Нормально быть ненормальным

      Ночь обрушилась на сентябрьский лес, оставив его погружённым в холодную, безмолвную тьму. Гулкие шаги Сынмина эхом отдавались в пустом коридоре, но с каждым шагом его ноги будто предавали его. Он шёл, изо всех сил держась за стену, как будто она была единственным, что удерживало его от падения. Бледное лицо, покрытое липким холодным потом, отражало невыносимую муку. Дыхание было рваным, тяжёлым, как будто каждое движение воздуха требовало невероятных усилий. Сердце колотилось в груди, как загнанное животное, и в ушах стучала кровь. Время словно растянулось, замедлив его движение до мучительно медленного шага.       Эта ломка, вызванная нарочно, была ни первой и ни последней, но каждый раз она разбивала его на мелкие куски. Его тело отказывалось подчиняться, мышцы горели, кости ломило так, словно кто-то выжигал их изнутри. Но он продолжал идти, потому что знал — если остановится, то упадёт и не сможет подняться, тогда проблем с сотрудниками уже точно не избежать. Ноги подкашивались, подламываясь под собственным весом, как если бы его тело больше не принадлежало ему, но он упорно продолжал движение, держа взгляд впереди, там, где находилась комната, его короткое спасение от этой боли.       Когда Сынмин, наконец, добрался до комнаты, он едва не рухнул на пороге. Еле справившись с дверью, он толкнул её, и та нехотя поддалась, впуская его внутрь. Комната была окутана темнотой, но не пустовала. В тусклом свете он увидел Чонина, который сидел, уставившись в одну точку на стене. Его взгляд был пустым, как если бы он смотрел сквозь стену, в несуществующий мир, где время не имеет значения. В последнее время Чонин стал угрюмее, его лицо застыло в маске безразличия, и в его глазах читалась глубокая апатия, возможно, спровоцированная приходом осени, которая приносила с собой не только холод, но и тоску. Он был так сильно погружён в свои мысли, что, кажется, даже не заметил, как Сынмин вошёл в комнату.       Сынмин, больше не в силах стоять, шагнул к своей кровати и рухнул лицом вниз, чувствуя, как кости в его теле протестуют против даже малейшего движения. Он попытался устроиться удобнее, найти позу, которая хоть немного облегчила бы мучительную боль, но тело не поддавалось. Боль пульсировала, распространялась по всему телу, обжигая каждую клетку. Отчаяние заполнило его разум, и он не смог сдержать стон, полный муки, прорывающийся сквозь сжатые губы. С каждым вдохом боль казалась сильнее, и он оставался беззащитен перед ней, как тонущий человек, который тщетно пытается ухватиться за ускользающую соломинку.       Ночь для Сынмина растянулась в бесконечность, словно время само по себе решило замедлиться, мучительно медленно отмеряя каждый час. Он лежал на кровати, беспомощно сжимая простыни в кулаках, как если бы этот незначительный жест мог уменьшить боль, раздирающую его изнутри. Каждое движение приносило лишь новую волну страданий, словно тело разрывалось на части. Боль пульсировала в его костях, пронзала его мышцы, не давая ни минуты покоя. Сон не приходил — его сознание оставалось на грани, застыв между явью и кошмаром.       Сынмин перевернулся на другой бок, стараясь унять дрожь, но стало лишь хуже. Боль выжигала его изнутри, как пламя, не оставляющее ни одного участка тела нетронутым. В голове звенело, дыхание оставалось тяжёлым и прерывистым. Он чувствовал, как время размывается, и каждый миг казался ему бесконечным. В такие моменты реальность и фантазия смешивались, и он не мог понять, что из этого правда, а что — плод его измождённого разума.       Когда первые лучи утреннего солнца пробились через оконные занавески, озаряя комнату мягким светом, Сынмин внезапно понял, что Чонин тоже не спал всю ночь. Он всё так же сидел на месте, не шевелясь, взгляд его по-прежнему был направлен в одну точку на стене. Это открытие поразило Сынмина, но не вызвало удивления — только странное ощущение пустоты, сродни тому, что Чонин, возможно, переживал всю ночь.       Сынмин закрыл глаза, пытаясь отгородиться от боли и мыслей, но вместо этого его разум утонул в воспоминаниях. Он вспомнил их ночные разговоры, которые часто заходили в такие же тёмные закоулки, как и они сами. В одной из таких ночей Чонин рассказывал ему о своём детстве. Как он всегда был тихим ребёнком, словно тень, не особо привлекательным внешне, что становилось поводом для жестоких насмешек. Его прошлое оказалось пропитанным буллингом, который медленно, но верно вёл его к разрушению. Сынмин вспомнил, как Чонин говорил о каждой своей попытке суицида, как о чём-то далёком, но не забытом. После одного неудачного шага его родители приняли решение перевести его в этот центр, надеясь, что здесь их сын станет «нормальным».       Но что вообще значит быть нормальным?       Сынмин задумался над этим, ощущая, как воспоминания и боль сплетаются в единое целое. Он вспоминал, как часто им внушали, что нормальность — это некий стандарт, которому они должны соответствовать. Но какой ценой? Ему казалось, что эта погоня за нормальностью — самая абсурдная из всех игр. Ведь что значит быть нормальным? Разве не каждый из них уникален в своей ненормальности? Не их ли особенности делают их теми, кем они являются? Нормальность — это миф, придуманная категория, которая служит лишь для того, чтобы загнать людей в рамки, заставить их отказаться от того, что делает их самими собой. Сынмин понял, что в этом мире, где понятие «нормальности» разрушает души, единственно нормальным является право быть ненормальным, быть самим собой. И эта мысль, пусть на мгновение, принесла ему немного облегчения среди нескончаемых страданий, напоминая, что он не один в своей борьбе, и что в этой ненормальности нет ничего ненормального. Он понимал, что настоящая нормальность — это не соответствие каким-то навязанным стандартам, не попытка исправить то, что и так цело, а способность принимать и поддерживать своих близких, своих детей такими, какие они есть.       Сынмин знал, что нормальность — это не закрывать своего ребёнка в центре, надеясь, что здесь его «перевоспитают», изменят его ориентацию или взгляды на жизнь. Ведь истинная родительская любовь проявляется в том, чтобы стоять за своего ребёнка горой, несмотря ни на что. Нормально — помогать своему ребёнку, поддерживать его в трудные моменты, искать выходы из сложных ситуаций вместе, а не отталкивать его, отправляя в такие места, где вместо помощи только ломают и без того израненную душу.       Нормально — это решиться на развод с мужем-тираном, чтобы ребёнок не рос в семье, где никто друг друга не любит. Возможно, если бы его собственные родители осознали это, он бы не пошёл искать утешение в наркотиках и связях на одну ночь. Не пришлось бы ему искать способ заглушить ту боль, которую он чувствовал, находясь в семье, где любовь давно уже превратилась в нежеланную обязанность или страх.       Сынмин думал о том, как важно заметить, когда твоему близкому действительно плохо, как важно разобраться с этим с помощью адекватных методов, обратиться за помощью к специалистам, поговорить, понять, что с ним происходит. Это и есть настоящая нормальность — когда ты не закрываешь глаза на проблемы, а решаешь их вместе с теми, кто тебе дорог. Он вспоминал Чонина, и ему становилось больно от мысли, что тот мог бы жить совершенно другой жизнью, если бы его родители вовремя обратили внимание на его страдания. Возможно, Чонин бы жил счастливо у себя дома, с удовольствием ходил бы в школу, не ожидая с ужасом того момента, когда ему на голову выльют суп или он будет захлёбываться в унитазе с мочой, потому что кто-то счёл это забавным. Но вместо этого его жизнь превратилась в бесконечный кошмар, от которого никто не захотел его защитить.       Сынмин ощущал, как в его сердце смешиваются боль и горечь от того, что в этом мире люди, как правило, больше всего боятся того, что они сами не понимают. Они боятся принять, что нормальность — это не соответствие каким-то стандартам, а способность быть самим собой и позволять другим быть такими, какие они есть. Ведь в конце концов, это нормально — быть ненормальным.       Мысли Сынмина, словно потерявший управление корабль, начали дрейфовать в опасные воды. Несмотря на недавние рассуждения о том, что нормальность может быть в принятии своей ненормальности, его сознание постепенно заполнялось мрачными, разрушительными мыслями. Он вдруг задумался о своей собственной ненормальности, о том, как сильно он хочет прекратить чувствовать — вообще ничего не чувствовать. Ни боли, ни радости, ни страха, ни эйфории, которую приносили наркотики. Особенно эйфорию. Он ненавидел наркотики. Ненавидел их за то, что они так сладко обманывали его разум, предлагали утешение, которого никогда не могли по-настоящему дать.       