, и направился к выходу. У двери он обернулся и показал мужчине два средних пальца.       — Знаете, Вы выглядите хуже чернослива, — бросил он, хлопнув дверью так, что стены затряслись. Для пущего эффекта он ещё раз пнул дверь ногой, оставив на ней заметную вмятину.       Выйдя из кабинета, Сынмин почувствовал, как волна адреналина начинает отступать, и боль в правой руке вернулась с новой силой. Но сейчас это было неважно. Он знал, что сделал правильный выбор, что нашёл в себе силы сопротивляться и отстаивать своё достоинство.       Может быть, в прошлом он позволял себе несколько раз отсасывать за дозу, забывая о гордости ради быстрого облегчения. Но каждый раз, когда он позже смотрел на себя в зеркало — ощущал на себе взгляд, полный презрения, а мысли возвращались в те дни, когда его тело становилось товаром, а его достоинство — ничем. Это чувство пронзало его как ледяной нож. Оно проникало в самые глубины его сущности, оставляя глубокие раны. Он поклялся, что никогда больше не будет использовать своё тело как средство расчёта, не погружая себя в это бесконечное море унижения и стыда.       Сынмин, озлобленный на весь мир, шёл по коридору, не замечая ничего вокруг, только звук его собственных шагов эхом отдавался в пустоте. Ярость и унижение кипели в нём, толкая вперёд, пока вдруг слабость в ногах не напомнила о себе. Колени подкосились, и он скатился по стене, опускаясь на холодный пол. Какое-то время он просто сидел, прижавшись спиной к стене, его дыхание было прерывистым и тяжёлым.       Пальцы Сынмина нервно подрагивали, и он вдруг начал расчёсывать ногтями кожу на своей шее, словно пытаясь сбежать от внутренней боли. Он снова чувствовал дежавю, эти коридоры он видел в тот день, когда в последний раз видел пустые глаза своего отца. Его взгляд был прикован к стене напротив, но мысли возвращались к холодным взглядам его родителей. Они всегда смотрели на него как на чужого, как на неудачу, от которой не знали как избавиться.       Обида на родителей заполняла его разум, превращая каждую мысль в болезненное воспоминание. Они никогда не понимали его, их взгляды всегда были полны разочарования и презрения. В детстве он часто ловил на себе эти холодные взгляды, когда приносил домой плохие оценки или не оправдывал их ожиданий. Он чувствовал, как их любовь исчезала, заменяясь безразличием и скрытым осуждением.       — «Почему ты не можешь быть как все?» — эти слова, произнесённые с горечью и усталостью, навсегда запечатлелись в его памяти. Каждый раз, когда он слышал их, это было как удар по его самооценке, заставляя чувствовать себя ненужным и нелюбимым. Родители видели в нём только проблемы, а не человека, который просто хотел быть понятым и принятым.       Слёзы снова навернулись на глаза, но он крепко закрыл их, не желая больше плакать в этом месте, где каждый угол казался пропитанным чужими страданиями. Сынмин начал расчёсывать шею сильнее, чувствуя, как под ногтями скапливаются кусочки кожи и капли крови. Он продолжал, пока боль не стала почти невыносимой, стараясь заглушить внутренний крик.       Вдруг он почувствовал, как его запястье с силой кто-то сжимает. Словно очнувшись, он открыл глаза и встретился взглядом с Красивым. В его глазах читалась тревога и решимость, и на мгновение Сынмин почувствовал, как весь мир снова обретает форму и смысл.       Красивый крепко держал его запястье, его голос был тихим, но настойчивым:       — Не делай этого.       Сынмин замер, его дыхание снова стало прерывистым. Он почувствовал, как волна стыда и боли захлестнула его, но в то же время понял, что кто-то всё-таки заметил его, что кто-то рядом. Это осознание придало ему сил, и он попытался расслабиться, отпуская боль и гнев, которые терзали его так долго.       Сынмин, с яростью вырвался из хватки Красивого, его голос звучал с язвительным оттенком, полным горечи и обиды:       — Не трогай меня... Красивый, то, что ты красивый, ещё не значит, что ты можешь так просто кого-то касаться, — в его голосе слышались нотки отчаяния и упрямства, отголоски долгих лет боли и разочарований.       Красивый нахмурился, его лицо приобрело серьёзное, сосредоточенное выражение. Он вдруг понял, что любое его движение может быть воспринято как угроза. Сынмин был сейчас как раненный зверь.       — Ненормальный, ты сам себе не оставляешь шансов, — его голос был тихим, но в нём звучала стальная уверенность. — Я пытаюсь помочь тебе.       