6. Медуза Горгона
29 августа 2024 г., 00:00
Ночь медленно заполняла комнату густым мраком, пропитывая всё вокруг тишиной, которая казалась почти осязаемой. В темноте слышался лишь мягкий шорох одеяла и тихое дыхание, нарушающее это безмолвие, как лёгкие волны, омывающие пустынный берег. Тусклый свет луны едва пробивался сквозь полузакрытые шторы, отбрасывая бледные тени на стены, словно случайные мазки кисти на чёрном полотне. Воздух был прохладным, но не холодным, и в этой прохладе чувствовалось что-то успокаивающее, словно сама ночь пыталась убаюкать того, кто не мог найти себе места. Слабый запах дождя проникал через щели в оконной раме, наполняя пространство свежестью и напоминанием о чём-то далёком, но одновременно знакомом. Звуки снаружи едва доносились до ушей, смешиваясь с шумом крови в висках, создавая ощущение странной отстранённости от всего, что происходило за пределами этого укромного, закрытого мира. Каждое движение казалось медленным, словно в замедленной съёмке, как если бы сама реальность вдруг потеряла свой привычный темп, погружаясь в вязкую меланхолию ночи.
Тяжесть дум опустилась на грудь, будто невидимая рука сжала сердце, лишая его покоя. Тепло одеяла не приносило утешения, а подушка, казалось, впитывала в себя все невысказанные чувства, становясь единственным свидетелем той борьбы, что разгоралась в душе. В этой ночной тишине не было ни вопросов, ни ответов — только бесконечный шёпот мыслей, растворяющихся в пустоте. Минхо лежал на кровати, его взгляд был устремлен в потолок, но он его не видел. В темноте комнаты царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим, размеренным дыханием Миён, спящей на другом конце комнаты. Но его мысли были слишком громкими, чтобы позволить ему найти покой.
Сынмин... Почему именно он занимал сейчас все его мысли? Минхо закрыл глаза, чувствуя, как в его груди сжимается странное чувство, которое он не мог распознать. Это была привязанность? Влюблённость? Или, возможно, что-то другое, что он сам себе выдумал? Он хотел бы сказать, что влюблён в Сынмина, что те моменты близости и заботы, которые они делили, были настоящими. Но не мог. Каждое его чувство размывалось в тумане неуверенности. Он вздохнул, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. Вдруг ему показалось, что он действительно чувствует что-то настоящее рядом с Сынмином, как будто его душа находит покой, как будто он сам становится более «нормальным». Но тут же эта мысль наталкивалась на другую, горькую и непримиримую. А может, это всего лишь очередная игра его «синдрома спасателя»? Минхо прикусил губу, вспомнив, сколько раз он пытался помочь тем, кто нуждался в поддержке, чтобы в итоге чувствовать себя опустошённым. Может, его привязанность к Сынмину — не больше чем ещё одна попытка спасти кого-то, кто, как он полагал, нуждается в спасении? Он снова ощутил, как нарастает тревога.
Минхо перевернулся на бок, прижимаясь к подушке, и неожиданно почувствовал, как что-то тёплое скользнуло по его щеке. Он замер, едва дыша, когда понял, что это были слёзы. Слёзы, которые он даже не заметил, пока они не начали впитываться в ткань подушки. Почему он плакал? Эти слёзы казались ему странными, как будто его тело выражало то, что его разум ещё не мог осознать.
Он снова закрыл глаза, пытаясь понять себя, но мысли ускользали, отступали, оставляя его с тем же чувством пустоты и неопределённости. Сынмин заслуживает кого-то другого, кто сможет действительно любить его и дать ему то, что ему нужно. Минхо ощущал, как его сердце тяжелеет от этой мысли. Он был уверен, что он не тот, кто может подарить Сынмину настоящее желание жить, что его собственные чувства слишком запутаны, чтобы быть чем-то большим, чем временным утешением.
— «Сынмин...» — его имя прозвучало в мыслях Минхо почти как молитва, просьба к тому, чтобы он нашёл своё счастье, даже если Минхо не станет частью этого счастья. Он попытался убедить себя, что так будет лучше для них обоих, но каждая попытка заканчивалась очередной болью, резкой и пронзающей, словно что-то внутри него ломалось.
Минхо обнял подушку, уткнувшись в неё лицом, словно в этом движении мог найти ответы на свои вопросы. Но ответы не пришли, осталась лишь пустота и тихий шорох дыхания Миён, напоминающий ему, что в мире всё ещё есть место для надежды, даже если она сейчас кажется столь далёкой.
Сынмин заслуживает лучшего.
***
Утреннее солнце робко пробивалось сквозь мутные окна столовой, заливая помещение тусклым светом, который не мог развеять серость этого дня. За столиками, покрытыми потёртым пластиком, сидели люди, каждый из которых был погружён в свои мысли или разговоры. Минхо, слегка опустив голову, внимательно наблюдал за ними, словно пытаясь уловить что-то невидимое, что-то, что могло пролить свет на его собственные мысли. В противоположном конце столовой не было видно Чонина, его отсутствие почему-то ощущалось особенно остро, как пустота, которую невозможно заполнить. Сынмин сидел у самой стенки, сосредоточенно перемешивая кашу в своей тарелке, но ни разу не поднёс ложку ко рту. Его взгляд был устремлён куда-то вниз, словно в вязкой серой жиже он искал ответы на свои собственные, невысказанные вопросы. Хёнджин оживлённо переговаривался с Миён и Черён, сдвинув тарелку с неаппетитной массой ближе к краю стола, будто одно только её присутствие могло отравить утренний настрой. Минхо ловил каждую деталь происходящего вокруг, но мысли его были далеко отсюда, погружённые в бесконечные размышления о собственных чувствах. Целой бессонной ночи, проведённой в попытках разобраться в себе, оказалось недостаточно. Он всё ещё не понимал, что происходит внутри него. Сынмин был для него больше, чем просто человек, но в каком именно смысле? Тактильный контакт с ним приносил неожиданное чувство тепла и спокойствия, но был ли это признак чего-то большего? Или Минхо доверился ему только потому, что Сынмин раньше открыл ему свои раны, и он чувствовал себя обязанным ответить тем же? Тяжёлые мысли обрушились на него, словно камни, и от их тяжести голова начала гудеть, напоминая о себе тупой, нарастающей болью. Минхо отодвинул свою тарелку подальше, отвращение к еде смешалось с раздражением от неспособности найти ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. Скрипнув стулом, он резко поднялся, привлекая к себе несколько взглядов. Не дожидаясь, пока на него обратят внимание сотрудники, он быстрым шагом покидал столовую, стараясь не поднимать головы, не смотреть никому в глаза. Но даже покидая это место, он чувствовал на себе один-единственный взгляд. Он прожигал его, заставляя тело покрыться мурашками, но одновременно с этим приносил странное, необъяснимое чувство умиротворения. Сердце, забившееся было в страхе и тревоге, вдруг успокоилось, приняв этот взгляд как нечто правильное, нормальное, даже необходимое. Минхо не оборачивался, но где-то глубоко внутри понимал, чьё внимание он привлёк в этот момент. Он торопливо вышел из столовой, шаги его, отрывисто, гулкими ударами раздавались в пустом коридоре. Тяжесть мыслей всё ещё не отпускала, словно тёмные тучи сгущались над его разумом, не давая дышать полной грудью. Он зашагал быстрее, будто надеялся, что скорость может унести его подальше от собственных сомнений, но от них не убежишь. Внезапно, сердце сделало резкий скачок, а ноги сами собой замедлились. Этот взгляд, холодный и пристальный, всё ещё жёг его изнутри, словно ниточка, связывающая его с чем-то или кем-то, от чего он не мог убежать. Остановившись у окна, Минхо прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь собрать мысли воедино. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним всплыло лицо Сынмина. Эти глаза, всегда опущенные вниз, руки, дрожащие от усилий скрыть свои чувства, и этот тихий, безмолвный крик о помощи, который Минхо чувствовал каждой клеткой своего существа. Его сердце сжалось в тугой комок, и он снова почувствовал ту глухую боль, которая напоминала о бессонной ночи, потраченной на бесплодные размышления. Он не мог игнорировать этот сигнал тревоги, этот импульс, тянущий его назад, к тому, кого он едва осмеливался назвать другом. Но ведь это было больше, чем дружба, не так ли? Почему же тогда всё это казалось таким запутанным, таким неясным? Тихий шорох шагов заставил его выпрямиться. Минхо обернулся и увидел Сынмина, медленно приближающегося к нему. Его лицо было спокойным, значит, он не слепо пошёл на этот риск. В его глазах блестела усталость, смешанная с чем-то неясным, чем-то, что заставляло сердце Минхо снова стучать в груди, будто пытаясь найти ответ. — Ты... нормально себя чувствуешь? — прозвучал тихий, едва слышный голос Сынмина. Он не отрывал взгляда от Минхо, словно пытаясь понять, что происходит с ним. Минхо не сразу нашёл в себе силы ответить. Он просто смотрел на Сынмина, чувствовал, как все его мысли и тревоги тают, уступая место чему-то более важному, более значимому. Может быть, он наконец понял, чего хочет. — Я... не знаю, — честно признался Минхо, опуская взгляд. Он почувствовал, как холодное стекло вновь прижимается к его лбу, но теперь этот холод был совсем другим, не пугающим, а успокаивающим. — Всё слишком сложно. Сынмин не ответил, но его присутствие рядом словно вытягивало из Минхо эту болезненную запутанность. Они молчали, стоя бок о бок, и каждый из них по-своему ощущал то же самое: эту неизбежную связь, которая крепла, несмотря на все страхи и сомнения. Минхо не выдержал. Он повернулся к Сынмину, и, прежде чем тот успел понять, что происходит, Минхо тихо прошептал: — Я буду рядом. Даже если я сам ещё не до конца понял, что это значит, я буду рядом. Сынмин смотрел на него, и в этих глазах читалась какая-то обречённая покорность. Как будто он давно перестал ожидать от людей чего-то хорошего, но вот этот момент был для него неожиданностью, чем-то, что он не мог позволить себе потерять. Всё таки, в прошлый раз они оба были слишком