Нормально быть ненормальным

      Сынмин резко проснулся, его тело охватило мгновенное ощущение паники. Он лежал в своей кровати с жёстким матрасом, видя знакомые трещины на потолке. Несколько секунд он цеплялся за мысль, что всё в порядке, что Минхо рядом, что никто не умер, что над ним не надругались. Он пытался уверить себя, что всё это был лишь кошмар. Но внезапно мозг перестал игнорировать режущую боль внизу живота и ужасающую слабость в ногах.       Воспоминания о том, что произошло накануне, нахлынули на него с такой силой, что ему показалось, что он снова там, на том полу. Сынмин чувствовал пустоту вместо эмоций, его тело и разум были изнурены и опустошены. Медленно, словно в тумане, он повернулся набок, ощущая, как несколько слезинок вырываются из его глаз и скатываются на подушку. Он был один, и это одиночество было невыносимым.       В его мыслях всплывал образ Минхо. Сынмину хотелось снова полежать вместе с ним, почувствовать его запах, положить голову ему на плечо и чувствовать, как при дыхании медленно поднимается и опускается его грудь, чтобы Минхо пообещал, что всё будет хорошо, что Сынмин в безопасности, что Чонин жив, что всё, что произошло, — это всего лишь страшный сон. Чтобы пообещал, что всё будет в порядке, что он всегда будет рядом.       Но Минхо больше не было рядом. Реальность возвращалась со всей своей неумолимой жестокостью. Сынмин снова оказался один в этом мире, полном боли и потерь.       Он закрыл глаза, пытаясь найти в себе хоть немного силы, чтобы двигаться дальше, но всё, что он чувствовал, была пугающая пустота. Мир вокруг него казался холодным и чужим, и он не знал, как жить дальше, как ему справиться с тем, что ему пришлось пережить. Воспоминания о Минхо были единственным, что давало ему хоть каплю утешения, но даже они становились бледными и недостижимыми.       Сынмин продолжал лежать в постели, чувствуя своё прерывистое дыхание и пытаясь найти смысл в том, что произошло. Внутри него оставалась только тьма и боль, и он не знал, как выбраться из этого кошмара. Он чувствовал себя грязным и использованным. Воспоминания были нестерпимыми, и он чувствовал фантомные прикосновения к своему телу, словно всё происходило вновь. Ему хотелось смыть с себя эту грязь, избавиться от ужаса, который преследовал его. Он медленно сел на край кровати, его тело было тяжёлым и слабым. Единственное слово, которое посещало в этот момент его мысли было слово «больно». Сынмин попытался встать, но в глазах темнело, и ноги подкашивались. Почти падая, он успел схватиться рукой за прикроватную тумбочку, удерживая равновесие. Некоторое время он глубоко дышал, стараясь прийти в себя, затем, придерживаясь за стенку, медленно направился в ванную комнату.       Открыв дверь ванной, он замер, увидев большую лужу крови на плитке. Его ноги окончательно подкосились, и он с глухим звуком упал на колени, разбивая их об твёрдый пол. Слёзы щипали его глаза, и он не мог сдержать рыдания, которые вырывались из глубины души. Запах крови был настолько сильным, что становилось плохо. Сынмин чувствовал, как мир вокруг него качается и кружится. Собрав последние силы, он едва дополз до унитаза прежде, чем его вырвало. Тело содрогалось от судорожных спазмов, слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодным потом и остатками рвоты.       Он сидел на холодном полу ванной комнаты, чувствуя, как весь мир будто настраивается против него. Боль, унижение и ужас смешались в одно невыносимое чувство. Сынмин обнял свои колени, стараясь найти хоть какое-то утешение, чтобы не сойти с ума, но всё, что он чувствовал, была глубокая пустота и отчаяние.       Хотелось исчезнуть, раствориться в этом ужасе, чтобы больше не чувствовать ни боли, ни страха. Хотелось просто умереть.       