Он лежал неподвижно, словно превратился в камень. Его взгляд был устремлён в никуда, и каждое ощущение его тела стало для него невыносимым. Боль, словно острые осколки, раскалывала его изнутри, и он не мог найти себе места. Головная боль пульсировала, отдаваясь в висках, а каждая косточка в его теле напоминала о себе режущей, жгучей болью. Ломка, как чудовище, безжалостно терзала его, подчиняя себе все его чувства и мысли. Он пытался закрыть глаза и забыться, но тьма за веками только усиливала его агонию. В этой тьме оживали его страхи и сожаления, образы прошлого всплывали перед ним, как привидения, не давая ему покоя. Внутри нарастало чувство отчаяния, беспомощности. Он ненавидел это состояние, но больше всего он ненавидел самого себя за то, что позволил этому состоянию взять над ним верх.       Сынмин пытался сосредоточиться на дыхании, но каждый вдох был как пытка. Лёгкие с трудом наполнялись воздухом, а в груди разливалось неприятное чувство тяжести. Влажная, холодная простыня прилипала к его коже, добавляя к физической боли ощущение мерзкой липкости. Боль была во всём: в его голове, в груди, в животе, в конечностях. Она захватывала его целиком, и он чувствовал, что больше не может выносить это. Мысли о смерти пришли неожиданно, но в тот момент они показались ему почти успокоением. Смерть... она обещала избавление от всех страданий, покой, который он так отчаянно искал. Он задумался о том, как было бы просто закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Уйти из этого мира, где он уже давно не чувствовал себя живым. Но за этими мыслями о смерти скрывалось нечто более глубокое, тёмное. Он не просто хотел умереть; он хотел перестать чувствовать. Он хотел покоя, но даже смерть не гарантировала этого. Ведь что, если за границей этой жизни есть нечто, что ещё хуже? Что, если и там его будут преследовать боль и страдания?       Эйфория от наркотиков... Как же он её ненавидел. Воспоминания о тех моментах, когда он чувствовал этот обманчивый подъём, этот фальшивый покой, вызывали у него отвращение. Наркотики дали ему ощущение покоя, но потом забирали его вдвойне. Он ненавидел ту сладкую ложь, которую они привносили в его жизнь, ненавидел ту слабость, которая позволяла ему снова и снова возвращаться к ним, несмотря на все обещания, данные самому себе. Эта ненависть поглощала его. Он ненавидел наркотики и всех, кто их принимал. Каждый раз, когда он видел таких людей, внутри него вспыхивал огонь презрения и отвращения. Они были для него как зеркала, показывающие ему его собственную слабость, его поражение. Но больше всего он ненавидел самого себя за то, что оказался одним из них, что не смог быть сильным, когда это было больше всего нужно.       Будь проклят тот день, когда он решил связаться с Джисоком и Хёнджуном.       Его прошлое... Как же он ненавидел своё прошлое. Воспоминания о тех днях, когда он ещё мог выбирать другой путь, грызли его изнутри. Вся его жизнь была словно длинная цепочка ошибок, каждая из которых вела его всё дальше и дальше от того, кем он хотел быть. Он чувствовал, что прошлая жизнь уже давно не принадлежала ему. Всё, что когда-то имело значение, стало серым и тусклым, погребённым под грузом сожалений и ошибок.       Мысли, заполнявшие его разум, стали для него тюрьмой. Они крутились по кругу, не давая ему ни малейшего шанса на покой. Он ненавидел их, ненавидел эту бесконечную внутреннюю болтовню, которая, казалось, никогда не прекращалась. Он ненавидел свои чувства, ненавидел то, как они изменяли его, как делали его слабым. В моменты, когда его переполняли эмоции, он чувствовал себя беззащитным и уязвимым. Он хотел бы избавиться от всех этих чувств, хотел бы стать холодным и бесчувственным, но это было невозможно.       И его жизнь... Как же он её ненавидел. Каждое утро, когда он открывал глаза, он проклинал себя за то, что всё ещё жив. Он чувствовал, что его жизнь давно утратила смысл, что он лишь тень самого себя, бредущая по этому миру без цели. Все его мечты, надежды и желания рассыпались в прах, и он остался один на один с пустотой, которая съедала его изнутри.       Внезапно его мысли, словно подчиняясь какому-то внезапному импульсу, вернулись в реальность. Он понял, что снова находится здесь, в этой комнате, что всё ещё жив и дышит, хоть и с трудом. Опустив взгляд на свои руки, он увидел, как по одной из них медленно стекала кровь. Красные капли падали на кафельный пол, смешиваясь с уже засохшими следами, оставленными его мучениями. Осколки зеркала были глубоко воткнуты в его костяшки, и из ран текла кровь. Сынмин не помнил, как разбил зеркало, но сейчас это было неважно. Кровь продолжала стекать, капая в раковину, и он наблюдал за тем, как вода смывала её, оставляя на керамике тонкие розовые потёки.       Он провёл пальцем под носом и ощутил, как кровь медленно сочилась и оттуда. Всё вокруг было размытой картиной, где перемешались боль, ненависть и отчаяние. Он стоял перед разбитым зеркалом, перед самой искалеченной версией себя, которую только можно было вообразить. Сынмин ощущал, что реальность, окружающая его, словно расползается на части, и он сам распадается вместе с ней. Всё, что оставалось от его прежнего «я», было разбито, как это зеркало, и теперь он смотрел на себя сквозь эти осколки, не видя ничего, кроме хаоса.       Вся его ненависть... Она не была направлена на весь мир, как он думал раньше. Она была направлена только на одного человека, на того, кто смотрел ему в глаза через осколки зеркала.       Он чувствовал, как волна за волной накатывали болезненные спазмы, пробираясь по телу, словно электрический разряд, терзающий каждую клеточку его организма, отчего его ноги подкосились и он упал на пол. Боль, жестокая и беспощадная, растекалась по его телу, сжимая внутренности в железный кулак. Она вырывалась наружу стонами, что срывались с его губ, несмотря на все усилия сдержать их. Казалось, что каждая косточка его тела горела, словно раскалённый уголь, а внутри, как будто кипела лава, которая не могла найти выхода. Голова раскалывалась, словно её сжимали тиски. Боль проникала в каждый уголок его сознания, не оставляя места для мыслей, кроме одного — выжить, выдержать это. Грудь болезненно сжималась, каждый вдох давался с трудом, как если бы его лёгкие наполнились колючими осколками этого зеркала. Он слышал своё дыхание — прерывистое, хриплое, как у человека, который тонет и отчаянно борется за глоток воздуха.       Всё тело его дрожало, мышцы сводило судорогой. Сынмин чувствовал, как руки и ноги становятся чужими, неподвластными ему. Их сводило так сильно, что ему казалось, что его кости вот-вот треснут от напряжения. Пальцы рук непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя глубокие следы, но он этого почти не замечал — боль от ломки затмевала всё. Холодный пот стекал по его коже, обжигая её своим ледяным прикосновением. Он чувствовал, как рубашка прилипла к спине, пропитанная потом, каждая складка одежды причиняла невыносимое неудобство, словно была сделана из наждачной бумаги. Глаза его закрывались от бессилия, но стоило ему позволить себе этот миг слабости, как в темноте за веками перед ним возникали образы, ещё более мучительные, чем реальность. Его преследовали фантомы прошлого, лица, которые он хотел бы забыть, моменты, которые он пытался вытеснить из памяти. Но сейчас всё это накатывало на него, как лавина, ещё больше усиливая его страдания.       Сынмин судорожно перевернулся на бок, пытаясь найти хоть какую-то позицию, которая бы принесла ему облегчение, но боль была повсюду. Она пронзала его живот, словно острые кинжалы, и отдавала болезненной пульсацией в паху, ноги сводило судорогами, и он не мог ни согнуть их, ни распрямить без того, чтобы не почувствовать, как мышцы его словно разрываются на части. В голове его крутились хаотичные мысли, безумные от боли. Он пытался найти хоть одну из них, за которую можно было бы уцепиться, что-то, что дало бы ему надежду, но всё, что он находил, — это тьма, беспокойство и отчаяние. Боль захватывала его разум, превращая его в бессильного узника собственного тела, которое отказывалось слушаться. Его дыхание становилось всё быстрее, и он почувствовал, как начинает задыхаться. В груди разливалось ужасное чувство удушья, паника нарастала, и он уже не мог контролировать своё состояние. Всё внутри него сжималось, как пружина, готовая вот-вот лопнуть. Казалось, ещё чуть-чуть и его сердце не выдержит, оно просто остановится, не выдержав этой нагрузки.       