эмоциональными, чтобы помнить, кто и что говорил. — Ты не должен... — Сынмин пытался что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в тяжёлое дыхание. — Должен, — твёрдо сказал Минхо, его голос становился всё увереннее. — Потому что иначе я просто потеряю себя. А я... не хочу этого. Сынмин тихо кивнул, и в этот момент между ними возникло какое-то молчаливое понимание, простое и ясное. Минхо аккуратно коснулся плеча Сынмина, чувствуя, как тот слегка вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Всё было правильно. Всё было... нормально. Сынмин вдруг слегка вздрогнул, словно очнувшись от своих мыслей, и тихо сказал: — Мне нужно идти. Минхо растерянно посмотрел на него, только теперь замечая, что Сынмин держал в руке яблоко. Он не сразу понял, для кого оно, но догадка быстро закралась в его сознание — вероятно, для Чонина. Он нехотя отпустил его плечо, позволяя ему идти, и Сынмин сразу же начал отдаляться, как будто в нём проснулся какой-то спешащий инстинкт. Но что-то в Минхо не хотело позволить этому мгновению закончиться. Всё произошло слишком быстро и почти неосознанно: он вдруг побежал за Сынмином, догнал его в два стремительных шага, схватил за руку и, чуть запыхавшись, прошептал: — Постой... Сынмин остановился и обернулся, их взгляды встретились, и в этот момент для Минхо всё остальное исчезло. Он оглянулся, убеждаясь, что вокруг никого нет, а затем осторожно потянулся к Сынмину, почувствовав, как его сердце начинает биться быстрее. Всё, что он делал, казалось ему новым, странным и одновременно правильным. Едва касаясь губами губ Сынмина, он ощутил в груди лёгкий трепет, но сразу же отстранился, чувствуя, как в его душе рождается нечто большее. — Я рядом, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нём звучала твёрдость, которая удивила даже его самого. Минхо осторожно прикоснулся пальцами к месту, где билось сердце Сынмина, словно пытаясь ощутить его ритм, соединиться с ним в этом молчаливом, но таком важном для них обоих моменте. Он смотрел прямо в глаза Сынмину, стараясь передать ему ту уверенность, которая росла в нём с каждой секундой. — Я рядом, — повторил он, на этот раз его голос был увереннее, и в этих словах звучало обещание, которое он собирался сдержать любой ценой. Сынмин не отрывал взгляда от Минхо, словно пытаясь понять, что только что произошло. В его глазах блестела некоторая растерянность, смешанная с удивлением и, возможно, с чем-то большим, что он готов был признать в этот момент. Но Минхо не отступал, продолжая смотреть в эти глаза, ощущая, как их связь становится крепче, как что-то важное формируется между ними в этой тишине. Они молчали, но этого молчания было достаточно.***
Они оба вышли из столовой, как будто погружённые в свои собственные мысли, когда вдруг Джисон случайно задел плечо Хёнджина. Столкновение было лёгким, почти незначительным, но Джисон сразу же напрягся, словно его поймали за чем-то запрещённым. Он резко остановился, повернувшись к Хёнджину и, не поднимая взгляда, начал извиняться: — Прости, я не хотел... Это случайно... Слова срывались с его губ отчаянно быстро и невнятно, как будто он боялся, что любое промедление сделает ситуацию ещё хуже. Он не мог заставить себя посмотреть Хёнджину в глаза, внутренний страх парализовал его, несмотря на то, что казалось бы, это был всего лишь случайный контакт. Но прежде чем Джисон успел погрузиться в поток своих извинений, Хёнджин прервал его. Он осторожно коснулся его предплечья, что заставило Джисона замереть, чувствуя неожиданное тепло и мягкость этого касания. — Всё в порядке, — спокойно сказал Хёнджин, его голос был тихим, но достаточно уверенным, чтобы донести до Джисона, что беспокоиться не о чем. Джисон, всё ещё не решаясь поднять глаза, почувствовал как Хёнджин продолжает пристально на него смотреть, будто ожидая чего-то большего, чем просто извинений. Это напряжение в воздухе было почти осязаемым, как будто между ними было нечто большее, чем просто слова. Что-то, что уже разрушило все мосты между ними, оставив только руины былой близости. Вдруг Хёнджин, всё так же внимательно наблюдая за Джисоном, неожиданно спросил: — Ты дочитал ту книгу, которую тебе позволили взять с собой из дома? Вопрос застал Джисона врасплох. Он на секунду задумался, потом тихо ответил: — Да... Я уже выучил её наизусть. Хёнджин слегка улыбнулся, будто ожидая этого ответа. На его лице появилась лёгкая тень грусти, которая, возможно, была там всегда, просто Джисон не замечал её раньше. — Давай обменяемся книгами? — предложил Хёнджин, и его предложение прозвучало с неожиданной мягкостью, словно он пытался восстановить хотя бы одну из тех нитей, которые связывали их в прошлом. Джисон наконец решился поднять глаза и посмотреть на Хёнджина. В его взгляде читалась неуверенность, но вместе с тем и искреннее желание принять этот жест, это простое предложение, которое могло значить для них обоих куда больше, чем казалось на первый взгляд. Дыхание неожиданно сбилось. Что-то в лице Хёнджина захватило его внимание, словно мир вокруг перестал существовать. Он утопал в этой красоте, чувствуя, как её печать уходит глубже, чем он ожидал. Но вместе с этим Джисон внезапно осознал, насколько болезненно худым выглядел Хёнджин. Его кожа, казалось, приобрела нездоровый оттенок, как будто жизненные силы медленно покидали его. Внутреннее беспокойство закралось в сердце Джисона, но он изо всех сил старался не подавать виду. Мысли в его голове начали гудеть, как рой раздражённых пчёл, и он с трудом сдерживал нарастающую волну паники. Слова Хёнджина, казалось, доходили до него как сквозь толщу воды — он видел, как губы Хёнджина шевелятся, но не мог разобрать ни одного слова. Паника росла. Вскоре голоса в его голове стали громче, как будто кто-то усилил звук до предела. Эти чужие голоса сливались в непонятный шум, который заглушал всё вокруг. Джисон почувствовал, как его собственный голос в голове пытается перекричать этот хаос, но безуспешно. Внезапно до него донеслось едва различимое, как сквозь туман: «Ты в порядке?» — это было всё, что он смог услышать от Хёнджина. Шум в его голове стал невыносимым, захватывая его разум и тело. Джисон почувствовал, как его ноги начали дрожать, и, не в силах выдержать больше, он пробормотал по слогам извинения. Он начал отступать назад, словно спасаясь от самого себя. Хватаясь за голову, которая казалась готовой взорваться от боли и давления, он несколько раз ударил себя по вискам, отчаянно пытаясь заглушить этот оглушающий хаос в своём разуме. Но это не помогало. Голоса внутри сливались в один бесконечный шум, и Джисон не мог больше контролировать своё состояние. Ноги его подкосились, и он резко присел на корточки, закрыв уши ладонями, как будто это могло защитить его от этого внутреннего кошмара. С каждым мгновением он чувствовал, как приближается срыв, как будто вся его внутренняя боль и беспокойство нарастают в нём, готовые разорвать его изнутри. Хёнджин едва успел подхватить Джисона, когда тот начал оседать на пол, и, напрягая последние силы, попытался поднять его на ноги, опирая на себя. Однако его собственное истощённое тело почти сразу начало сдавать. Сделав всего несколько шагов, Хёнджин почувствовал, как его ноги подгибаются, и понял, насколько сильно он сам сейчас ослаблен. Каждое движение отзывалось болью в мышцах, но он упрямо продолжал, отчаянно пытаясь помочь Джисону. Джисон, однако, казалось, находился в другом мире. Его глаза были затуманены, дыхание срывалось на болезненные хрипы, губы судорожно хватали воздух. Он метался головой из стороны в сторону, как будто пытался заглушить крики в своей голове, но лишь усугублял своё состояние. Хёнджин продолжал пытаться достучаться до него, шепча его имя и умоляя вернуться к реальности, но Джисон оставался глух и слеп к происходящему вокруг. Вдруг Хёнджин заметил, как у рта Джисона начала собираться белая пена. Это зрелище привело его в ужас. Почувствовав, что не справится дальше, он осторожно посадил Джисона на пол, сам присел перед ним на корточки, отчаянно пытаясь придумать, что делать. В голове было пусто, страх и паника сковывали его сознание. И прежде чем Хёнджин успел что-либо предпринять, к ним подскочил работник центра. Он грубо оттолкнул Хёнджина в сторону, будто тот был лишь преградой, и без церемоний поднял Джисона на руки, унося его куда-то прочь. Хёнджин остался сидеть на полу, чувствуя, как сердце в груди сжимается от боли и беспомощности. Всё, что произошло, было слишком внезапным, слишком пугающим. Ему не давали покоя мысли о том, что он не смог помочь Джисону, не смог спасти его от этого ужаса. В голове начали вертеться сомнения, накатывать волны тревоги и страха: что, если с Джисоном случится что-то непоправимое? Хёнджин чувствовал себя ничтожным и бесполезным, его руки дрожали от слабости, а в груди зародилось чувство глубокой вины. Он понимал, что не может быть тем, кто спасёт всех, как бы ни старался. Всё, что оставалось, — это молиться, чтобы с Джисоном всё было в порядке. Но страх не отпускал, терзая его изнутри. Хёнджин сидел на холодном полу, чувствуя, как его собственные силы окончательно покидают его, как внутренняя пустота поглощает все эмоции. В голове пульсировала одна мысль: «Почему я ничего не смог сделать?» Хёнджин сидел на холодном полу, чувствуя, как по телу разливается мучительное бессилие. Он прижался спиной к стене, обхватив себя руками, и опустил голову. Перед глазами стояло испуганное лицо Джисона, его дёргающиеся движения и хриплые попытки вдохнуть. Хёнджин сжал руки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя болезненные следы, но это была ничтожная боль по сравнению с той, что терзала его изнутри. Он пытался успокоиться, сосредоточиться на своём дыхании, но каждое воспоминание о Джисоне, едва стоящем на ногах, наполняло его внутренности острыми осколками тревоги. Хёнджин хотел бы быть рядом, поддерживать, хотя бы удержать его