Сынмин, сжав зубы, попытался выпрямиться самостоятельно, но его ноги были слишком слабы, предавая его в самый ответственный момент. Он пошатнулся и снова упал на пол, ударившись о стену, издав глухой стон боли. Красивый стоял рядом, не делая никаких попыток помочь, его руки были скрещены на груди, выражение лица становилось всё более напряжённым — Сынмин сам сказал не трогать его.       — Не называй меня так, — холодно бросил Красивый, его голос звучал как ледяной укол. — Здесь скоро появятся сотрудники, и они не будут с тобой такими ласковыми.       Сынмин почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Внутри него закипала смесь страха и гордости, они боролись за место в его сердце. Он понимал, что сейчас ему нужна помощь, и это осознание било по его самолюбию. Закрыв глаза на мгновение, он глубоко вдохнул, пытаясь обрести хоть какую-то ясность в голове. Сквозь сжатые зубы, сдерживая слёзы унижения, он произнёс:       — Подожди.       Красивый повернулся к нему, его выражение лица было смесью беспокойства и облегчения. Сынмин поднял руку, сигнализируя, что сдаётся. Горечь и гордость, наконец, уступили место неизбежности.       — Помоги мне подняться, — его голос дрожал, каждая вымученная фраза давалась с трудом, словно каждое слово отнимало у него последние силы. — Пожалуйста.       Красивый медленно наклонился, чтобы поддержать Сынмина под локоть, осторожно помогая ему встать. Его прикосновение теперь было мягким и поддерживающим, и Сынмин почувствовал, как страх и тревога постепенно отступают, уступая место слабой, но всё же надежде. Их взгляды встретились, и в этот момент между ними возникло нечто большее, чем просто вынужденное взаимодействие — проблеск понимания и взаимного признания.       — Ты ведь понимаешь, что я не могу оставить тебя одного в таком состоянии, — тихо сказал Красивый, его голос был полон решимости. — Давай я проведу тебя в комнату?       Сынмин кивнул, поверженно, и, опираясь на Красивого, сделал первый неуверенный шаг, чувствуя, как ледяной покров отчуждения начинает трескаться под теплом чужого тела.       Красивый, не говоря больше ни слова, уверенно подхватил Сынмина и медленно повёл его по длинному коридору, наполненному тусклым светом. Каждый шаг давался с трудом, но парень оставался рядом, его присутствие придавало сил. Они подошли к нужной двери, и Красивый тихо постучал. Дверь почти мгновенно распахнулась, и перед ними появился Чонин. Его лицо заметно исказилось от шока.       — Что случилось? — его голос был полон тревоги, он быстро дёрнул на себя Сынмина, который от неожиданности всем весом повалился на него. Чонин, однако, спокойно выдержал это, оставаясь твёрдо стоять на ногах.       Сынмин, чувствуя себя одновременно униженным и благодарным, пробормотал что-то невнятное, а Чонин, не обращая на это внимания, снова посмотрел на Красивого, его взгляд был полон беспокойства.       — Надеюсь, что вас никто не видел. Пожалуйста, не рискуй так, Минхо, — в его голосе звучала мольба и отчаяние.       Минхо, взглянув на него с лёгкой улыбкой, ответил:       — Второй раз меня туда не заберут, — его голос был твёрд и уверенный. — Спокойной ночи.       С этими словами Минхо быстро развернулся и ушёл, не оглядываясь. Чонин, стоя в дверном проёме, ещё какое-то время смотрел ему вслед, чувствуя одновременно благодарность и тревогу. Затем он осторожно помог Сынмину пройти дальше в комнату, закрывая за собой дверь.       — Боже, что с твоей шеей? — спросил Чонин, его голос дрожал от ужаса и волнения.       Сынмин попытался отстраниться, но его движения были вялыми, будто он был лишён всех сил. Чонин, не обращая внимания на слабые попытки вырваться, продолжал внимательно осматривать повреждённую кожу, его пальцы осторожно касались красных отметин. Глаза Чонина наполнились смесью ярости и боли, когда он поднял взгляд и установил зрительный контакт с Сынмином.       Внезапно, словно не выдержав накала эмоций, Чонин сорвался. Его крик разорвал тишину комнаты, прозвучав как гром среди ясного неба:       — Ты не должен был делать это с собой! — его голос дрожал от ярости и бессилия. — Как ты мог так поступить? Чем ты думал?       Сынмин смотрел на него, чувствуя, как волны эмоций захлёстывают и его. Он хотел что-то сказать, объясниться, но слова застряли в горле. Чонин, не в силах больше сдерживать свои чувства, продолжал кричать, его истерика становилась всё сильнее.       