Сынмин хотел закричать, выпустить эту боль наружу, но его голос предал его, оставив лишь сдавленные стоны, которые вырывались из его горла. Он чувствовал, как его рот пересох, язык стал как наждак, губы были потресканы, но у него не было сил даже на то, чтобы доползти к умывальнику и прополоскать рот водой из-под крана. Казалось, что сама жизнь покидала его, оставляя лишь обглоданные остатки его существа, обречённые на медленное угасание. Его глаза, залитые слезами, не могли сфокусироваться на чём-то конкретном. Всё вокруг было размытым, искажённым, как в дурном сне, который, казалось, никогда не закончится. Мир вокруг него потерял свои очертания, он был просто пустотой, в которой не было ничего, кроме боли.       В какой-то момент он почувствовал, как его мышцы начали сдаваться. Тело ослабло, и он рухнул обратно на кровать, тяжело дыша, как человек, который только что избежал гибели. Он понимал, что эта агония ещё далеко не закончена, что она будет продолжаться, терзать его, пока он не сломается окончательно. Но что-то в его сознании цеплялось за остатки воли, не позволяя ему просто отдаться этой боли и исчезнуть в её бездне. Он тихо застонал, ощущая, как новая волна боли прошлась по его телу, но это был уже не тот крик отчаяния, что раньше. Это был звук, полный усталости, полной исчерпанности. Вся его сущность была выжата до последней капли, и он чувствовал, как последние силы покидают его.       Сынмин почувствовал, как что-то резко вторглось в его сознание, разрывая тонкую ткань его отчаянного покоя. Руки, крепкие и безжалостные, грубо схватили его, подняли, словно он был ничего не значащим мешком с песком. Ещё мгновение — и его тело оказалось перекинутым через чьё-то плечо, жёстко и бесцеремонно. Каждое движение, каждый шаг этого неизвестного мучителя отзывались новыми вспышками боли в измождённом теле. Сынмин видел, как его собственные руки безвольно болтались в воздухе, словно они принадлежали кому-то другому, лишённому жизни и воли.       Всё вокруг было размыто, искажено болезненной дымкой, и он не мог сосредоточиться ни на чём конкретном. Тряска, казалось, раскалывала его на части изнутри, заставляя каждый нерв острее чувствовать агонию, которая волнами накатывала на его измученный разум. Он пытался что-то сказать, закричать, но из горла не вырвалось ни звука — только пустота, проглоченная темнотой.       Вдруг тряска прекратилась, и его тело грубо бросили на что-то твёрдое, как камень. Сынмин попытался сесть, понять, где он находится, но его сознание всё ещё плавало где-то между болью и ужасом. Мир вокруг медленно обретал форму, и вскоре он осознал, что находится на стуле. Стуле, который словно был вырезан из самой скалы, такой он был холодный и жёсткий.       Кровь внутри него охладилась до льда, когда его взгляд, наконец, остановился на знакомом интерьере. Эти стены, эта мрачная, давящая атмосфера — всё это не оставляло сомнений. Он был в кабинете директора.       Страх, холодный, проникающий до костей, парализовал его, когда он почувствовал на себе тяжёлый, проникающий взгляд. Глаза директора, хитрые и зловещие, смотрели на него с дьявольской усмешкой, как хищник, играющий со своей жертвой. Этот взгляд был полон обещания боли и страдания, и Сынмин знал, что этот человек перед ним наслаждается каждой секундой его мучений. Сердце Сынмина билось глухо, словно пытаясь прорваться сквозь рёбра наружу. Он пытался собрать в кулак остатки своей воли, чтобы что-то сказать, как-то сопротивляться, но его тело отказывалось подчиняться. Он чувствовал себя загнанным зверем, пойманным в ловушку, из которой нет выхода. А взгляд директора, этот пронизывающий, почти всепоглощающий взгляд, казалось, видел его насквозь, как если бы все его страхи и боли были выставлены напоказ.       В этот момент Сынмин понял — никакого спасения не будет.       В кабинете воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Сынмина и едва слышным стуком его сердца. Директор молча смотрел на него, словно размышляя, как лучше сломать его сопротивление, как окончательно уничтожить любую надежду, которая могла ещё теплится в измученной душе Сынмина. Этот взгляд был ледяным, от него внутри всё сжималось, словно змея обвила сердце и не собиралась отпускать. Директор, словно наслаждаясь этой паузой, наконец заговорил. Его голос был ровным, почти ласковым, что только усиливало ужас происходящего. Он начал с обычных вопросов, спокойных и даже заботливых, как бы пытаясь создать иллюзию, что он здесь, чтобы помочь, что он только хочет добра. Но каждая такая фраза, каждое предложение лишь усиливало напряжение, словно растягивая канат до предела.       — Ты ведь совсем плохо себя чувствуешь, правда? — вкрадчиво спросил он, при этом его глаза неотрывно следили за каждым движением Сынмина, за каждым дёрганием мышц на его лице. — Абстинентный синдром — крайне тяжёлое состояние, Сынмин, я понимаю. Твоё тело испытывает массивный физиологический стресс: внутренние органы, нервы, и мышцы работают на пределе, словно распадаются на части. Эти реакции — следствие отсутствия привычной дозы вещества, и твоя физиология безуспешно пытается адаптироваться к его нехватке. Этот процесс полностью выходит из-под твоего контроля, оставляя лишь боль и мучительное чувство беспомощности... Я прав?       Сынмин сжал кулаки, пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы ответить, но каждое слово директора ударяло по нему, словно гвоздь, вбитый в его измученное сознание. Его губы пересохли, и он едва мог дышать, чувствуя, как воздух с усилием проходит через горло, обжигая лёгкие.       — А знаешь, — продолжил директор, делая шаг ближе, — у меня есть то, что может тебе помочь. Всего одна доза — и все эти мучения прекратятся. Ты снова почувствуешь, как будто живёшь, как будто ты контролируешь свою жизнь.       Как будто...       Сынмин вздрогнул, почувствовав, как в нём вспыхнула искра надежды, искра, которую он всеми силами старался подавить. Он знал, что эта надежда — ложная, что она принесёт только больше страданий, но тело предательски отзывалось на слова директора, изголодавшись по избавлению от невыносимой боли.       — Не думай, что я требую взамен чего-то невообразимого, — сказал директор, его голос стал ещё мягче, почти шёпотом, будто он делился самым сокровенным секретом. — Нам не обязательно доходить до крайностей. Мне достаточно немного удовольствия, и ты можешь получить свою дозу. Ведь это не такая уж большая плата, не так ли?       Он почувствовал, как внутри него всё обрушилось. Сынмин уже не был уверен, что понимает, где кончается реальность и начинается кошмар. Мысли путались, смешивались с яркими вспышками боли, но в них прорезалось одно — непонимание, ужас перед тем, что от него хотят.       — Не обязательно полноценный акт, — уточнил директор, словно успокаивая его, — ты можешь сделать это своей рукой. Это будет быстро и безболезненно. А потом я дам тебе то, чего так жаждет твой организм.       Сынмин закрыл глаза, пытаясь найти хоть какое-то укрытие от собственной реальности, но даже тьма, скрытая за веками, не могла защитить его от навязчивого внутреннего голоса, который снова и снова шептал ему одно и то же: «Соглашайся. Тебе нужно облегчение. Тебе нужно только это, ничего больше. Прекрати бороться, это бесполезно.» Эти слова звучали так обманчиво сладко, обещая конец мучениям, но они лишь усиливали отчаяние. Другая часть его разума, ещё сохранившая здравый смысл, яростно сопротивлялась. «Нет! Убирайся отсюда! Беги, пока можешь! Не сдавайся!» Эти призывы рвались наружу, но были подавлены реальностью, тяжестью ломки, что накрыла его с головой, как огромная волна. Директор продолжал своё психологическое давление, его голос был похож на яд, разъедающий изнутри последние остатки сопротивления.       Сынмин чувствовал, как всё внутри него сливается в одно непонятное и невыносимое состояние. Внутри него всё смешалось — боль, страх, отвращение, и навязчивое желание положить конец этим адским мукам. Слова директора звенели в голове, проникали глубже, разрывая на части остатки его силы. Тихие угрозы и обещания перемешивались в его сознании, становясь неотделимыми от собственного саморазрушения. Реальность давила на него безжалостно. Сынмин ощутил, как ледяной страх пронизывает всё его тело, когда он заметил выпуклость в штанах директора. Отвращение накатывало волнами, мысли были переполнены ненавистью — к себе, к своим действиям, к своему жалкому существованию. С каждой секундой это чувство становилось невыносимым, словно червь, проникающий в душу и медленно, но уверенно пожирающий её.       Его мысли разрывались на части, поглощённые непрекращающейся борьбой. Одни голоса убеждали его сдаться, подчинившись соблазну, другие умоляли бежать, спасаться, но все они сливались в один непонятный и оглушающий звук. Словно кто-то разом закричал ему в уши, заглушив всё, кроме своего собственного ужаса. Но самая страшная тишина была в его сердце — там, где раньше была воля к жизни, теперь разлилась пустота. Каждый раз, когда он пытался найти выход, эта пустота тянула его обратно, напоминая о том, что выхода больше нет. Ломка всё усиливалась, тело Сынмина тряслось в конвульсиях, и на его губах проступил солёный привкус слёз. Он знал, что с каждым вздохом ломка будет только усугубляться, терзая его и ломая последние остатки человеческого в нём.       