за руку, чтобы показать, что он не один. Но вместо этого он снова оказался бесполезным, как всегда. Сквозь шум в голове и собственные тяжёлые мысли Хёнджин услышал приближающиеся шаги. Он поднял взгляд и увидел Черён, которая замедлила шаги, заметив его состояние. В её глазах мелькнула тревога, но она не приблизилась сразу, осторожно изучая Хёнджина, словно боясь спугнуть. Он встретил её взгляд и быстро отвёл глаза, чувствуя, как горечь и злость к самому себе охватывают его. — Ты в порядке? — спросила она тихо, присев рядом, но он лишь едва кивнул, сдерживая подступающие слёзы. Он чувствовал себя таким беспомощным, словно маленький ребёнок, потерявший родителей в толпе, оставшийся один на один со своим страхом. Хотелось спрятаться, исчезнуть, вырваться из этого места, где всё вокруг — боль и страдание, где каждый день становится лишь очередной борьбой за выживание. — Они отнесут его к врачу, — продолжила Черён, осторожно пытаясь утешить его. — Я знаю Джисона давно, он сильный, справится. Хёнджин закрыл глаза, пытаясь поверить в её слова, но перед глазами всплывали лишь образы Джисона в беспомощном состоянии. Ему не удавалось унять своё внутреннее отчаяние и чувство вины. Он хотел верить, что с Джисоном всё будет в порядке, но тревожные мысли не отпускали, сжирая изнутри. Хёнджин не знал, что ему нужно сделать, чтобы перестать ощущать себя таким беспомощным, но единственное, что он мог сейчас — это сидеть и ждать, надеясь, что этот кошмар закончится. Черён сидела рядом с Хёнджином, стараясь сохранять спокойствие, но внутри неё всё сжималось от страха. Она чувствовала, как её сердце колотится в груди, и каждый удар отдавался тревожной пустотой в животе. Черён не сводила глаз с коридора, куда унесли Джисона, и чем дольше она смотрела на эту огромную, тускло освещённую, пустоту, тем сильнее росло её беспокойство. Она знала, что происходит в таких случаях. Видела собственными глазами, как люди возвращаются из этих «походов» совсем другими: их взгляды пустеют, глаза будто тускнеют, а внутри них что-то ломается без возможности восстановиться. Они редко говорят о том, что с ними произошло, но их затравленные взгляды и дрожащие руки рассказывают больше, чем любые слова. Страх, смешанный с болью, оставался в каждом их движении, в каждом жесте. И теперь этот ужасный сценарий мог повториться с Джисоном. Снова... Черён украдкой посмотрела на Хёнджина, который всё ещё выглядел потерянным. Он даже не подозревал, насколько она боится за Джисона, насколько ужасно ей было видеть, как его уносят прочь, как он исчезает из её поля зрения, становясь невидимым в этих безжалостных стенах. В её мыслях пульсировала одна лишь мысль: «Что с ним сделают? Вернётся ли он таким же, или я больше никогда не увижу прежнего Джисона?» — Они... они просто проверят его, — с трудом выдавила она, стараясь убедить хотя бы себя в этом, но голос предательски дрожал. Внутри всё говорило о том, что это лишь пустые надежды. Черён знала, что если Джисона сейчас сломают, он никогда не станет прежним. Она видела слишком много тех, кто вернулся совсем другими людьми: с угасшими глазами и отсутствием какого-либо желания бороться. Каждый из них переступал порог как тень самого себя, и оставалось лишь гадать, что именно с ними сделали там, за закрытыми дверями. А Джисон и без того пережил слишком много. Черён прикусила губу, стараясь не дать слезам пролиться. Она понимала, что ничем не может помочь Джисону, а это чувство беспомощности разрывало её на части. Осталось только ждать и надеяться, что Джисон сможет выдержать всё, что бы его там ни ждало, и что когда он вернётся, его глаза не станут такими же пустыми, как это было в прошлый раз.***
Джисон захлёбывался в собственном отчаянии. Его тело изгибалось в мучительных судорогах, мышцы напрягались и дрожали, натягивая верёвки, которые жестко стягивали его руки и ноги к кушетке. Верёвки врезались в кожу, оставляя красные следы и будто высасывая последние остатки сил. Он ощущал себя как запертым в клетке, из которой не было выхода. Пена продолжала вытекать изо рта, густой и солоноватой, оставляя горький привкус на губах. Его взгляд был затуманен, глаза бегали по комнате, не фокусируясь ни на чем, застыв в смеси ужаса и болезненного отчаяния. Мир перед его глазами плыл, превращаясь в страшную дымку. Он не видел лиц людей вокруг, лишь неясные силуэты, которые казались угрожающими. Всё вокруг смешивалось в гул голосов и давящий шум, от которого не было спасения. Джисон внезапно почувствовал как что-то кольнуло в левой руке. Игла вошла в его кожу с холодной безжалостностью, словно напоминая ему о собственной беспомощности. Он попытался дёрнуться, вырваться из этого кошмара, но его тело лишь билось в конвульсиях, отказываясь подчиняться. Руки и ноги напряглись, но верёвки не позволяли ему двигаться. Сквозь шум в голове, через болезненный гул, который оглушал его, Джисон вдруг различил голос. Холодный, спокойный, пропитанный ядом, он проникал прямо в его сознание, вызывая внутри Джисона волны ледяного ужаса. Это был голос директора. Джисон почувствовал, как всё внутри него окаменело, словно ледяная рука сжала его сердце. Он чувствовал себя маленьким, беспомощным, уязвимым, и чем больше директор говорил, тем глубже он проникал в его разум. — Знаешь, в чём твоя проблема, Джисон? Ты не умеешь брать на себя ответственность, — голос директора звучал спокойно, но в нём была скрытая угроза, которая холодила до костей. — Ты думаешь, что все эти твои припадки — это что-то внешнее? Нет, это всё ты, Джисон. Ты сам себя разрушаешь. Джисон сжимал зубы, его глаза бегали из стороны в сторону, полные страха и беспомощности. Он хотел закричать, заткнуть этот голос, избавиться от него, но не мог. Директор продолжал говорить, и каждый его выдох будто оставлял след в сознании Джисона. — А помнишь Чонсу? — директор произнёс это имя с хищной интонацией, от которой по телу Джисона пробежал холод. — Его смерть — твоя вина. Ты это понимаешь, да? Ты ничего не сделал, чтобы его спасти. Он умер из-за тебя. Эти слова словно ударили по Джисону, они застряли у него в голове, вызывая в его сознании нестерпимую боль. Он мотал головой из стороны в сторону, стараясь избавиться от голоса, от этих страшных обвинений, которые вгрызались в его разум. Внутри что-то ломалось, и он чувствовал, как его собственные мысли превращаются в тёмный хаос. Он хотел сбежать, спрятаться от этих слов, но никуда не мог деться. С каждым новым обвинением директора Джисон всё больше чувствовал себя ничтожеством, замёрзшим и сломленным. Голоса в его голове теперь спорили с реальностью, сливаясь в один безумный шум, который не прекращался ни на секунду. Джисон дёрнулся, когда почувствовал грубые ладони на своей коже, касания были резкими, унижающими, заставляющими его сжаться от страха. Эти прикосновения были холодными и злыми, и Джисон почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Тёмная пелена, поглотившая сознание Джисона, не приносила покоя — она была полна отголосков боли, отголосков чужих голосов в его голове, которые никуда не исчезали, даже в этом пустом, отрезанном от реальности состоянии. Внутри было холодно, пусто, но этот холод был единственным, что теперь защищало его от всего внешнего, от всего, что причиняло ему боль. Он не чувствовал своего тела, не ощущал больше ни верёвок, ни чужих рук — всё ушло в небытие, и оставался только тихий, едва различимый шёпот собственного сознания, от которого невозможно было убежать. Проблески воспоминаний мелькали перед закрытыми глазами: смеющийся Чонсу в тот день, когда они втроём сбежали с уроков и забрались на крышу заброшенного здания; та тёплая осень, полная лёгкости и глупого счастья, которой больше никогда не будет. Чонсу тогда казался таким живым, таким светлым, но теперь его образ был испорчен тем жутким знанием, которое Джисону пытался внушить директор: что Чонсу умер из-за него. Эхо этих слов пробивалось сквозь пустоту, обжигая и разрывая на части. Но ведь Чонсу предал их с самого начала. Джисон не мог больше дышать, его грудь сдавливала невидимая тяжесть, будто камень лёг на сердце, и он не мог выдохнуть, не мог освободиться от этой невыносимой боли. Его тело, хотя и оставалось недвижимым, словно реагировало на внутренние муки, дёргаясь в лёгких конвульсиях, будто пытаясь сбросить с себя этот кошмар. Но каждый раз, когда ему казалось, что вот-вот станет легче, голос директора снова всплывал из глубин его подсознания. «Ты — ничто, Джисон. Ты всегда был никем. И будешь никем до конца своих дней». Слова проникали в его сознание, как яд, отравляя каждый уголок его разума. Он чувствовал, как этот холод проникал всё глубже, заставляя его верить, что в словах директора была какая-то жестокая истина, что он действительно заслужил всё, что с ним сейчас происходило. Словно где-то вдали раздался звук шагов, тяжёлых и гулких, будто приближающихся к нему сквозь пелену. Джисон не мог открыть глаза, не мог пошевелиться, но он слышал, как кто-то приближается. Звуки стали громче, тяжелее, и внезапно, он ощутил сильное давление на своём теле, словно кто-то опустился рядом. Присутствие было угрожающе знакомым, и страх вновь окутал его сознание. Джисон почувствовал резкий рывок, холодное прикосновение воздуха к коже — его одежда была разорвана без всякой церемонии. Он осознал это через мгновение, как через густой туман, но этого мгновения хватило, чтобы замёрзшая внутри него пустота вдруг прорезалась паническим ужасом. Тело продолжало дёргаться в конвульсиях, но не от осознания, а от глубокого ужаса и бессилия, которое пробивалось сквозь отупляющую темноту. Грубые руки жестоко касались его кожи, лишая последнего остатка защиты, и Джисон чувствовал, как из глубин его души поднималась волна омерзения и страха, сковывающая его изнутри. Он пытался отвернуться, пытался закрыться от этих прикосновений, но его тело не слушалось. Снова он услышал тот же голос, ещё более близкий и ледяной, нашёптывающий ему на ухо те же слова о ничтожности и вине. Джисон судорожно мотал головой, стараясь избавиться от голоса мужчины, который словно становился частью его самого. Тело дрожало ещё сильнее, когда он почувствовал грубые ладони, скользящие вниз по его коже, и в один момент его сознание полностью отгородилось от реальности, отключившись, как последний отчаянный способ защиты. Всё, что было с ним дальше, скрывалось за плотной завесой небытия, где он больше не чувствовал ничего.***