Они упали на пол, и Чонин начал бить кулаками по полу, издавая звуки, полные отчаяния и боли. Каждый удар отдавался в его собственном сердце, каждый удар был словно его моментом собственной боли. В какой-то момент, не контролируя свою силу, Чонин попал по лицу Сынмина, разбив ему нос. Кровь тут же хлынула, заливая лицо Сынмина, но он не делал попыток защититься. Вместо этого, несмотря на боль и кровь, он прижал Чонина к себе, стараясь успокоить его.       — Чонин, пожалуйста, успокойся, — голос Сынмина был слабым, но настойчивым. — Чонин!       Но слова не достигали Чонина, его нервный срыв набирал ещё больше оборотов. Сынмин чувствовал, как его сердце разрывается от боли и беспомощности. Вдруг дверь резко открылась, и в комнату ворвались двое мужчин. Они быстрым движением разъединили их, оттаскивая Чонина от Сынмина.       Чонин кричал, сопротивляясь, его крики были полны отчаяния и боли:       — Отпустите меня! Он мой друг, я не могу оставить его сейчас!       Мужчины крепко держали его, не позволяя ему вырваться, и начали уводить его из комнаты. Сынмин остался сидеть на полу, его лицо было покрытым кровью и слезами. Он смотрел вслед уходящему Чонину, чувствуя, как его сердце сжимается от горя и страха за друга.       — Чонин, — прошептал он, чувствуя, как последние силы покидают его. — Пожалуйста, вернись.       Но его слова утонули в криках и шуме, который наполнил комнату. Мужчины уводили Чонина, его истерика накрыла его с головой, оставляя Сынмина в одиночестве с его болью и страхами.       Сынмин поднял руку, пытаясь вытереть кровь с лица, но всё, что он мог сделать, это почувствовать горячие слёзы, смешанные с кровью. Тишина, которая наступила после ухода Чонина, была оглушающей. Он сидел на полу, обхватив руками колени, и тихо плакал, осознавая, что впереди ещё много борьбы, и он снова остался один.       Каждый раз, когда Сынмин пытался встать, его ноги отказывались слушаться, и он снова падал на холодный пол. В его ушах всё ещё звучали крики Чонина, их эхо отдавалось в его сердце. Комната казалась непривычно тихой после бурного всплеска эмоций, и каждый звук — будь то слабый стон или тихое дыхание — разрывал эту тишину, напоминая о недавнем хаосе. Сынмин закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. Образы недавних событий проносились перед его внутренним взором, словно повторяя всё заново. Он вспомнил, как Чонин срывался на крик, как их тела сталкивались, как ощущал кровь, струящуюся по его лицу. Внутри него закипала смесь горечи и благодарности, боли и надежды.       Он сидел на полу, спина прижата к стене, и безэмоционально смотрел перед собой. Тишина комнаты казалась невыносимой, а внутреннее опустошение не давало сил двигаться или реагировать на происходящее. Время было уже поздним, но он не мог понять, как быстро оно прошло. Всё вокруг снова потеряло всякий смысл.       Вдруг он смутно услышал, как скрипнула дверь. Его уставший взгляд перевёлся на вход, в надежде увидеть в дверях Чонина. Но вместо него в комнату вошла знакомая сотрудница, чьё присутствие вызвало у него лишь слабое ощущение тревоги. Она посмотрела на него с выражением равнодушия на лице, её работа явно не требовала дополнительных эмоций.       — Вставай, — её голос был грубым и настойчивым. — Нужно привести тебя в порядок.       Без каких-либо дополнительных слов, она подошла к нему и грубо схватила его за руку, поднимая на ноги. Сынмин был слишком истощён, чтобы сопротивляться, и с трудом удерживался на ногах, его тело было вялым и слабым. Она направила его в ванную комнату, её действия были чёткими и решительными, словно каждая её секунду была расписана в плане.       В ванной она принялась за работу, не дождавшись, пока он сможет полностью осознать происходящее. Схватив его за челюсть и наклонив над умывальником, она приняла решение очистить его лицо от крови. Её движения были быстрыми и грубыми, и она несла ответственность за то, чтобы не оставалось ни капли крови. Сынмин, чувствующий резкость её движений и недостаток воздуха, едва не захлебнулся. Он задыхался, когда вода хлынула в его нос и рот, а она не обращала внимания на его протесты.       — Держись, — прошипела она на его сопротивления, её голос был лишён сочувствия. — Всё должно быть чистым.       Когда она закончила с этим, женщина вывела его из ванной и направила в сторону кровати. Сынмин, почувствовав, как ноги снова начали подкашиваться, едва смог удержаться на них. В комнате он снова оказался в окружении холодного, безличного света.       