Последующие полчаса растянулись для Сынмина в вечность. Каждое слово директора проникало в его сознание, оставляя болезненные отметины, как ожоги, которые уже никогда не исчезнут. Сынмин чувствовал, как его сила воли постепенно испаряется, как желание сопротивляться тает под воздействием этих слов, этой боли, этой безысходности.       И вот, наконец, он сломался. Словно внутри что-то окончательно надломилось, отрезав его от остатков воли. Он не хотел этого, но знал, что больше не может бороться. Его разум больше не был в состоянии удерживать его от отчаяния, которое заполонило всё. Сынмин уже не чувствовал ничего, кроме ненависти к себе, к своим поступкам, и этого жалкого желания ощутить хоть мгновение облегчения, чтобы прекратить эту адскую ломку.       — Хорошо, — прошептал он, голос дрожал, и в его голове звучало лишь одно слово — предательство. Он предал себя, предал свои принципы, предал всё, во что когда-то верил. Но боль от ломки становилась невыносимой, и он больше не мог её терпеть.       Сынмин, чувствуя, как боль обжигает его изнутри, едва смог протянуть руку. Каждый миллиметр движения казался мучительным, словно тело само сопротивлялось тому, что ему предстояло сделать. Отвращение и ненависть к самому себе клубились внутри, как густой, удушающий дым, от которого невозможно было сбежать. Рука, дрожащая и холодная, наконец коснулась члена директора. На мгновение он замер, вглядываясь в пальцы, которые предательски застыли на чужой плоти. Мысли разрывали его сознание, как острые осколки, повторяя, что он не должен этого делать, что он никогда не простит себя за этот поступок. Но ломка... Ломка поглощала его, уничтожала всё, что ещё оставалось человеческого, отравляя его разум и заставляя принимать ужасное решение.       — «Я не могу...» — мысленно кричал Сынмин, но слова терялись в пустоте. Он знал, что стоит на краю, что если он это сделает, то назад пути уже не будет. Но тело было слабее духа, слабее разума. Дрожа, он продолжил своё движение, словно на автомате, чувствуя, как всё больше и больше погружается в тьму, вглубь самого себя, в тот уголок сознания, где можно спрятаться от всего происходящего.       Вверх.       Вниз.       Отвращение в этот момент стало почти невыносимым. Сынмин ощущал, как его внутренности скручиваются, как будто внутри него разросся огромный клубок ядовитых змей. Его разум разрывался на части: одна половина умоляла остановиться, вернуть себе хоть каплю достоинства, а другая, ведомая жестокой болью, молила о конце этих мук, о той эйфории, которая так долго от него ускользала.       Вверх.       Вниз.       Его пальцы двигались, но каждый миг приносил новую волну отвращения. Сынмин чувствовал себя марионеткой, управляемой чужой волей, не имеющей даже крупицы собственного контроля. Он не мог смотреть на происходящее, отвернув голову к стене, как будто пытался сбежать хотя бы мыслями, но и это не спасало. Слёзы свободно текли по его щекам, смачивая кожу солёными дорожками. В ушах стоял гул, но он не мог полностью заглушить те отвратительные звуки, которые раздавались в кабинете.       Вверх.       Вниз.       Ненависть к себе за то, что он позволил этому случиться, захлёстывала его, душила, как петля на шее. Его жалкое, ничтожное желание освободиться от боли ломки стало чем-то мерзким, омерзительным, и он понимал, что никогда не сможет оправдать себя за этот поступок. Каждый раз, когда его рука двигалась, он чувствовал, как кусочки его души обрываются, теряя остатки того, что могло бы стать хоть какой-то надеждой на искупление.       Вверх.       Вниз.       Когда всё закончилось, Сынмин почувствовал, как реальность вернулась в его сознание вместе с осознанием совершённого. Директор, едва сдерживая тяжёлое дыхание, откинулся на спинку стула, удовлетворённый, смотря на Сынмина с примесью жестокости.       — Ты был хорош, — эти слова, обрушившиеся на Сынмина, пробудили в нём новые волны ненависти и презрения к себе. — Знаешь, таких как ты ломать всегда интереснее всего. Ты из тех, кто пытается показать себя сильным, пытается бороться до последнего. Но в итоге, вы все сдаётесь, и ваша внутренняя борьба против собственных демонов... это так сексуально, — его глаза блестели от возбуждения, от ощущения полной власти над сломленным существом перед ним.       Сынмин больше не мог смотреть на него, чувствуя, как внутри него всё холодеет, как будто весь мир превратился в сплошную ледяную пустоту. Он почувствовал себя полностью опустошённым. Его тело было грязным, его душа — поруганной. Он чувствовал себя использованным, ничтожным, сломленным. Желание исчезнуть, раствориться в небытие, никогда больше не проснуться, стало настолько сильным, что он едва удерживал себя от того, чтобы просто закрыть глаза и не открывать их больше никогда.       Но, несмотря на весь ужас, он всё ещё был здесь, живой, и это было хуже всего.       Сынмин не помнил, как вернулся обратно в комнату, словно его сознание отключалось и снова включалось уже в других местах, в другие моменты. Единственное, что оставалось неизменным — это чувство непереносимой боли и ненависти, которые разъедали его изнутри. Он стоял, чувствуя осколки зеркала под ногами, и смотрел на свою ладонь. Она дрожала, намыленная до красноты, но, несмотря на всё его старание, ощущение грязи и мерзости не уходило. Он мыл её снова и снова, с неистовой настойчивостью, будто пытался смыть не просто грязь, а само воспоминание о том, что только что произошло. Время будто потеряло своё значение, Сынмин не знал, сколько уже прошло минут или часов с того момента, как он начал, но боль в руках и мыленный осадок на коже подсказывали, что уже очень давно. Ему казалось, что было бы легче просто отрезать эту руку, избавиться от неё, чем продолжать пытаться очистить её от того, что казалось несмываемым.       Маленький квадратик фольги, спрятанный в кармашке, давил на него, оставляя ощущение ожога на коже. На самом деле ожог был глубже, он сжигал его изнутри, на израненной душе, напоминая ему, какой он жалкий и ничтожный. Как далеко он снова зашёл ради дозы.       Слёзы текли по его щекам, но не приносили никакого облегчения, только ещё большее чувство отчаяния и безысходности. Он пытался убедить себя, что в прошлом ради дозы делал вещи и похуже, что уже прошёл через это и не сломался. Но почему-то сегодня он чувствовал себя особенно грязным, особенно сломанным. В его памяти всплывали картины тех моментов, когда он опускался ниже некуда, но даже в те моменты он не испытывал такого глубинного отвращения к самому себе, как сейчас.       Спазмы боли вновь накатывали на него волнами, не давая отдышаться, и он сдался. Вытер руки о полотенце, чувствуя, как уходит последняя капля эмоций, оставляя только опустошённость. Слёзы просто перестали литься, будто всё внутри него иссохло, а попытки отмыть руки казались бессмысленными. На одной из них, казалось, осталось пятно, которое никак не смывалось. Пятно, которое вряд ли когда-нибудь исчезнет, даже если он будет тереть его до крови.       В какой-то момент он просто присел на корточки в углу ванной комнаты, ощущая, как стены давят на него со всех сторон. Осторожно открыл квадратик фольги, медленно и решительно развернув его, как будто это был ритуал, от которого зависела его жизнь. Сынмин знал, что ему нужно было что-то, что избавит его от этой боли, хоть на короткое время, и, не задумываясь, вдохнул весь порошок резким движением. Почти моментально его вывернуло, и он, не успев опомниться, пополз к унитазу, корчась в приступе тошноты. Нос снова начал кровоточить, и ощущение нового химического ожога захлестнуло его, как удар в грудь. В голове мелькнула мысль, что порошок принесёт ему недолгое облегчение, но не избавит от ломки, от того кошмара, который переживает его тело. Он всё это время был «на игле», и только внутривенные наркотики могли дать ему полноценный покой хотя бы на один-два дня.       Но покоя не было и в помине. Ломка продолжала терзать его, обжигая каждый нерв, каждую клеточку тела. Сынмин чувствовал, как его тело словно отказывалось от него, словно он больше не принадлежал себе, став марионеткой в руках собственной зависимости. Он был сломан, унижен и полностью лишён воли, и ни одна доза, никакой наркотик не могли вернуть ему того, что он потерял — самого себя.       Сынмин уставился на свои исколотые руки, словно они принадлежали кому-то другому. Эти неестественные линии, сбитые вены, в которых уже и следа не осталось от нормальной жизни — всё это казалось чужим, не его. Он осматривал особенно ужасные следы, те, куда иглы проникали чаще всего, в одно и то же место, словно пытаясь вытянуть из него последние остатки жизни.       