Джисон открыл глаза, когда яркий солнечный свет прорезал тьму его забытья, грубо ударяя по сетчатке и заставляя его инстинктивно зажмуриться. Сначала он ничего не понимал: сознание было вязким и затуманенным, будто он просыпался после долгого, кошмарного сна. Голова раскалывалась, а мысли плавились в раскалённой мешанине, из которой не вытянуть ни одной связной идеи. Тело ныло от болезненных, неприятных ощущений, отдающихся в каждом суставе, в каждой мышце, и лишь медленно, по кусочкам, к Джисону приходило осознание того, где он и что с ним произошло. Он лежал на своей кровати — казалось, будто каждая пружина пронзает его спину, отдаваясь колющей болью. Запах пота, влажной ткани и чего-то чужого проникал в его ноздри, вызывая тошнотворное чувство, которое росло с каждой секундой. Джисон попытался шевельнуться, но его тело будто не слушалось. Слабость, разбитость, но больше всего — болезненные отклики в тех местах, которые он не хотел признавать. Эта боль была слишком знакомой, слишком характерной. Она пронзала до самого сердца, до самой глубины души, которая снова оказалась беззащитной. Джисон зажмурился ещё крепче, пытаясь удержать слёзы, которые готовы были вырваться наружу. Он всё понял, не нужно было даже открывать глаза, чтобы вспомнить. Вспомнить, как в состоянии отключки, в беззащитности своего разума и тела, он снова стал жертвой. Снова не смог ничего сделать, когда чужие руки и чужая злоба вторгались в его мир, оставляя грязные, нескончаемые следы на его коже, в его памяти. Он глубоко вдохнул, ощущая, как горло перехватывает от горечи и боли. В голове снова прокрутились моменты, разорванные и бессвязные: знакомый холод рук, внезапное осознание рвущейся одежды и всё это на фоне яростного, обжигающего солнечного света. Как бы он ни старался загнать эти воспоминания глубже, они оживали в каждом движении, в каждом попытке вдохнуть и заставляли чувствовать себя ещё более грязным, ещё более сломленным. — «Снова...» — пронеслось в его голове, и это одно слово, словно приговор, било по нервам сильнее любой боли. Джисон стиснул зубы, задыхаясь от смеси унижения и ярости, направленных не столько на тех, кто сделал это с ним, сколько на самого себя. Как он мог позволить этому случиться? Почему снова? Почему это всегда возвращается? Он поднял дрожащую руку к лицу, пытаясь стереть отголоски того, что невозможно было вытереть ни с кожи, ни из памяти. Внутри него поднималась волна отвращения, клокочущая и глухая, которая обжигала все мысли, оставляя лишь болезненное осознание собственной беспомощности. Всё внутри кричало от отчаяния, от бессилия и от боли, которую невозможно было заглушить ни руками, ни криком, ни даже попытками сбежать от этого места, где с ним так поступили. Он повернул голову в сторону, пытаясь укрыться от солнечного света, который теперь казался не спасением, а очередным напоминанием о его собственной уязвимости. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать незаметным, невидимым, лишь бы не чувствовать больше этой боли. Джисон сжался в комок, стараясь не думать, не чувствовать, просто уйти куда-то вглубь себя, где всё наконец-то перестанет болеть, где он перестанет быть тем, кого снова и снова ломают, оставляя одну лишь оболочку, разбитую и пустую. Он попытался сесть, но тело отозвалось болью — каждое движение отзывалось резкой и ноющей тянущей болью, которая простреливала до самых костей. Он чувствовал, как все мышцы горят, как будто его избили или бросили с высоты, но воспоминания были размыты и раздроблены на осколки, которые не складывались в целую картину. Саднящие синяки на запястьях, на ногах, царапины вдоль боков — Джисон ощупывал их машинально, и с каждой секундой осознание всё сильнее било в голову: это случилось снова. Воспоминания обрушились на него внезапно, как резкий порыв ветра, от которого нечем было защититься. Путаница в мыслях, голоса, крики, резкие прикосновения, болезненные рывки... и вот он снова здесь, один, истощённый, использованный, и ничто не может изменить того, что произошло. Джисон попытался успокоить дыхание, но каждое движение вызывало в нём отвращение к самому себе. Ему хотелось оттереть с кожи весь этот ужас, стереть даже саму память, но ничего не помогало. В голове стучало одно и то же: не в первый раз... и не в последний. Он чувствовал себя пойманным в ловушку без выхода, и в груди холодело от беспомощности. Медленно поднявшись, он пошатываясь дошёл до ванной. С каждой секундой ощущение чужих прикосновений становилось всё реальнее, словно кожа была пропитана этим ощущением, как ядом. Открыв воду, он забрался под холодный душ, но даже ледяные струи не помогали смыть это чувство. Он стоял, опираясь лбом о плитку, чувствуя, как из него уходит всё тепло, вся сила, все надежды. После душа Джисон посмотрел на себя в зеркале, на бледное и разбитое лицо, на глаза, потухшие и измученные. Всё, что он видел, было ему противно. Он не мог вытерпеть это отражение, этот взгляд, этот след от всего, что с ним произошло. Руки дрожали, когда он медленно поднял пальцы к губам и попытался натянуть их в улыбку. Сквозь натужную попытку изобразить хотя бы тень нормальности, он видел лишь жалкую пародию на то, что раньше мог назвать своим лицом. Губы трескались под давлением, уголки рта не хотели подниматься, а в глазах не было и следа жизни. Он опустил руки, бессильно уронив их вдоль тела, и понял, что даже такая простая вещь, как улыбка, стала ему в тягость. Джисон резко наклонился над раковиной, уткнувшись лбом в холодный край и крепко зажмурив глаза. Всхлипы вырывались наружу помимо воли, грубые, рваные, как будто его душу тоже раздирали на части. Слёзы текли быстро, обжигая кожу, падая в раковину, где бесследно исчезали в водовороте холодной воды. Он не мог их остановить, не мог сдержать этот поток отчаяния, который буквально душил его изнутри. Задыхаясь от собственных рыданий, Джисон заставил себя снова поднять взгляд. Зеркало, как верный свидетель, безжалостно отражало всё, что он не хотел видеть: красные, воспалённые глаза, бледное, измученное лицо и ту самую жалкую улыбку, которая дрожала на губах, так и не находя в себе силы стать чем-то настоящим. Он хотел хотя бы на секунду увидеть что-то нормальное в этом отражении, но чем дольше смотрел, тем больше убеждался, что перед ним — сломленный и жалкий человек, грязный и использованный. Всё вокруг напоминало о случившемся: каждый взгляд на своё отражение, каждое прикосновение к собственному телу, которое он больше не считал своим. Джисон чувствовал себя ничтожеством, пустым сосудом, который использовали и отбросили. Ему казалось, что всё в нём пропитано этой грязью, что его больше не отмыть никакими слезами. Он трясся от отвращения к самому себе, от ощущения собственной беспомощности, и этот гулкий, острый страх никогда больше не быть самим собой обрушивался на него волнами, заглушая всё вокруг. Он попытался в последний раз улыбнуться, натянуть губы в изломанную линию, но отражение в зеркале осталось таким же чужим и пустым. Джисон смотрел на своё лицо, на которое теперь не мог смотреть без отвращения, и чувствовал, как внутри всё стягивается в комок ненависти. Ненависти к себе, к своему бессилию, к тому, что он не смог сопротивляться и снова оказался сломленным, снова стал жертвой, лишённой даже права на собственные эмоции. Джисон сорвался с места и закрыл лицо руками, стараясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. Ему казалось, что всё кричит о его ничтожности: стены, зеркало, даже тихий плеск воды. Всё вокруг лишь напоминало ему о том, что он — ничто, что он больше не может быть тем, кем хотел бы быть. И единственное, что ему оставалось, — это стоять перед этим безжалостным отражением и ненавидеть себя с новой силой, теряя в этом море боли остатки того, что когда-то называл собой. Он долго не мог заставить себя покинуть комнату. Ощущал себя запертым в четырёх стенах не только физически, но и в собственной голове, где всё снова и снова возвращалось к событиям прошлого дня. Лишь вечером, когда за окном начало темнеть, и в коридорах стали разноситься приглушенные разговоры и стук посуды, он собрался с силами и вышел в столовую. Помещение заполняли остальные «пациенты», но Джисон чувствовал себя отрезанным от всего этого шумного мира, словно находился за стеклом. Он двигался автоматически, шаг за шагом, пока не нашёл свободный столик в углу. Спокойно, почти незаметно улыбнувшись, он скользнул взглядом по толпе, встретившись глазами с Черён. Она сидела рядом с Чонином и Сынмином, но, заметив Джисона, тут же встала и поспешила к нему, усаживаясь напротив. — Как ты? — Черён мягко улыбнулась, аккуратно поправляя прядь волос за ухо. — С тобой не сделали что-то ужасное? Джисон скользнул взглядом в сторону, словно пытался найти ответ в пустоте. Он заметил, как Минхо взглянул на них с другого конца столовой, но тот взгляд был отстранённым, потерянным где-то в своих собственных мыслях. — Ничего особенного, — Джисон постарался ответить как можно спокойнее, спрятав за этой маской свои настоящие чувства. — Просто укололи нужное лекарство, вот и всё. Отключился, а проснулся уже в своей комнате. Теперь чувствую себя лучше. Черён кивнула, но в её глазах читалось сомнение. Она внимательно посмотрела на Джисона, пытаясь найти признаки лжи в его выражении лица, но Джисон знал, как правильно скрывать свои настоящие эмоции. На