Сотрудница с неумолимой решительностью привела его к кровати, сначала усаживая его с усилием, а затем резко переместила в горизонтальное положение. Она не церемонилась, её движения были грубыми, но точными. Она заботилась лишь о том, чтобы он оказался в нужном положении, не интересуясь его состоянием или комфортом. Сынмин обхватил себя руками, закрывая глаза, и пытался унять дрожь, вызванную не только физическим, но и эмоциональным истощением.       С её грубыми движениями он почувствовал, как её руки схватили одну из его рук. Сынмин мгновенно насторожился, его тело напряглось, когда он ощутил запах спирта, который вызвал у него мгновенную волну паники. Он вспомнил о своих предыдущих переживаниях и боли, и его мысли заполнились ужасом от того, что его могли снова принудительно ввести в наркотическое состояние, как они делали это раньше. Ломка, которую он уже почти пережил, оставила в его душе глубокие раны, и страх перед повторением этой пытки был слишком велик.       — Нет, нет, пожалуйста, не делайте этого! — закричал он, отчаянно пытаясь вырваться. Его голос дрожал от страха и боли, он искал выход из этой ситуации, но его тело было ослаблено и не слушалось.       Сынмин начал брыкаться, его движения были хаотичными и дикими. Он умолял сотрудницу, просил её не вводить в его вены ничего лишнего, как будто это могло каким-то образом изменить её решение. Крики и просьбы, которые вырывались из его груди, были полны отчаяния.       Внезапно женщина дала ему сильную пощёчину. Удар был настолько резким и неожиданным, что Сынмин почувствовал, как мир вокруг него на мгновение закружился. Он застыл от шока, его крики замерли, когда он почувствовал, как его руки связывают. Верёвки, плотно намотанные на запястья, причиняли ему острую боль. Каждое движение приводило к усилению давления верёвок, которые впивались в кожу, вызывая резкие, мучительные ощущения. Сынмин почувствовал, как его тело напрягается от боли. Он испытал смесь страха, гнева и безысходности. Его взгляд метался по комнате в поисках какого-либо способа освободиться, но всё, что он мог видеть, — это грубые и холодные стены, пустые и бесчеловечные.       Он снова и снова пытался найти способ освободиться, но верёвки плотно держали его. Чувство беспомощности и страха проникло в его душу, заполняя её тёмным и мрачным настроением. Каждый удар сердца был напоминанием о его уязвимости, а каждый вдох был тяжёлым и наполненным тоской.       После этого она молча отступила назад. Сынмин остался лежать на кровати, полностью истощённый, с трудом дыша, надеясь, что она не вспомнит о том, что не сделала ему укол. Его мысли были как мозаика из отрывков — болезненные всплески недавних событий, смутные воспоминания и ожидание спокойствия, которое теперь казалось почти недостижимым.       Сотрудница вернулась с набором медицинских принадлежностей, разбивая все его надежды. Она поднесла ватный диск, смоченный спиртом, к его руке. Чёткое движение её рук вызывало у Сынмина чувство ужаса и беспомощности. Она не проявляла ни капли сострадания, её действия были точными и уверенными.       Когда ватный диск коснулся его кожи, Сынмин почувствовал, как спирт проникает в поры, вызывая резкое охлаждение и жгучую боль. Спирт обжигал кожу, создавая ощущение, будто она медленно плавится. Сынмин дернулся, но верёвки не позволили ему даже попытаться убрать руку. Сотрудница не медлила и вскоре взяла шприц, наполненный неизвестной жидкостью. Сынмин в ужасе наблюдал, как она готовится к уколу. Его паника возросла, когда игла приблизилась к его венам. С каждой секундой ожидания страх усиливался, предчувствие боли становилось почти физическим.       — Тебе станет легче.       Когда игла наконец вошла в вену, Сынмин почувствовал резкий, пронизывающий укол. Боль от укола была острая и внезапная, но она быстро уступила место чувству давления и тяжести. Сотрудница аккуратно ввела неизвестный препарат в вену, и Сынмин почувствовал, как жидкость медленно поступает в его систему. Сначала он ощутил тепло, распространяющееся по его руке, словно огонь медленно разгорается в его венах. Это тепло было странным, приятно обволакивающим, и оно росло с каждым мгновением, затопляя его тело. Ощущение было одновременно успокаивающим и тревожным, как будто его физическое тело теряло свою значимость. Скоро тепло начало заполнять его грудь и расширяться по всему телу. Его мысли стали размытыми, словно густой туман окутал его разум. Боль и страх, которые раньше были столь острыми и яркими, начали исчезать, словно их заменяли мягкие, комфортные ощущения.       