В его голове уже шумело от наркотика, который он только что принял, но это не приносило ему никакого облегчения. Вместо этого его руки нервно метались к шее, ногти впивались в кожу, пытаясь выцарапать то, что, казалось, ползало прямо под ней. Это чувство сводило с ума, но боль не останавливала его — наоборот, она лишь усиливала потребность избавиться от этой иллюзии. На его пальцах была кровь, но Сынмину было всё равно. Единственное, что его волновало — это избавиться от этого ползучего ужаса под кожей. Он сильнее стиснул зубы, закрыл глаза, надеясь, что это чувство пропадёт, но оно становилось только хуже. Краем сознания он понимал, что всё это лишь игра его разума, что ему только кажется, но ничто не могло его остановить. Чтобы отвлечь себя, и не дойти ногтями к сонной артерии, он начал вырывать небольшие пряди волос с головы, чувствуя, как напряжение выплёскивается через боль, но на этом его мрачное состояние не заканчивалось. Тяжесть в груди усиливалась, погружая его в бездну безысходности, откуда, казалось, не было выхода.       Ночью к Сынмину снова приходила та женщина. Он помнит её холодные руки, её безразличный взгляд, и как медленно игла вошла в его вену, наполняя тело ощущением облегчения. Какое-то время он просто лежал, впитывая покой, который разливался по его венам вместе с препаратом. На утро ломка отступила, и жучки под кожей больше не ползали. Но даже это облегчение не могло затушить угли ненависти к себе.       Он долго лежал в кровати, пропустив завтрак, не желая вставать, не желая встречаться с другими, но настало время проветривания комнаты, и выбора не было. Сынмин медленно переоделся в сменную, чистую одежду, каждое движение отдавалось болезненным эхом в его теле, но что-то было хуже физической боли — чувство вины.       Выйдя в общую комнату, он старался не смотреть на Минхо. Ему казалось, что тот сразу увидит его грязные руки, почувствует на нём запах вчерашней ночи, прочтёт его мысли. Ему казалось, что его глаза предадут его, выскажут всё то, что он хотел бы скрыть — боль, стыд, страх. Он избегал взгляда Джисона. Каждое слово, которое он когда-то говорил ему, будто бы отдавалось эхом в его голове. «Никогда больше не буду опускаться до этого снова». Эти слова звучали теперь как пустое обещание, которое он не сдержал. И теперь между ними стояло это невидимое, но огромное препятствие — его собственная слабость. Хёнджин, который презирал таких, как он, жалких, нуждающихся наркоманов, которые готовы на многое ради дозы, и даже не скрывал своего отвращения. Сынмин знал, что если бы Хёнджин узнал правду, то, возможно, навсегда отвернулся бы от него. И от этой мысли ему хотелось исчезнуть. Но труднее всего было не смотреть на Чонина. Его пустой взгляд, глубоко уставший и отрешённый, как будто бы всматривался в что-то, что было недоступно остальным. Сынмин чувствовал лёгкий укол беспокойства, как будто что-то тёмное нависло над Чонином, словно этот депрессивный эпизод затягивался дольше, чем следовало.       И всё же, несмотря на все эти ощущения, Сынмин шёл в общей комнате, стараясь держаться на расстоянии от всех, надеясь, что никто не увидит, никто не поймёт, насколько он сломлен изнутри.

***

      Сынмин долго стоял перед дверью на крышу, терзаемый внутренними противоречиями. Он боялся подняться наверх, ведь мог встретить там Джисона или Минхо, которые, возможно, тоже захотели бы побыть в одиночестве. Но желание ощутить прохладный ночной воздух, который мог бы унести его мысли прочь, оказалось сильнее страха. Сделав глубокий вдох, он, наконец, толкнул дверь. Свежий ветерок коснулся его кожи, и на несколько секунд Сынмин почувствовал себя живым. Но воспоминания о случившемся не исчезли, наоборот, они накатывали волнами, словно безжалостно возвращая его в ту комнату, где произошло всё, от чего он теперь хотел сбежать. Он закрыл глаза, пытаясь оттеснить эти образы, но вдруг почувствовал на плече чью-то ладонь. Внутренний ужас мгновенно охватил его, он резко отскочил и обернулся, готовый к худшему. Сердце на мгновение перестало биться, когда он увидел перед собой Минхо.       — Это всего лишь я, — он мягко улыбнулся, словно пытаясь успокоить его.       Они некоторое время стояли молча, их взгляды встретились, но Сынмин быстро отвёл глаза, не в силах смотреть на Минхо. Стыд, отвращение к самому себе, чувство собственной грязи — всё это переполняло его. Почему Минхо, такой чистый и добрый, всё ещё тянется к нему? Почему он здесь, когда Сынмин настолько сильно недостоин его?       Минхо внимательно изучал его лицо, пытаясь понять, что же произошло.       — Я знал, что ты придёшь сюда сегодня, поэтому и сам пришёл, — наконец сказал он. — Я просто не хотел оставить тебя одного в таком состоянии.       Сынмин чувствовал, как слова Минхо пробивают брешь в его душе, вызывая новую волну боли и вины. Он старался не смотреть на Минхо, не хотел, чтобы тот видел его таким. Но Минхо был рядом, его забота и внимание стали той нитью, которая удерживала Сынмина на краю пропасти.       — Что случилось с твоей шеей? — Минхо снова заговорил, его голос звучал тихо, почти нежно.       Но Сынмин не мог ответить. В его горле стоял ком, и слова застряли где-то глубоко внутри. Когда Минхо осторожно потянулся, чтобы коснуться его, Сынмин резко отшатнулся, боясь, что тот дотронется до него, до этой грязной, отвратительной оболочки, которую он так сильно ненавидел.       — Сынмин, что с тобой? — Минхо продолжал говорить, его голос был полон искреннего беспокойства. — Позволь поинтересоваться, что у тебя случилось?       Ответа снова не последовало. Сынмин был не в силах объяснить, не в силах рассказать об ужасах, которые он пережил. Его взгляд опустился на пол, а в душе бушевал шторм из страха, стыда и ненависти к самому себе.       — Тебя снова посадили на стул перед ним? — вдруг спросил Минхо, и в его голосе прозвучала ненависть к тому, кто был причиной страданий. — Сынмин-и... что бы ни случилось в том кабинете — это не твоя вина. Я знаю этого ублюдка достаточно хорошо, чтобы понять, зачем тебя постоянно водят в его кабинет. Это не ты ненормальный, а он.       Его слова пронзили сердце Сынмина. Минхо понимал, и это было одновременно облегчением и новой болью. Он знал, что его парень вынужден терпеть, знал, что тот давно стал жертвой в руках того, кто лишён человеческой морали. Минхо сделал шаг вперёд, приглашающе расставив руки, и Сынмин больше не мог сопротивляться. Он бросился в объятия Минхо, крепко обхватив его тело. Слёзы снова хлынули из его глаз, но на этот раз они несли с собой хотя бы небольшое чувство безопасности. Минхо обнял его так, как будто хотел защитить от всех бед этого мира, и на мгновение Сынмин действительно почувствовал, что здесь, в этих объятиях, он может найти убежище от всего, что его преследует.       — Всё хорошо, Сынмин. Всё позади, я здесь. Я с тобой... — прошептал он, едва заметно покачивая их вдвоём. Минхо обнял Сынмина крепче, чувствуя, как его тело дрожит от пережитого стресса.       Минхо медленно опустился на холодный бетон крыши, мягко утягивая Сынмина за собой. Он сел, а затем усадил Сынмина между своих ног, так, чтобы тот мог опереться спиной на его грудь. Минхо обвил его своими руками, словно создавая кокон, укрывающий от внешнего мира, и обнял его ногами, усиливая ощущение безопасности. Он продолжал поглаживать руки Сынмина, прикасаясь к ним с такой нежностью, словно хотел стереть с них весь страх и боль.       — Всё хорошо, — шептал Минхо, его дыхание касалось уха Сынмина, успокаивающее тепло распространялось по всему телу. — Сейчас не о чем переживать. Ты в безопасности, Сынмин-и.       — Минхо... можно я расскажу одну историю из прошлого? — вдруг тихо произнёс Сынмин, удобно устроившись на груди Минхо. В его голосе слышалась осторожность, словно он боялся, что его оттолкнут или не поймут.       Минхо слегка приподнялся, чтобы лучше слышать его слова, и шёпотом ответил, нежно целуя макушку Сынмина:       — Тебе можно всё. Всё, что ты хочешь. Я здесь и слушаю тебя.       В этих словах не было ни грамма осуждения, только безусловное принятие. Минхо чувствовал, что для Сынмина это важный шаг — рассказать подробнее о прошлом, о том, что, возможно, так долго таилось в его душе. Он не знал, что именно хочет поведать ему Сынмин, но был готов услышать всё, быть его опорой, которую тот так отчаянно искал. Минхо продолжал поглаживать руки Сынмина, стараясь вселить в него уверенность и спокойствие, давая понять, что он не одинок в своих страхах и боли.       — Хорошо... Ам... С того дня прошёл где-то... год?       