мгновение между ними повисла тишина, нарушаемая лишь гулом голосов и звоном столовых приборов. И тут, неожиданно для них обоих, Хёнджин тихо подошёл к столу, неслышно опускаясь на стул напротив Джисона. Джисон встретился с ним взглядом и сразу почувствовал, как его сердце забилось сильнее от неожиданности. — Надеюсь, вы не против, — произнёс Хёнджин, голос его был тихим, почти шепчущим, но в этих словах ощущалась какая-то непривычная мягкость. Джисон хотел ответить, но не нашёл слов, лишь медленно кивнул, не отрывая взгляда от Хёнджина. В этот момент он почувствовал, как Черён слегка дёрнула его ногу своей под столом, привлекая внимание. Он обернулся к ней и заметил на её лице хитрую, почти игривую улыбку, что заставило Джисона нахмуриться. — Всё в порядке? — тихо спросила Черён, хотя её взгляд, казалось, говорил совсем о другом. Джисон не понимал, что здесь происходит, но ощущение, что вокруг него вновь начали плестись какие-то невидимые нити, не оставляло его. Хёнджин смотрел прямо в глаза Джисону, словно пытался проникнуть внутрь, прочитать всё, что тот скрывал за своей спокойной маской. Между ними повисло напряжение, которое Джисон не мог рассеять никакими словами. Хёнджин внимательно следил за Джисоном, пытаясь не упустить ни одного жеста, ни одной эмоции, которые тот пытался скрыть за своей натянутой улыбкой. Джисон слабо перекидывался словами с Черён, но Хёнджин ощущал, как в его голосе сквозит едва различимая дрожь. Улыбка Джисона казалась искусственной, словно нарисованной на лице, и это поднимало в Хёнджине странное чувство тревоги. Он провёл пальцами по собственному затылку, будто стараясь унять фантомную боль. Эти шрамы напоминали ему, что между ними что-то непоправимо сломалось, но, вопреки этому, Хёнджин не мог оторвать взгляд от Джисона. Было в нём что-то такое, что затягивало, заставляло пытаться разгадать его, несмотря на всю опасность. Память снова выкинула тот момент: разбитая голова, чьи-то руки, сжимающие окровавленное полотенце, и яростный, ослеплённый гневом взгляд Джисона, который метался по общей комнате, будто зверь в клетке. Хёнджин помнил каждую секунду той сцены, когда Джисон срывался на него, осыпая проклятиями и называя другим именем, словно в его глазах Хёнджин превращался в кого-то совсем другого, кого он ненавидел всем своим существом. Хёнджина пронзила дрожь, когда он вспомнил тот момент. Он тогда говорил с ним о возможных сценариях жизней остальных пациентов, выдумывая в своём сознании их истории, пока что-то в Джисоне не сломалось, когда Хёнджин зацепился за отстранённого Минхо. Хёнджин не понял, что в его словах вызвало такую бурю эмоций, но Джисон, казалось, потерял рассудок — его крики, грубые слова и безумный взгляд запомнились навсегда. Теперь Хёнджин сидел напротив него, и мурашки пробежали по его коже от осознания, что тот самый человек, который когда-то разбил ему голову и выбросил наружу своих подавленных демонов, теперь сидит напротив, пытаясь казаться нормальным. Хёнджин хотел задать тысячу вопросов, но вместо этого лишь смотрел на Джисона, наблюдая, как его искусственная улыбка медленно тает под тяжестью внутреннего надлома. Хёнджин не мог отвести взгляда от Джисона, мысли о нём затягивали, как воронка. Он хотел понять этого человека, узнать, что скрывается за его мрачным взглядом и искусственной улыбкой. До того инцидента их общение медленно, но верно выстраивалось в нечто, что можно было назвать дружбой — редкое и ценное явление в стенах центра, где доверие было роскошью. Джисон был не просто интересен; он был словно загадка, которую Хёнджин хотел разгадать. Он долго прокручивал в голове моменты их общения, пытаясь ухватить суть, когда вдруг услышал голос Черён. — Хёнджин, ты чего не ешь? Сегодня же не пойми что, а настоящий рис. Слышишь? Вроде даже нормальный на вкус, — сказала Черён, слегка подаваясь вперёд и изучающе глядя на него. Хёнджин ощутил, как его словно застали врасплох. Глаза его метнулись по сторонам, пытаясь найти точку опоры. Ему казалось, что его поймали на лжи, хотя он сам не до конца понимал, в чём именно. — Просто задумался, — хрипло ответил он, поспешно опуская взгляд в свою тарелку. Он начал ковыряться в рисе, словно бы еда была слишком сложной задачей. Он поднёс ложку к рту, но в последний момент отвёл её, увлечённо переключившись на тему передачи, которую они видели по телевизору раньше. Он говорил сбивчиво, но уверенно, отводя взгляд то на Черён, то на Джисона. Казалось, он пытается занять себя словами, как будто это могло хоть на миг отвлечь от мыслей о том, что мучило его внутри. Хёнджин снова поднял ложку, но еда так и не коснулась его губ. Он не ел — лишь делал вид, что собирается, снова и снова опуская рис обратно в тарелку. Его голос звучал беззаботно, но глаза выдавали напряжение. Джисон молча наблюдал, отмечая каждое движение, каждый жест, но ни слова не проронил. Вдруг раздался голос одного из работников центра, оповещающий, что время ужина закончилось. Звук скрипящих стульев эхом разнёсся по столовой, когда «пациенты» спешно покидали свои места. Хёнджин медлил, отставляя тарелку, в которой рис так и остался нетронутым. Джисон бросил беглый взгляд — количество еды в тарелке Хёнджина не изменилось ни на крупинку. Всё это время Хёнджин не ел. Слова, которыми он отвлекался, были лишь прикрытием, словно барьером от чего-то, что он пытался скрыть и от самого себя. Джисон вышел из столовой с тяжёлым чувством, словно воздух вокруг стал гуще, давя на грудь. Он украдкой посмотрел на Хёнджина, который шёл позади, ссутулившись и уставившись куда-то вниз. Их шаги звучали приглушенно в длинных коридорах центра, и Джисон ловил себя на мысли, что всё вокруг казалось каким-то отстранённым, будто бы они существовали в отдельной реальности. Хёнджин шёл медленно, отставая, и Джисон вдруг ощутил странное, почти болезненное желание обернуться и сказать хоть что-то. Ему хотелось спросить, почему Хёнджин не ел, почему его взгляд стал таким потерянным, но слова застревали в горле. Он прекрасно понимал, что не имеет права спрашивать об этом, ведь сам каждый день носил маску, натянутую, как тонкая плёнка, скрывающая трещины внутри. — С тобой точно всё нормально? — Джисон не узнал свой голос, он прозвучал тихо, почти неуверенно. Хёнджин остановился, будто не сразу понимая, что обращаются именно к нему. — Да, конечно, — отозвался он с запозданием, всё так же отводя взгляд, будто бы боялся встретиться с Джисоном глазами. — Просто немного устал. Джисон видел, как его пальцы едва заметно подрагивали. Хёнджин стоял неестественно выпрямившись, явно стараясь казаться невозмутимым, но его собственное тело его выдавало. Джисон уловил лёгкий запах антисептика, когда сквозняк принёс его откуда-то из-за угла, и это лишь усилило его тревогу. Он не знал, что именно происходит с Хёнджином, но чувствовал эту знакомую отстранённость, словно человек, который сейчас стоял перед ним, был здесь только физически. Он замер на секунду, ощущая пульсирующую боль в теле, словно его внутренности горели огнём. Но Джисон смотрел на Хёнджина, на его растерянное лицо, и тихо прошептал: — Пошли со мной? Его голос звучал как шёпот в пустоте коридора, и Хёнджин невольно вскинул глаза, уловив в этом приглашении что-то трепетное и почти болезненное. Он неуверенно кивнул, не зная, чего ожидать, но чувствовал, что не хочет оставаться один. Джисон осторожно взял его за руку, стараясь не сжать слишком сильно, словно боялся спугнуть, но в этом жесте было столько тепла и нежности, что Хёнджин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Джисон нервно обернулся, удостоверяясь, что никто не наблюдает, и они действительно одни в длинном коридоре, где каждый шаг отдавало глухим эхом. Они медленно пошли вперёд, и Джисон вёл Хёнджина по знакомому маршруту, чувствуя, как тянущая боль в пояснице и внизу живота становится сильнее с каждым шагом, но он старался не обращать на неё внимания. Когда они, наконец, оказались у двери на крышу, Джисон толкнул её, и холодный ночной воздух хлынул в лицо, сбивая дыхание. Хёнджин замер на пороге, его глаза широко распахнулись, как у ребёнка, впервые увидевшего что-то волшебное. Перед ними раскинулось ночное небо, звёзды едва проглядывали сквозь тонкую завесу облаков, а луна освещала верхушки деревьев вокруг центра. Хёнджин сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как его лёгкие наполняются прохладным лесным воздухом, и на секунду он закрыл глаза, позволяя ветру коснуться его лица, запутаться в волосах. Это было так просто — просто стоять здесь, под открытым небом, но ощущение было ошеломляющим. Он вдруг осознал, насколько был лишён этого, насколько привык видеть мир лишь через стекло. — Я и забыл, каково это, — прошептал Хёнджин, его голос дрожал от восторга и странного облегчения. Он впервые за долгое время чувствовал себя свободным, даже если это была всего лишь крыша. — Каково это — просто дышать. Джисон наблюдал за ним, и на его лице отразилась лёгкая улыбка, которую он не мог контролировать. Он смотрел, как Хёнджин тянется к небу, ловит каждое дуновение ветра, как будто это был последний глоток свободы, и понимал, что, несмотря на весь ужас, который их окружал, такие моменты всё ещё имели значение. — Иногда... — Джисон запнулся, не зная, как выразить всё, что чувствовал. — Иногда стоит просто... забыть обо всём и побыть здесь. Хёнджин молча кивнул, но в его глазах светился ответ. Он был благодарен Джисону за эту крошечную передышку, за возможность снова почувствовать себя живым, хотя бы на одну ночь. — Эм... если что-то не так... ты можешь сказать, — слова Джисона прозвучали почти как просьба, и он почувствовал себя глупо за свою заботу, которая, казалось, не должна была здесь прозвучать. Но Хёнджин вдруг обернулся и посмотрел прямо ему в глаза, и Джисон на мгновение увидел в них то же отчаяние, которое отражалось в его собственных по утрам. — Знаешь, Джисон, я тоже