Он вдруг понял, что ему ввели дозу героина.       С каждым вдохом его сознание погружалось глубже в туман. В голове Сынмина не оставалось ясных мыслей, вместо этого они заменялись неясными, тёплыми чувствами. Его дыхание стало ровным и размеренным, а сердце билось медленно, как будто в ритме лёгкого, успокаивающего сна. Внутри него началась глубокая релаксация, смешанная с чувством отстранённости. Он чувствовал, как тело становится тяжёлым, как каждый мускул расслабляется, словно его тело становилось частью мягкой подушки. Пространство вокруг него казалось не таким важным, и каждый звук и движение становились далёкими и незначительными.       Его сознание словно отплывало, каждый момент становясь всё менее чётким. Сынмин почувствовал, как его эмоциональные боли и страхи растворяются в этом тёплом, обволакивающем чувстве. Он больше не стремился сопротивляться, потому что это состояние было настолько умиротворяющим, что любое сопротивление казалось лишним.       Состояние полного опустошения медленно окутывало его, создавая иллюзию покоя и безопасности, несмотря на физическую боль от верёвок, которые всё ещё плотно сжимали его запястья. Внутреннее смятение и страх, когда-то захлёстывавшие его, теперь превратились в слабое, удалённое эхо, затопленное тёплым, но дремлющим состоянием наркотического покоя. И так, постепенно, его сознание погружалось в темноту, и Сынмин потерялся в этом почти приятном, но мучительном состоянии, не видя и не чувствуя ничего, кроме сладкого притяжения наркотического уюта.       Тёплое ощущение от наркотика становилось всё более глубоким и проникало во все уголки его разума. В этом состоянии, времени, казалось, не существовало, всё вокруг теряло чёткость, а его тело становилось всё более расслабленным и неподвижным.       В сознании Сынмина начали проявляться мутные образы, которые он не мог чётко определить. Иногда эти образы были приятными — как вспышки воспоминаний о тёплых моментах из прошлого, иногда они превращались в мрачные и искажённые картины, от которых он не мог избавиться. Впрочем, даже эти неприятные видения казались далёкими и незначительными на фоне общего чувства успокоения, которое приносил наркотик.       Время от времени он ощущал, как его сознание вздрагивает, вырываясь из этого тумана, чтобы испытать краткие моменты острого осознания реальности. В эти моменты он чувствовал боль от верёвок, пронизывающую его запястья, и тяжесть, давящую на его грудь. Но эти ощущения были кратковременными и легко затмевались общим тёплым и расслабляющим состоянием.       Сон и бодрствование перемешивались в его сознании. Он слышал отдалённые звуки — шаги, глухие разговоры, скрипы дверей — но они воспринимались как неясные отголоски, не имеющие значения. Иногда он пытался сконцентрироваться на этих звуках, но они так и оставались далёкими и неясными, как если бы он слышал их сквозь толстую завесу.       Прошло некоторое время, и комната начала проявляться в его сознании более отчётливо. Он смог различить, как слабый свет пробивается сквозь оконные щели, а тени, отбрасываемые на стены, танцуют в ритме тихого света. Но всё это воспринималось как смутные и непостоянные картины, которые быстро исчезали в пелене наркотического тумана. Иногда он слышал шаги и голоса за пределами комнаты, но они были такими же эфемерными, как и всё остальное. Страх и ужас, которые когда-то переполняли его, были подавлены наркотическим покоем. Это состояние было своеобразным бегством от реальности, но вместе с тем он знал, что оно лишь временное укрытие от боли.       Периодически в его сознание возвращались обрывки воспоминаний и образов — лица людей, с которыми он взаимодействовал, события, которые произошли с ним до этого момента. Эти образы приходили и уходили, не оставляя за собой следа, как волны, разбивающиеся о берег.       Прошло ещё некоторое время, и в этом состоянии у Сынмина началась череда странных и тревожных видений, которые были искажёнными отражениями его страха и боли. Он видел и чувствовал, как мир вокруг него становится расплывчатым и необъятным. Эта непрерывная петля реальности и иллюзий убаюкивала его сознание, погружая его всё глубже в туман наркотического опьянения. И так, как бы ни было трудно, Сынмин всё же принял этот туман, как временную передышку, пусть и иллюзорную. Внутри его разума продолжала существовать тёмная пустота, и он был заключён в этом состоянии, полностью подавленный и разорванный между реальностью и наркотическим кайфом.