Сынмин и Феликс медленно бегут по просторному стадиону, их ноги будто почти не касаются земли, а волосы развеваются на ветру, словно они парят над этой землей. Просторный стадион, ярко озарённый солнечными лучами, простирается до горизонта, и на мгновение кажется, что ничего в этом мире не может омрачить их радости. Небо чистое, голубое, и лишь несколько облаков лениво плывут по нему, добавляя пейзажу ещё больше живописности. Наверное, это последние солнечные дни этой осенью. Феликс смеётся, его глаза сверкают, отражая солнечный свет, который не так давно был утерян, и Сынмин с улыбкой поддерживает разговор, наслаждаясь каждым моментом этой лёгкости и безмятежности.       — Как насчёт того, чтобы в субботу сходить в парк? — предлагает Феликс, переводя дыхание после очередного рывка. Его голос звучит весело и беззаботно, словно он уже предвкушает будущие выходные.       — О, это отличная идея! — соглашается Сынмин, чувствуя, как радость наполняет его сердце. — Может, прокатимся, наконец, на том аттракционе.       Но в следующую секунду всё меняется. Сынмин резко останавливается, его лицо искажает гримаса боли. Внезапная слабость накрывает его, как волна, захлёстывая с головой. Он упирается руками в колени, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Голова кружится, а перед глазами мелькают чёрные пятна. Феликс сразу замечает, что что-то не так. Он бросает взгляд на друга, и тревога затаивается в его глазах. Сынмин и так весь день вёл себя странно и был непривычно бледным, а сейчас, кажется, его кожа была с неестественным серым подтоном.       — Сынмин, ты в порядке? Ты выглядишь ужасно, — произносит он, касаясь плеча Сынмина. Его голос наполнен заботой и беспокойством. — Ты вообще нормально спал? У тебя под глазами такие синяки...       В этот момент к ним приближается учитель физкультуры, заметивший неладное. Его лицо отражает серьёзность ситуации.       — Ребята, всё в порядке? — спрашивает он, его голос звучит озабоченно. — Сынмин, давай, наверное, ты посидишь в раздевалке до конца урока, десять минут осталось.       Сынмин кивает, чувствуя, как силы покидают его тело. Он медленно плетётся обратно к зданию школы, оставляя позади весёлые крики и смех своих одноклассников, а так же Феликса, который не может отвести глаз от удаляющегося друга, хотя ему кричат с другого конца поля идти сдавать норматив. В раздевалке он сразу направляется в туалет, его ноги едва держат его вес. Открыв кран, он начинает умываться холодной водой, надеясь, что это хоть немного вернёт его в чувство. Но холодная вода не помогает, напротив, его тело начинает дрожать ещё сильнее, а пот выступает крупными каплями на лбу.       Сынмин смотрит на своё отражение в зеркале. Перед ним стоит человек, которого он почти не узнает: бледное лицо, глаза, окружённые тёмными кругами, пустой, усталый взгляд. Он начинает нервно чесать свою руку ногтями, почти до крови, пытаясь унять нарастающую тревогу. В желудке поднимается волна тошноты, но рвота так и не приходит.       Неожиданно дверь туалета открывается, и в помещение входит Джисок. Он выглядит так, будто не спал несколько ночей: его лицо измождено, глаза впалые и полные пустоты, а из носа шла густая кровь. Он смывает кровь со своих дрожащих рук, а после умывает лицо. Сынмин поднимает на него глаза, полные отчаяния и боли.       — У тебя есть что-то? — срывается у него с губ, прежде чем он успевает подумать. Голос дрожит, как будто каждое слово даётся с неимоверным усилием.       Джисок, не меняя выражения лица, отвечает:       — Только герыч.       Сынмин чувствует, как в голове начинают бороться противоречивые мысли. Он обещал Феликсу, что никогда не прикоснется к героину, но сейчас ему кажется, что это единственный выход. Его тело дрожит, каждое движение даётся с трудом.       — Дашь мне? — он ощущает, как слова сами вырываются из его уст, не осознавая, что соглашается.       Джисок медленно кивает, помня, что он должен Сынмину, ведь не так давно тот помог ему с покупкой дозы, когда его ломало. Руки одноклассника дрожат, а глаза пусто смотрят в никуда. Сынмин чувствует, как его сердце бьётся всё сильнее, и противоречия внутри него нарастают. Он знает, что это неправильно, что он предаст Феликса, но отчаяние и слабость берут верх.       Они вместе запираются в дальней кабинке туалета, скрываясь от посторонних глаз. Пространство кажется тесным и замкнутым, усиливая чувство тревоги и напряжения. Сынмин наблюдает за Джисоком, который ловко и без лишних слов начинает подготавливать наркотик. Он достаёт из рюкзака фольгу и ложечку, и Сынмину становится ясно, что этот процесс ему явно не в новинку. Джисок высыпает белый порошок в ложечку, его движения быстры и уверены. Он бросает вдумчивый взгляд на Сынмина, как бы давая ему последний шанс передумать, но Сынмин остаётся непреклонным. Все обещания и предостережения забылись, осталась только боль, моральная и физическая, и желание убежать от неё. Он едва заметно кивает Джисоку, и тот достает из кармана зажигалку.       — Затяни мой ремень на предплечье, — и Сынмин без лишних мыслей ловко снимает с него ремень, выполняя указание.       Зажигалка вспыхивает, и пламя начинает нагревать металл снизу. Порошок медленно растворяется, превращаясь в жидкость. Джисок набирает наркотик в шприц, его лицо остаётся бесстрастным. Сынмин даже не обратил внимание на то была ли игла новой. Джисок вытягивает перед собой руку Сынмина, внимательно глядя на неё. Сынмин только сейчас замечает, что взгляд одноклассника пустой и отрешённый, тот явно под влиянием вещества.       — Так ты вообще не в теме. Уверен, что хочешь? — спрашивает Джисок, его голос звучит глухо и отстранённо. — С герыча слезать сложновато.       Сынмин неуверенно кивает, сомнения мелькают в его глазах, но Джисок уже сосредоточен на его руке. Он взглядом исследует чистую кожу, лишь слегка испещрённую следами от ногтей, и без лишних слов втыкает иглу в вену. Боль от укола острая, но короткая, и Сынмин чувствует, как жидкость медленно входит в его кровь.       Первые несколько секунд ничего не происходит. Сынмин сжимает кулаки, стараясь не думать о том, что только что произошло. Но вот оно начинается. Сначала лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое постепенно разливается по всему телу. Затем приходит волна тепла, мягкая и обволакивающая, как одеяло в холодный зимний день. Она охватывает его, проникая в каждую клеточку, расслабляя мышцы и стирая напряжение. Сынмин чувствует, как его сердце замедляется, а дыхание становится ровным и глубоким. Мир вокруг начинает терять чёткость, границы предметов размываются, словно в густом тумане и он закрывает глаза. Его сознание дрейфует, уносясь прочь от реальности, от боли и страха. Он ощущает лёгкость, будто его тело больше не привязано к земле. Кажется, что он парит, свободный от всех забот и проблем.       Звуки вокруг него становятся приглушенными, словно доносятся издалека. Джисок что-то говорит, но слова теряются в эйфории, охватившей Сынмина. В голове мелькают образы: воспоминания, мечты, неразрешённые мысли — всё смешивается в один непрерывный поток. Он закрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением, забыв обо всём на свете. Тело Сынмина становится невесомым, он чувствует, как напряжение уходит, оставляя после себя приятную слабость. Волны удовольствия накатывают одна за другой, заставляя его забыть о всех переживаниях и страхах. В этот момент ему кажется, что весь мир сошёл на нет, что нет ничего важнее этого чувства покоя и блаженства.       Но где-то в глубине его разума остаётся маленькая искра осознания: он нарушил обещание, предал Феликса, предал себя. Эта мысль, хоть и слабая, пробивается сквозь завесу эйфории, напоминая о том, что когда-то было важным. Но сейчас, под влиянием наркотика, всё это кажется далёким и незначительным. Единственное, что имеет значение — это момент, который он переживает сейчас, этот краткий миг забвения и свободы.       Проходит время, и эйфория начинает спадать, оставляя после себя пустоту. Тело Сынмина, ещё недавно невесомое, вновь ощущает свою тяжесть. Он открывает глаза, встречая взгляд Джисока, который всё это время наблюдал за ним.       — Ну как, в норме? — спрашивает Джисок, его голос по-прежнему безразличен.       Сынмин молча кивает, не в силах выразить словами всё, что происходит внутри него. В его голове звучит эхо обещаний и предостережений, но сейчас они кажутся такими далёкими и неважными. Он знает, что совершил ошибку, но в этот момент ему всё равно. Единственное, что он хочет — это забыться снова, убежать от реальности и боли.       