иногда не понимаю, что со мной не так, — выдохнул Хёнджин, устало закрывая глаза. — Просто бывает так, что мир вокруг кажется чужим, и ты не можешь найти своё место в нём. Ты сам-то... всё время с этим справляешься? Джисон не знал, что ответить. Он не справлялся. Никто из них не справлялся, и, глядя на Хёнджина, он впервые ощутил эту общую хрупкость, как будто оба стояли на тонком льду, который мог треснуть в любую минуту. — Не знаю, — тихо ответил Джисон, чувствуя, как в его голосе звучит боль, от которой невозможно избавиться. — Но если тебе нужно... Если ты позволишь... Я буду рядом. Хёнджин услышал слова Джисона, и внутри него что-то болезненно дрогнуло. Он не знал, как реагировать на такую искренность, и его взгляд задержался на Джисоне — на его усталом лице, на глазах, в которых горело столько боли, что было сложно даже представить, через что этот человек прошёл. Хёнджин понимал, что сейчас перед ним стоит не тот Джисон, который когда-то сорвался на него в припадке ярости, не тот, кто держался холодно и отчужденно. Сейчас перед ним был человек, готовый предложить свою поддержку, несмотря на собственные раны. Хёнджин отвернулся, пытаясь справиться с эмоциями, которые всколыхнулись внутри него. Он не привык к таким откровенным разговорам, к этой теплоте, которой так отчаянно не хватало. — Не знаю, что сказать, — честно ответил Хёнджин, пытаясь подобрать слова, но они застревали в горле. — Я ведь... не умею так, понимаешь? Джисон кивнул, его взгляд остался спокойным, хотя внутри всё горело. Он понимал Хёнджина лучше, чем тот мог себе представить. Понимал, как это — не знать, как выразить то, что разрывает тебя изнутри. — Не надо говорить, — Джисон опустил голову, делая шаг ближе, чтобы их плечи почти касались. — Иногда и не нужно слов. Достаточно просто быть. Хёнджин замер, чувствуя рядом тепло Джисона, ощущая странное спокойствие от его близости. Внезапно он понял, что Джисон говорил правду — ему действительно не нужно было ничего объяснять. Всё было слишком сложно, слишком запутано, чтобы попытаться разложить это по полочкам, но само осознание, что кто-то готов разделить это молчание, значило больше, чем любые слова. Ветер дул сильнее, пронзительно холодный, заставляя их обоих слегка поёжиться, но ни один из них не двигался с места. Хёнджин внимательно посмотрел на Джисона, словно ища что-то в его глазах, и впервые за долгое время он ощутил, что, возможно, этот человек действительно понимает его. — Спасибо, — тихо произнёс Хёнджин, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. Это было признание в том, что ему нужно это присутствие, что он хочет сохранить этот крошечный, но такой важный момент, когда они просто могут быть рядом, забыв обо всём. Джисон снова кивнул, пряча свою улыбку, понимая, что в этой короткой фразе заключено всё то, чего им обоим так не хватало — немного тепла, немного поддержки и желание не быть одинокими в этом холодном и жестоком мире. Он молчал несколько секунд, обдумывая слова, как будто не был уверен, что готов к этому разговору. Его глаза снова скользнули по Хёнджину, изучая, словно пытаясь понять, действительно ли тот готов услышать правду, которую сам Джисон до сих пор не мог отпустить. — Спрашивай, — наконец сказал Джисон, голос его прозвучал глухо, но уверенно. — Вижу, что хочешь. Хёнджин замер, обдумывая услышанное, прежде чем задать вопрос, который так долго сидел у него в голове и не давал покоя. Он колебался, знал, что Джисон не обязан ничего объяснять, но тишина между ними будто требовала этих слов. — Что произошло тогда? — Хёнджин наконец заговорил, глядя прямо на Джисона. — Почему... почему ты сделал это со мной? Джисон тяжело вздохнул, его плечи чуть опустились, как будто он нёс на себе тяжесть всего мира. Он знал, что этот вопрос неизбежен, но всё равно было тяжело говорить вслух то, что его мучило. Виноватый взгляд Джисона устремился в сторону, словно он пытался убежать от правды, но знал, что рано или поздно ему придётся её признать. — Минхо... он был рядом со мной долгие годы. Мы прошли через столько дерьма вместе, что я даже не знаю, кто я без него, — начал Джисон, его голос звучал тихо, почти безжизненно, но с каждым словом накатывала боль. — И до того, как мы попали сюда, был ещё Чонсу... человек, который нас обоих предал. Но с Минхо он обошёлся гораздо хуже, чем со мной. Джисон на мгновение замолк, его взгляд стал отстранённым, как будто он мысленно вернулся в те дни, которые теперь казались ему далёким кошмаром. — Я не могу простить себе, что не заметил этого раньше, не понял, что что-то не так. Я... я должен был быть внимательнее, должен был его защитить. Чонсу использовал наше доверие, сломал Минхо, и я просто не замечал, как это происходило. Он играл с ним, как с марионеткой, а я стоял рядом и ничего не делал. Джисон закусил губу, его взгляд потяжелел, а на лице отразилась глубокая боль. Он продолжал говорить, чувствуя, как слова прорываются сквозь него, словно язвительные и острые осколки прошлого. — Минхо для меня всё. Чонсу... он ранил его так, что даже после смерти оставил след, который не заживает. И когда ты заговорил о Минхо в тот день, я словно потерялся во времени и пространстве. Мои мысли смешались, я услышал голос Чонсу и вдруг... — Джисон замолк, глотая ком в горле. — Я увидел его перед собой, как живого. Будто я снова вернулся в ту жизнь, где он предал нас обоих. И я сорвался, потому что голоса в моей голове кричали, что нужно защищать Минхо. Я не видел тебя, я видел его... Человека, который уже давно умер. Хёнджин внимательно слушал, чувствуя, как холодные мурашки пробежали по его спине. Он смотрел на Джисона и видел перед собой человека, раздираемого изнутри непростительными ошибками и невосполнимыми потерями. В его словах слышалась такая глубокая вина, что Хёнджин невольно почувствовал горечь во рту. Джисон медленно перевёл взгляд на Хёнджина, его взгляд был полон боли и извинений, которые он не мог выразить словами. — Я знаю, что нет оправдания моим действиям, — тихо продолжил Джисон. — Я... я не хочу просить у тебя прощения, потому что сам себе его не могу дать. Но я правда не хотел... не хотел сделать больно тебе. Просто... просто не мог смириться с тем, что случилось, и слишком долго держал в себе эту ненависть. Джисон отвернулся, чувствуя, как вновь закипает нарастающая злость — но не на Хёнджина, не на Чонсу, а на себя. На свою слабость, на свои ошибки, на то, что не смог защитить тех, кто был ему дорог. — И я, наверное, всегда буду злиться на него, на Чонсу, даже зная, что ничего уже не изменить, — признался он, его голос дрожал от подавленных эмоций. — И всё же... Прости меня, Хёнджин. Ты не заслуживал этого, и я... не знаю, смогу ли я когда-нибудь это себе простить. Хёнджин долго молчал, переваривая всё, что услышал. Джисон открыл ему ту часть себя, которую, возможно, не показывал никому. Он видел перед собой человека, который изо всех сил пытался бороться с собственной тьмой, но не всегда мог её победить. И в этом, как ни странно, Хёнджин чувствовал себя ближе к нему, чем когда-либо. Он долго молчал, словно обдумывая каждое слово, прежде чем решиться на ответ. Он видел перед собой Джисона — измученного, сломленного, но всё ещё сильного. Хёнджин понимал, что его обида и непонимание потихоньку растворяются в тени тех переживаний, которыми Джисон с ним поделился. Он осознавал, что даже за этим необузданным гневом стояла боль, слишком сильная, чтобы её просто так отпустить. И всё же, несмотря на все сомнения и недосказанности, Хёнджин знал одно. — Я прощаю тебя, Джисон, — тихо сказал он, встречаясь с ним взглядом. — Хочу узнать тебя получше, не как того человека, что сделал больно, а как тебя настоящего. Джисон замер, не ожидая услышать такое. Его глаза расширились, и в них промелькнула смесь удивления и благодарности, которую он, возможно, даже сам не успел осознать. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, и он лишь кивнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Однако Хёнджин не дал ему долго пребывать в этом состоянии. — Ты ведь соврал Черён, так? — Хёнджин вдруг резко сменил тему, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая тревога. — Слабо верится, что тебе просто помогли справиться с приступом. Джисон напрягся, его взгляд сразу потяжелел, как будто Хёнджин затронул ту самую тему, которую ему не хотелось раскрывать ни перед кем. Он отвёл глаза в сторону, боясь, что его взгляд выдаст всё, что он так старательно скрывал. — Я же вижу, что тебе больно передвигаться, — Хёнджин не унимался, в его голосе звучало беспокойство, смешанное с недоумением. — Но я не могу понять, что с тобой произошло. Джисон выдавил из себя слабую, грустную усмешку, будто удивляясь, как легко Хёнджин прочёл его состояние. Он медленно перевёл взгляд на Хёнджина, но в его глазах уже не было того упрямства, что обычно скрывало его боль. — Отвечу только если ты расскажешь, почему моришь себя голодом, — неожиданно сказал Джисон, его голос прозвучал мягко, но твёрдо. В его словах не было угрозы или осуждения, лишь тихое понимание и желание узнать правду. Хёнджин замер, не ожидая такого поворота. Он почувствовал, как его собственный взгляд опустился вниз, будто в поисках спасения от этого вопроса. Он знал, что рано или поздно придётся объясниться, но сейчас, когда Джисон поставил его перед фактом... от этого стало особенно тяжело. Они оба замкнулись в своих мыслях, каждый переживая что-то своё, но в этом молчании была скрыта незримая связь, которая медленно, но неуклонно тянула их друг к другу. Хёнджин долго молчал, смотрел на свои руки, крепко сцеплённые на коленях, словно надеясь, что этот жест даст ему силы признаться. Внутри него кипела борьба — он не хотел показаться слабым или жалким, но взгляд Джисона, полный искреннего участия и тёплой поддержки, разрушал стены, за которыми Хёнджин прятался всё это время. — Я... — голос его прозвучал