Они медленно выходят из кабинки, и мир вокруг кажется ярче, чем прежде. Но этот мир больше не вызывает у Сынмина радости или интереса. Он знает, что уже не тот, кем был раньше, и что путь назад может быть намного труднее, чем он мог себе представить. Сынмин, шатаясь, направляется к раковине. Он чувствует, как мир вокруг него пульсирует и мерцает, словно в ритме его собственного замедленного сердца. Каждое движение кажется нереально медленным, как в замедленной съёмке. Джисок, с привычной холодностью на лице, молча следует за ним.       В туалете пусто, и эхо шагов кажется оглушительным. Сынмин умывается, вода на его лице кажется прохладной и освежающей, но не способной смыть всю тяжесть пережитого. Он ловит своё отражение в зеркале: зрачки слегка расширены, взгляд блуждающий, лицо бледное, с каким-то странным, нездоровым оттенком.       — Ты как? — снова спрашивает Джисок, его голос звучит отстранённо.       — Нормально, — отвечает Сынмин, хотя сам не верит своим словам.       Сынмин чувствует себя словно в тумане. Мир вокруг кажется одновременно и реальным, и совершенно чужим. Ему трудно сконцентрироваться на чём-либо, мысли путаются, но одна из них не дает ему покоя: он предал доверие Феликса.       Они выходят из туалета, когда начинается перемена и Сынмин старается держаться подальше от людей, боясь, что кто-то заметит его состояние. В коридорах школы шумно, ученики спешат на другие занятия, а Сынмин чувствует себя как будто вне времени и пространства. Он хочет найти тихое место, где можно было бы просто посидеть и прийти в себя, но школа кажется лабиринтом, из которого нет выхода. Джисок, казалось бы, не замечает этого, его внимание сосредоточено на своих собственных мыслях и переживаниях. Он ведёт Сынмина через коридоры, словно зная, куда идти. Они поднимаются по лестнице и оказываются на крыше школы, где обычно никого нет.       — Здесь можно немного отдохнуть, — говорит Джисок, присаживаясь на краю крыши и доставая сигарету.       Сынмин садится рядом, чувствуя, как лёгкий ветерок слегка освежает его. Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на этом ощущении, хотя мысли о Феликсе и нарушенном обещании не дают ему покоя.       — Знаешь, я никогда не думал, что это случится, — тихо говорит Сынмин, больше себе, чем Джисоку.       — Все так говорят, — отвечает Джисок, выдыхая дым со смешком. — Это не важно. Главное, что ты теперь знаешь, как это работает.       Сынмин молчит, не зная, что сказать. Он ощущает, как внутри него растёт чувство вины, но также и странное облегчение. Впервые за долгое время он чувствует себя действительно освобождённым от непрекращающегося стресса и тревоги.       Они сидят на крыше ещё некоторое время, каждый погружённый в свои мысли. Но Сынмин понимает, что рано или поздно придётся вернуться к реальности. Он знает, что впереди будет трудно, но сейчас, в этот момент, он просто хочет забыться и наслаждаться тишиной. В один момент Сынмин вдруг чувствует как Джисок тянет его назад и они ложатся. Он захихикал от головокружения, смотря как быстро плывут облака в небе, словно невесомые корабли в безбрежном океане. Теперь они лежат на крыше школы, окружённые тишиной, которая кажется осязаемой, нарушаемой лишь далёким шумом изнутри здания. Лёгкий ветерок нежно касается их лиц, создавая ощущение умиротворения.       Сынмин, погружённый в свои мысли, чувствует смешанные чувства вины и облегчения.       — Когда ты подсел на иглу? — его голос тихий и неуверенный. Он смотрит на небо, его глаза блуждают, когда он решается задать вопрос.       Джисок на мгновение задерживает дыхание, продолжая смотреть в небо, прежде чем ответить, его голос звучит глухо:       — Ещё до того, как ты начал «ускоряться».       Сынмин переваривает услышанное, его внутренний мир приходит в смятение. Он знал, что Джисок борется с этой зависимостью после первого же укола, тот сам говорил ему, но услышать насколько долго это продолжалось — было неожиданно тяжело. Они продолжают лежать в тишине, и между ними чувствовалась связь, насыщенная непроговорёнными словами и глубокими эмоциями. Сынмин поворачивает голову, его глаза встречаются с глазами Джисока. Их взгляды цепляются друг за друга, словно нити, тянущиеся от одного сердца к другому. В этот момент мир вокруг них словно исчезает, оставляя только их двоих в этом замкнутом пространстве. Он видит в глазах Джисока смесь усталости, боли и какой-то невыразимой тоски. Он понимает, что за холодным фасадом Джисока скрывается глубоко раненная душа, и это осознание вызывает у него ответное чувство понимания и сострадания. Их взгляды говорят больше, чем могли бы сказать слова: Сынмин видит в глазах Джисока отголоски собственных страхов и слабостей, которые он сам пытался скрыть.       В этот момент между ними возникает молчаливое признание — они оба борются с теми же демонами, ищут утешения и понимания. Их лица так близко друг к другу, что Сынмин чувствует тепло дыхания Джисока на своей коже. Он чувствует, как Джисок слегка наклоняется к нему, их губы касаются друг друга осторожно, как будто боясь разрушить этот хрупкий момент. В этом поцелуе смешаны все их страхи, сомнения, и одновременно надежда на лучшее. Сынмин вдруг ощущает язык Джисока в своём рту, и его тело отвечает на этот импульс, обнимая Джисока крепче. Их тела сливаются в одном порыве, забывая обо всех проблемах и тревогах. Поцелуй кажется бесконечным, заполняя всё пространство вокруг, и Сынмин чувствует, как все его переживания и страхи растворяются в этом моменте. В поцелуе не было страсти, любви или чего-то ещё — только понимание.       На крыше, под открытым небом, они продолжают лежать, окружённые тишиной и покоем. Сынмин осознает, что этот момент, каким бы странным и неожиданным он ни был, приносит ему чувство облегчения и освобождения. Он знает, что впереди ещё много трудностей, но сейчас, в этот короткий миг, он чувствует себя живым и настоящим, находя утешение и силу в этом немом взаимопонимании.       Когда они наконец решают вернуться в здание, Сынмин чувствует себя немного лучше. Он знает, что это только временное облегчение, что впереди ждут последствия его поступка, но он готов к ним. В его сердце всё еще теплится надежда, что он сможет найти способ справиться с этим. Уроки уже были закончены, точнее, сейчас был последний и Сынмин его благополучно прогулял. Его телефон взрывался от уведомлений: друзья интересовались, куда он пропал и что с его самочувствием, Сынмин лишь ответил, что у него просто низкий гемоглобин и он ушёл домой, так же он перенёс их прогулку с Феликсом на следующие выходные, чтобы у того не возникало лишних вопросов.       Выныривая из воспоминаний, Сынмин вдруг посмотрел на Минхо пустым взглядом. В его глазах читалась глубокая пустота, словно он снова переживал те события.       — Через несколько дней мы должны были встретиться с Джисоком, — начал он медленно, его голос дрожал, а в горле чувствовался комок. — Но он не пришёл, и совсем не отвечал мне. Я решил проверить его, ну, знаешь, мало ли, повод волноваться был.       Сынмин сделал паузу, его взгляд был устремлён в никуда, как будто он снова находился там, в том ужасном моменте.       — У меня был дубликат ключей от его дома, просто... с начала моей зависимости, мы порой... э-эм... трахались без обязательств и он дал мне дубликат, чтобы не тратить силы на то, чтобы пройтись и открыть мне дверь... Я быстро нашёл Джисока, мне казалось, что он просто спал на своём диване, но он был намного бледнее, чем обычно... Его глаза были открытыми и остекленевшими.       Голос Сынмина дрожал, когда он продолжал:       — Я помню, как в панике стянул с него одеяло, а в его вене всё ещё был шприц.       Он замолк, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Минхо, слушая его, чувствовал, как тяжесть рассказа опускается на его собственные плечи.       — Не помню, как в тот день оказался дома, но то навязчивое желание снова уколоться вдруг оставило меня, хотя я знал, что после иглы — порошок нужного эффекта не даст, — закончил Сынмин, его голос был тихим, почти шёпотом, словно он говорил это самому себе.       Сынмин закрыл глаза, стараясь изгнать эти страшные образы из своей памяти. Но они продолжали преследовать его, как неизбежная тень, напоминающая о том, что никогда не сможет быть забыто. Минхо придвинулся ещё ближе, осторожно притягивая его к себе, чтобы обнять покрепче. Сынмин не сопротивлялся, его тело было напряжённым и дрожало, но он позволил тому обнять его. Он начал медленно и нежно поглаживать руки Сынмина, его пальцы, словно струны, пытались успокоить тревогу, переполнявшую парня. Эти прикосновения были полны заботы и нежности, они словно говорили: «Ты не один, я здесь с тобой».       Сынмин, почувствовав тепло и поддержку Минхо, позволил себе расслабиться. Он уткнулся в его плечо, чувствуя, как слёзы начинают снова катиться по щекам. Минхо продолжал поглаживать его спину, стараясь передать всю свою любовь и заботу через каждое прикосновение. Он осторожно поцеловал Сынмина в лоб, его губы едва коснулись кожи, но этот жест был наполнен глубоким смыслом.       