почти неслышно. Он попытался выровнять дыхание, собравшись с мыслями, прежде чем продолжить. — Это похоже на наказание... для самого себя. Я... просто не могу избавиться от ощущения, что заслуживаю боли за всё, что происходит. Будто так я смогу хоть как-то исправить ошибки прошлого. Джисон слушал его, внимательно следя за каждым движением Хёнджина, за каждым его словом. Он понимал это чувство, это самонаказание, которое, казалось, могло заглушить душевную боль. Но он знал, что на самом деле оно лишь разрушает. — Хёнджин, — мягко заговорил Джисон, протянув руку и осторожно коснувшись его плеча. — Ты не должен наказывать себя таким образом. Ни одна ошибка не стоит того, чтобы лишать себя самого простого — заботы о своём теле. Пожалуйста, не делай этого. Если кто и заслуживает нормальной жизни, так это ты. И я здесь, рядом, готов помочь, если тебе это нужно. Хёнджин смотрел на него, его глаза дрожали от смешанных чувств — боль, вина, и всё-таки едва уловимая благодарность. Он не хотел верить в то, что кто-то может так легко предложить свою поддержку, но Джисон не выглядел как человек, который говорит пустые слова. — А теперь ты, — тихо произнёс Хёнджин, возвращая Джисона к их договору. — Что с тобой произошло? Я хочу узнать правду. Джисон закрыл глаза, будто надеясь, что если он не увидит Хёнджина, то говорить станет легче. Но тёмные воспоминания всё равно прорывались сквозь защитные барьеры, которые он строил в своей голове. — Знаешь, — начал он с горечью в голосе, медленно подбирая слова, чтобы не сломаться прямо перед ним. — В мире есть аморальные твари, которые хватаются за человека, когда он в своём самом уязвимом состоянии, и насилуют его бессознательное тело. Он почувствовал, как его слова ударили Хёнджина, увидел, как тот вздрогнул, услышав это откровение. Хёнджин сразу понял: эта боль была намного глубже, чем он мог себе представить. Джисон отвёл взгляд, пытаясь скрыть свои эмоции, но его лицо выдало всё — бессилие, стыд и глубокую ненависть к самому себе за то, что не смог защититься. — Я не помню всего... — продолжил Джисон с трудом. — Но каждый раз, когда это происходит, я чувствую себя использованным и сломанным. Будто я не человек, а просто... объект. И каждый раз я ненавижу себя за это ещё больше. Хёнджин не знал, что сказать. Он никогда не слышал, чтобы кто-то настолько открыто признавался в подобной боли. Но сейчас, глядя на Джисона, он понял, что нужно быть с ним — не для того, чтобы исцелить его, а чтобы он не чувствовал себя таким одиноким в своей боли. Джисон замолчал, уставившись на тёмное небо, где звёзды, казалось, пытались пробиться сквозь тёмные облака, так же как и он пытался преодолеть свои внутренние раны. Хёнджин внимательно наблюдал за ним, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он никогда не думал, что кто-то, казавшийся таким сильным, мог носить в себе такую глубокую боль. В голове крутилось множество мыслей, но одна была особенно ясной — он не хотел, чтобы Джисон страдал в одиночестве. — Ты не заслуживаешь этого, — наконец прошептал Хёнджин, голос дрогнул, но он продолжил, несмотря на колебания. — Никто не имеет права делать с тобой такие вещи, и уж точно не ты должен себя за это винить. Ты... ты больше, чем просто эти воспоминания. Джисон усмехнулся, но в глазах его не было ни намёка на веселье. Он снова посмотрел на Хёнджина, который сейчас выглядел таким решительным и в то же время уязвимым. Это было странное чувство — быть понятым, услышанным, и пусть Джисон пока не верил до конца, что сможет избавиться от своей боли, но видеть в глазах Хёнджина такое искреннее сочувствие давало ему крохотный лучик надежды. — Знаешь, иногда я думаю, что сдаваться — это самое простое, — признался Джисон, не отводя взгляд от Хёнджина. — Но, наверное, сложнее всего пытаться жить дальше, когда кажется, что ты уже мёртв внутри. Хёнджин почувствовал, как эти слова пронзили его сердце. Он хотел найти подходящие слова, что-то, что могло бы облегчить страдания Джисона, но понимал, что сейчас главное — просто быть рядом. — Жить дальше — это, наверное, самое храброе, что мы можем сделать, — тихо сказал Хёнджин, пытаясь удержать голос от дрожи. — Мы ведь не одни в этом. Пусть и тяжело, но, может, сможем пройти через это вместе? Джисон кивнул, всё ещё не до конца веря, что кто-то действительно может поддержать его, но внутри что-то слегка потеплело. Он протянул руку и сжал пальцы Хёнджина, осторожно, будто боялся, что тот исчезнет, как и многие другие в его жизни. В этот момент тишина крыши не была пустой — она была наполнена тихим согласием продолжать бороться, несмотря ни на что. — Спасибо, — прошептал Джисон, стараясь удержать слёзы, но чувствуя, как одна всё-таки скатилась по щеке. Хёнджин крепче сжал его руку, показывая, что его поддержка — не просто слова. Впереди, возможно, их ждали ещё более трудные моменты, но они больше не были одни в своей борьбе.***
Тепло расползалось внутри, будто мягкое, еле ощутимое одеяло обернуло душу, даря странное, почти забытое чувство спокойствия. Сначала он не понял, что это — лёгкий жар, как будто солнечные лучи ласково коснулись его, пробиваясь сквозь мрак затяжных дней и холод ночных кошмаров. Сердце билось медленно, размеренно, каждая секунда была наполнена каким-то тихим, непривычным светом. Он ощущал, как эта мягкая волна тепла расползается по груди, добираясь до самых кончиков пальцев, согревая замерзшие от сомнений и боли уголки сознания. Это чувство нельзя было уловить, как нельзя поймать рябь на воде или унять ветер, но оно было здесь — уютное и странное, вызывая слабую улыбку, как воспоминание о чём-то почти утраченно-приятном. Минхо не знал, откуда взялось это тепло, не понимал, почему оно так внезапно поселилось внутри, но и не стремился разбираться. Может, это просто миг — мимолётный и хрупкий, как лёд, готовый вот-вот растаять. Но сейчас оно было здесь, нежное, как чей-то заботливый взгляд, как забытая мелодия из детства, что вдруг вернулась, чтобы согреть его. Он закрывал глаза, наслаждаясь этим ощущением — редким, едва различимым, будто вспышка на фоне долгой тьмы. Казалось, ничего особенного не произошло, но в этот момент он чувствовал, как исчезает острая тяжесть на душе, заменяясь мягким, тёплым шёпотом внутри. И пускай это чувство оставалось непонятным и необъяснимым, ему не хотелось отпускать его. Пусть оно останется, хоть на мгновение — пусть согревает, даже если он не сможет понять, откуда оно взялось. Минхо с трудом оторвался от губ Сынмина, его дыхание было сбито, а потрескавшиеся губы саднило от острого желания снова забыться. Ощущение болезненного тепла и какой-то сладкой боли заставляло его губы дрожать, будто это была первая капля дождя после долгой засухи. Он не мог точно сказать, что творилось у него внутри, но осознание этого мучило его, тянуло, разрывая на части. В голове царил хаос, но одно было ясно — ему нужен Сынмин. Нужен до отчаяния. Нужен, как кислород. Он хотел его прикосновений, хотел его взгляда, хотел утонуть в его голосе и поцелуях, забыться в нём, почувствовать, что живёт. Сынмин смотрел на Минхо разнеженным взглядом, от которого тепло растекалось по всему телу, и даже глаза слегка блестели от внутреннего трепета. Минхо был для него как солнечный луч, пробившийся сквозь тёмные тучи — таким живым и настоящим. С другими людьми ему всегда было холодно, прикосновения казались пустыми, искусственными, лишёнными тепла. Но с Минхо всё было иначе. С ним он чувствовал что-то, что невозможно было описать словами, что-то, что окрыляло его, заставляло тянуться ближе, ближе к этому теплу, словно бабочку к пламени. — Сынмин... — голос Минхо был хриплым и тихим, будто каждый звук вырывался с болью. В его глазах отражалась смесь неопределённости и какого-то потаённого чувства, которое он старательно прятал. Но его взгляд не отрывался от Сынмина, как если бы от этого зависела его жизнь. Сынмин не знал, что сказать, как выразить то, что творилось у него в душе. Слова были лишними, они застревали в горле, будто мешали ощутить всё сполна. Он просто молча потянулся вперёд, и их губы снова встретились, на этот раз медленно, осторожно, с осторожностью того, кто понимает, насколько хрупким может быть это мгновение. Минхо сразу же ответил на этот поцелуй, будто боялся, что это чувство ускользнёт, если он даст себе хоть мгновение сомнений. Он прижался к Сынмину теснее, его ладонь скользнула по его спине, притягивая ближе, крепче, как будто сам воздух между ними причинял боль. Сынмин чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, каждый удар отдавался пульсацией в ушах. Эти поцелуи были как глоток свободы, которую он давно забыл. Казалось, весь мир сузился до этого одного момента, до этого человека, рядом с которым он мог чувствовать себя живым. Минхо был для него и утешением, и мучением одновременно — в нём смешивались и радость, и отчаяние, и что-то такое, что заставляло его замирать от каждого касания. — Ты... — начал было Сынмин, но голос сорвался, и он просто покачал головой, словно признавая своё бессилие перед этими чувствами. Вместо слов он снова потянулся к Минхо, жадно притягивая его за шею, углубляя поцелуй. Минхо ответил с той же отчаянной нежностью, их дыхания смешались, превращаясь в единое целое. Каждое прикосновение, каждый новый поцелуй казались обетом молчаливого признания, что они нужны друг другу, даже если не до конца понимали свои чувства. Минхо хотел забыться в этом тепле, раствориться в Сынмине, чтобы больше не чувствовать холод одиночества. Он не понимал, почему Сынмин стал для него таким важным, но теперь это было неважно. В этом мгновении, когда он чувствовал биение его сердца под своей ладонью, весь остальной мир перестал существовать. Сынмин ощущал, как слёзы невольно подступают к глазам, но он гнал их прочь, не желая разрушать эту магию. С Минхо было невыносимо тепло, и в этом тепле он готов был утонуть снова и снова. Каждый раз, когда их губы встречались, это было как маленькое чудо, которое они делили только на двоих. И хотя слова казались лишними, их молчание говорило больше, чем любые признания. Они были рядом, и этого сейчас было достаточно. Минхо чувствовал, как тепло Сынмина разливается по всему его телу, проникая в самые глубины, где долгое время царил холод и пустота. Они сидели на краю старого дивана, тесно прижавшись друг к другу, словно боялись, что малейшая дистанция разрушит хрупкую связь, которая только начала формироваться. Минхо украдкой наблюдал за лицом Сынмина, за тем, как мягко ложатся тени на его черты в приглушённом свете небольшой, забытой всеми коморки. В его взгляде читалась какая-то болезненная неуверенность, но и тихая, едва уловимая радость от присутствия рядом того, кто способен согреть. Минхо с трудом подавил в себе желание снова притянуть Сынмина к себе. Его рука, казалось, сама нашла себе место на плече Сынмина, пальцы чуть сжали ткань рубашки, и он снова ощутил это тревожное чувство — желание быть ближе, чем возможно. Ему не нужно было знать, что чувствует Сынмин, но каждый его вздох, каждый короткий взгляд в его сторону были для Минхо как ответ на вопросы, которые он боялся задавать. Сынмин повернул голову, и их глаза встретились. Его взгляд был мягким, наполненным каким-то странным светом, словно он видел в Минхо то, что не замечали другие. Он чуть склонил голову на бок, внимательно всматриваясь в Минхо, как будто искал в его лице ответы на свои собственные вопросы. Сынмин чувствовал, что эти мгновения драгоценны — они были для него, как капли воды для умирающего от жажды. Ему казалось, что если он закроет глаза, то всё исчезнет, и он снова останется один в холодной пустоте. — Всё нормально? — тихо спросил Сынмин, нарушая тишину, его голос звучал чуть дрожащим шёпотом, будто он боялся, что ответ разобьёт его надежду. Минхо замер, задумавшись. Слово «нормально» казалось ему чужим и почти нереальным. Но сейчас, рядом с Сынмином, это слово обретало смысл, пусть и не до конца ясный. Он провёл пальцами по щеке Сынмина, поглаживая мягкую кожу, и на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. — Наверное, да, — признался Минхо, его голос был низким и хриплым, пропитанным смешанными эмоциями. — С тобой... я чувствую себя... живым. Сынмин слабо улыбнулся, его опухшие губы дрогнули от этого признания. Он сам не знал, что искал в этих словах — может, подтверждение своих чувств или какой-то тайный знак, что Минхо тоже ощущает это странное притяжение. Он аккуратно накрыл руку Минхо своей, сжимая чуть крепче, чем обычно, как будто пытался показать, что слышит и принимает его слова. — С тобой... тоже, — прошептал Сынмин, и на его лице мелькнула слабая, почти детская улыбка. В сердце что-то щемило от этого простого признания, от ощущения тепла, что проникало в самую глубину его души. Ему не нужно было большего — этот момент был достаточным. — Знаешь, я переживаю за Чонина... Я его не узнаю, он совсем не разговаривает, не ест, и, кажется, не спит. Он уже долгое время не выходит из этого состояния. Я... не знаю, что с ним происходит. Тишина давила, и казалось, что все слова будут лишь пустым шумом в этом царстве мрака. Минхо попытался что-то сказать, но слова словно застряли в горле, не находя выхода. Он вспоминал вид Чонина, его пустой взгляд, его застывшие пальцы, которые дрожали, едва заметно. — Может, он просто... — Минхо попытался подобрать слова, но замолчал, не зная, что сказать. Он чувствовал бессилие, скованность, как если бы оказался запертым в стеклянной клетке, где все вокруг видели, но никто не мог достучаться до того, что происходило внутри. — Не знаю, Сынмин. Мне жаль, но я не знаю. Сынмин нервно сжал кулаки, чувствуя глубокую тоску. Он видел, как губы Минхо слегка подрагивают, как он сам с трудом пытается сохранить спокойствие, как напряжение проскальзывает в каждом его движении. Это была какая-то безысходность, та, что не отпускала, не давала никакого намёка на решение. — Я просто не хочу... видеть его таким, — прошептал Сынмин, его голос сорвался, звуча почти беспомощно. — Я не знаю, как ему помочь. Минхо на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь прогнать навалившуюся слабость, и затем снова посмотрел на Сынмина. Ему хотелось сказать что-то ободряющее, какое-то простое решение, которое бы хоть немного облегчило их беспокойство. Но ничего не приходило на ум. Ничего. — Просто будь рядом, — тихо сказал Минхо, и хотя его слова звучали неубедительно, в них всё же был скрытый смысл. — Будь рядом, пока он сам не захочет что-то изменить. Тогда ты точно не сделаешь хуже... Боже, я совсем не разбираюсь в людях. Они замолчали, понимая, что иногда присутствие — это всё, что они могут предложить. Состояние Чонина было для него как головоломка, которую он не знал, как решить. Сынмин переживал, не зная, как помочь своему другу, которого он каждый день видел в худшем состоянии. Мгновения тянулись, как вечность. Сынмин вспомнил, как Чонин всегда был его опорой, особенно в трудные времена. Но теперь Чонин, казалось, отдалился от него, как будто какой-то невидимый барьер разделил их. Он знал, что слова поддержки не помогут в такой ситуации. Он пробовал говорить с Чонином, но тот только отворачивался, отстранялся, и никакие утешения не могли достучаться до него. Сынмин пытался понять, что же могло вызвать такую трансформацию, что заставило Чонина замкнуться в себе и потерять связь с окружающим миром. Сынмин закрыл глаза, и в его сознании всплыли образы Чонина, его глаза, полные тоски, и тот ужасный взгляд, когда они в последний раз говорили. Он снова и снова задавал себе вопросы: как можно вернуть Чонина к жизни, как помочь ему выйти из этого состояния? Он боялся, что его попытки могут только усугубить ситуацию, но молчание было невыносимым. Его руки тряслись, и он ощутил, как страх и беспокойство переполняют его. Он не знал, как правильно поступить, что сказать, как поддержать. Единственное, что он мог сделать — это быть рядом, но он не знал, достаточно ли этого. Молчание между ними затянулось, и Минхо почувствовал, что не знает о Сынмине почти ничего, кроме его тревог и страха. — Минни, — вдруг позвал Минхо, — а сколько тебе лет? Сынмин немного удивлённо поднял глаза, но на его лице всё ещё лежало выражение глубокой усталости. — А какое сегодня число? — ответил он вопросом на вопрос. Минхо пытался вспомнить календарь на стене в общей комнате, который был разорван и неполный, но всё же показывал текущую дату. — Тридцатое сентября, вроде, — сказал он, задумчиво глядя на Сынмина. Сынмин кивнул, всё ещё пребывая в своих мыслях. — Значит, мне уже восемнадцать, — произнёс он, глубокий вздох вырывается из груди. — Осталось потерпеть ещё один год. Его голос был полон усталости и печали, словно каждое слово было бременем, которое он несёт на своих плечах. Минхо заметил это и мягко улыбнулся, стараясь поддержать его. — Ты точно справишься, — сказал Минхо, его улыбка была обнадёживающей, даже если слова не могли полностью унять тревогу. Сынмин вдруг заинтересовался, видя, как Минхо смотрит на него с лёгкой надеждой. — А тебе сколько лет? — спросил он. Минхо на мгновение задумался, его взгляд стал более загадочным. — Это секрет, — сказал он с улыбкой. — Я расскажу тебе только после нашей первой совместной ночёвки. Сынмин удивлённо приподнял брови. — Это невозможно, — сказал он с едва заметной улыбкой. Минхо кивнул, выражая понимание, но его глаза всё ещё светились уверенной искоркой. — Я способен на многое, — сказал он. — И ближе к концу октября я всё устрою. Сынмин посмотрел на Минхо, и в его взгляде мелькнула искорка надежды, которая была немного потушена, но ещё жила. Несмотря на весь страх и боль, он почувствовал, что может держаться, зная, что в его жизни есть кто-то, кто заботится и готов сделать всё возможное, чтобы помочь. Они сидели в полумраке, каждый из них погружён в собственный мир чувств, но связанный с другим невидимыми нитями. Их сердца были как живое пламя, жаркое и неукротимое, пылающее без возможности прикоснуться, не обожгясь. Огонь между ними был одновременно источником жизни и разрушения, тепло которого согревало и обжигало одновременно. Минхо ощущал, как его внутренний мир разгорается от чувств, которые не мог выразить словами. Каждое движение, каждый взгляд в сторону Сынмина был как бросок в пламя, которое тянуло его, но одновременно угрожало сжечь. Он не мог полностью понять, что это за пламя, но ощущал его силу и разрушительность. Этот жар был настолько непереносимым, что он не знал, как справиться с ним. Он горел от страха и желания, от заботы и беспокойства, и это внутреннее пламя обжигало его так, что казалось, будто он сгорает, но всё равно стремится к этому огню, жаждя утолить свою жажду близости и понимания. Сынмин был погружён в аналогичное пламя. Он чувствовал, как его собственные эмоции взрываются и разгораются, смешиваясь с чувством глубокого одиночества и страха. Этот внутренний огонь был его стремлением к Минхо, но также и его страхом перед тем, что может случиться, если он отдаст себя этим чувствам. Он был готов прыгнуть в это пламя, даже не понимая полностью, что оно из себя представляет. Его тело и душа горели этим неведомым жаром, который оставлял его на грани между восторгом и ужасом. Этот огонь обжигал его изнутри, заставляя его дрожать от желания быть рядом с Минхо, несмотря на то, как сильно он боялся того, что это может с ним сделать. Они оба были погружены в пламя. Оно было как искры, бросаемые в воздух, сияющие ярким светом, но обжигающие всё на своём пути. Это пламя заставляло их гореть, страдать, жаждать, но оставалось непонятным и неведомым, удерживая их в тисках и маня одновременно. Они оба знали, что это пламя способно уничтожить, но каждый был готов отдаться ему, чтобы испытать его силу, и возможно, найти утешение в этом разрушительном, но притягательном огне.