В этот момент, в тишине и тепле объятий, мир казался Сынмину немного менее жестоким и холодным.       Минхо продолжал медленно, осторожно поглаживать руки и плечи Сынмина, его прикосновения были тёплыми и заботливыми, словно он хотел создать вокруг Сынмина невидимый барьер, защищающий от всех страхов и боли. Минхо немного приподнялся, чтобы лучше видеть Сынмина, и, склонившись, мягко прикоснулся губами к его виску, даря ему маленький момент тепла и нежности.       Спустя мгновение, Минхо, словно задумавшись, тихо спросил:       — Сынмин... а как Хёнджин относится к Джисону?       Сынмин направил взгляд в небо, слегка удивлённый этим вопросом. Он на мгновение задумался, прежде чем ответить, чувствуя небольшую путаницу в своих мыслях.       — Хёнджин... он может спокойно, без страха или дрожи, говорить о том, что произошло между ними... В каком-то смысле, он научился справляться. Но ты знаешь... — Сынмин замялся, вспоминая один из разговоров, — ты знаешь, что Джисон в тот день назвал Хёнджина другим именем?       Как только эти слова слетели с его губ, Сынмин почувствовал, как тело Минхо напряглось. Его руки, до этого мягко и непрерывно поглаживавшие Сынмина, замерли на месте. Сынмин, почувствовав изменение, медленно развернулся в его объятиях, чтобы лучше рассмотреть лицо Минхо. Глаза Минхо были устремлены куда-то вдаль, словно он оказался в другом времени и месте, и его взгляд стал пустым, застывшим.       Сынмин осторожно приложил ладонь к его щеке, мягко касаясь пальцами, пытаясь вернуть Минхо в настоящий момент. Его тихий голос разорвал тяжелую тишину, когда он позвал его по имени. Минхо моргнул несколько раз, возвращаясь из своих мыслей, и взглянул на Сынмина, но его глаза всё ещё таили в себе какую-то тяжесть.       — Видимо, не вся эта личность умерла, — произнёс он, голос его был глухим, и в этих словах звучала горечь.       Сынмин лишь мог догадываться, о ком шла речь, наверняка, о том человеке, который когда-то, возможно, разломил Минхо на куски, как лёд, и его сердце сжалось от боли за него. Минхо тем временем прикусил нижнюю губу, словно стараясь сдержать какую-то волну эмоций, прежде чем продолжить говорить, его голос становился всё более отстранённым, он явно был не здесь.       — Джисон... Он ведь с того дня так и не стал прежним. Ты замечал, как часто его охватывают панические атаки? Или как тревога буквально разъедает его изнутри? А эти постоянные боли в голове и в сердце... Он несёт на себе груз, который, кажется, слишком тяжёл даже для него. Всё это связано с тем днём...       Минхо замолчал, его мысли уносились куда-то далеко, к воспоминаниям, которые, возможно, он пытался закопать глубоко внутри себя. Сынмин, всё ещё держа руку на его щеке, чувствовал, как пульс Минхо ускорился, и его взгляд снова стал тяжёлым и уставшим. Сынмин не знал всех деталей, но он чувствовал, как Минхо пытался собрать воедино кусочки чего-то, что давно было разрушено, но всё ещё влияло на его жизнь и на жизнь тех, кого он любил.       Минхо продолжил говорить, но его голос уже не казался живым, он был пустым, словно каждое слово вытягивало из него остатки сил. Взгляд его оставался отстранённым, застывшим где-то далеко, в той далёкой ночи, где всё было потеряно.       — Он... он никогда не говорил, что чувствует на самом деле... Никогда не показывал, как сильно его ранило то, что случилось. Джисон всегда казался таким сильным, но я вижу, как он разрушается изнутри... Как его преданность оборачивается против него самого. Я думал, что понимаю, насколько глубока его рана, но... — Минхо замолчал, глаза его начали блестеть, но не от слёз — в них отражалась тьма, пустота, которая стала его постоянным спутником с того дня.       Сынмин видел, как тяжесть мыслей давит на Минхо, как с каждым словом он уходит всё дальше и дальше в это холодное место, из которого, казалось, нет возврата. Сынмин попытался вытащить его обратно.       — Минхо, хватит... Послушай меня... — он говорил, но его голос, казалось, не доходил до Минхо. Он крепче сжал его плечи, пытаясь вернуть его в реальность, но Минхо продолжал, словно механически, безжизненным тоном.       — Его смерть... и его предательство... они оставили на Джисоне раны, которые не заживают. Я боюсь, что эти раны никогда не заживут... Он так старается всех спасти, заботится о нас... Но при этом забывает о себе, отталкивает свою боль и страхи, оставляет их глубоко внутри... — Минхо тяжело вздохнул, словно каждое слово было непосильным грузом, который он продолжал нести, несмотря на всё.       Сынмин не мог больше терпеть это. Он понимал, что если сейчас не остановить Минхо, тот утонет в своих мыслях, увлекая за собой ещё больше боли. Он внезапно наклонился и, не раздумывая, прижался к его губам в отчаянной попытке разорвать этот порочный круг. В этот момент всё замерло. Минхо внезапно прервался, его слова повисли в воздухе, а глаза, ранее устремлённые в никуда, мгновенно сфокусировались на Сынмине. Минхо на мгновение остался неподвижен, шокированный и сбитый с толку этим внезапным действием. Но затем, будто проснувшись от кошмара, он рвано выдохнул и глубже погрузился в поцелуй, прильнув к Сынмину с такой силой, словно цеплялся за него как за спасательный круг. Его пальцы утонули в волосах Сынмина, сжимая их на затылке, не давая ему возможности отстраниться. Другой рукой Минхо крепко обхватил талию Сынмина, притягивая его ближе, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит хотя бы на секунду.       Почувствовав, как Минхо наконец-то возвращается, Сынмин позволил ему вести, ощущая, как напряжение медленно спадает с его тела. Минхо осторожно лёг на спину, увлекая Сынмина за собой, его дыхание стало более ровным, а хватка более уверенной. Сынмин оказался лежащим на груди Минхо, чувствуя, как тот обнимает его с обеих сторон, словно защищая его и одновременно ища в нём защиту от собственных демонов.       Минхо снова поцеловал его, но на этот раз мягче, почти нежно, как будто все слова и страхи были замкнуты в этом единственном прикосновении. И хотя тьма всё ещё висела над ними обоими, в этот момент они смогли её оттолкнуть, хоть и ненадолго, создавая маленький оазис спокойствия в бушующем вокруг шторме.       Минхо лежал на спине, его тело расслаблялось под весом Сынмина, который тихо слушал его дыхание. Мир за пределами их маленького убежища, казалось, замер. Минхо нежно провёл рукой по спине Сынмина, чуть поглаживая, словно успокаивал не только его, но и себя, оберегая их обоих от мыслей, что снова могли затянуть их в пропасть.       — Сынмин-и... — шёпотом произнёс Минхо, его голос звучал мягко, но уверенно. — Я знаю, что всё это страшно и тяжело. Но я обещаю, я всегда буду рядом. Я больше не позволю тебе оставаться одному. Я здесь, и я не уйду. Как бы темно ни было вокруг, я буду держать тебя за руку.       Сынмин тихо вздохнул, впитывая в себя каждое слово, как лекарство, которое он так отчаянно жаждал. Он прижался к Минхо крепче, ощущая тепло его тела, чувствуя, как на мгновение всё становится немного легче.       Минхо продолжил, его голос теперь звучал спокойнее, но с какой-то неистовой решимостью:       — Я никогда не оставлю тебя одного в этом кошмаре, слышишь? Ты всегда сможешь рассчитывать на меня. И даже когда будет казаться, что выхода нет... я буду рядом, чтобы напомнить тебе, что мы можем пройти через это вместе...       Сынмин на мгновение замер, его сердце сжалось от этих слов, которые проникали в самые глубины его измученной души. Он наконец-то поднял голову и посмотрел Минхо в глаза, и в этих глазах увидел не просто обещание, а клятву, которая была глубже любых слов. В этот момент он осознал, что Минхо говорил это не только для него, но и для себя, как обет, который они оба готовы разделить.       — Красивый... — прошептал Сынмин, его голос дрожал, но в нём была твёрдая уверенность. — Я... я тоже хочу быть рядом с тобой. Я не могу обещать, что всё будет легко, но я обещаю, что тоже не уйду. Я больше не хочу быть один. Мы пройдём через это вместе.       Минхо слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что сердце Сынмина затрепетало. Он снова прижался к его груди, позволяя себе утонуть в этом моменте, когда даже тьма казалась менее угрожающей. Минхо медленно приподнял голову, его губы прикоснулись к виску и он мягко поцеловал, словно печатая это обещание на его коже, так, чтобы ни один из них никогда не забыл.       — Только вместе, — прошептал Минхо, его голос был почти неразличим, но Сынмин услышал его. Эти слова, эти обещания дали им обоим нечто большее, чем просто надежду — это была уверенность, что, несмотря на всё, они найдут путь через мрак. Вдвоём.