Сынмин, преодолев очередной приступ тошноты, с трудом поднялся с пола ванной комнаты. Его тело было слабым и израненным, но он знал, что должен сделать следующий шаг, чтобы хотя бы попытаться очистить себя от всех прикосновений. Он медленно поднялся на ноги, хватаясь за стену для поддержки, и пошёл к душевой кабинке. Не снимая с себя одежду, боясь увидеть весь ущерб, нанесённый его телу, Сынмин зашёл в душевую. Дрожащими руками он повернул кран, включив горячую воду. Ноги не могли держать его, они подкосились и Сынмин сполз по стенке вниз. Струи воды обжигали его кожу, но он так и не изменил температуру, позволяя горячей воде течь по его телу. Это ощущение было болезненным, но в то же время он чувствовал, как вода смывает хотя бы часть грязи и прикосновений, которые он ощущал.       Он опустил голову вниз и заметил, что вода под ним окрашивается в розовый цвет. Сынмин понимал, что это не просто вода. Это была его кровь, свидетельство травм, которые он получил какое-то время назад. Он боялся думать о том, что его травмировали, когда брали силой, но эти мысли проникали в его сознание, как ядовитые шипы.       Сынмин закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущении горячей воды, стекающей по его телу. Он чувствовал, как его одежда намокает и прилипает к коже, но не мог заставить себя снять её. Одежда была как щит, скрывающий его раны, его уязвимость. Он не был готов посмотреть на себя, не был готов столкнуться с реальностью того, что произошло. Слёзы снова текли по его щекам, смешиваясь с водой. Сынмин чувствовал, как боль и страх накрывают его волнами, но он продолжал стоять под горячими струями воды, надеясь, что это поможет ему хоть немного смыть этот ужас. Он стоял там долго, не в силах двигаться, не в силах принять то, что произошло. Его тело тряслось от боли и холода, несмотря на горячую воду. Но внутри него всё больше росло чувство пустоты и отчаяния. Он чувствовал себя потерянным и одиноким, и даже горячая вода не могла смыть чувство собственной никчёмности.       По ощущениям прошло несколько часов, прежде чем Сынмин вышел из ванной комнаты, чувствуя, как капли воды стекают по его телу и падают на пол его комнаты, оставляя за собой мокрые следы. Каждый шаг давался ему с трудом, ноги казались ватными, а тело будто не слушалось. Он медленно добрался до кровати и, тяжело дыша, опустился на неё, чувствуя, как его мокрая одежда холодит кожу.       Он лежал в темноте, глядя в потолок, трещины на котором теперь казались ему чужими и зловещими. В его голове бесконечно крутились воспоминания о том, что с ним произошло, словно заезженная пластинка. Он пытался понять, сколько времени прошло с момента инцидента, но время потеряло всякий смысл.       Внезапно дверь открылась, и Сынмин испуганно перевёл взгляд на пришедшего человека. Это оказалась уже знакомая ему медсестра. Она тихо подошла к нему, держа в руках уже привычный набор. Сынмин почувствовал знакомый запах спирта, когда женщина провела ваткой по его руке,       — Пожалуйста, не надо... не сегодня... — слабым, хриплым голосом умолял её ничего ему не вкалывать, но его просьба осталась без ответа. Спустя мгновение он ощутил укол в вену, и чувство беспомощности накрыло его с головой. Он чувствовал себя безвольной куклой, неспособной сопротивляться.       Медсестра посмотрела на него с профессиональной холодностью.       — Сейчас я переодену тебя, — сказала она, и Сынмин почувствовал новую волну паники.       — Нет, не надо... Не прикасайтесь ко мне..! — умолял он шёпотом, но наркотик в крови уже начал действовать. Он чувствовал, как сонливость медленно, но неумолимо окутывает его сознание.       Его тело задрожало, он ощущал, как медсестра снимает с него мокрую одежду, и рвано вздохнул, прежде чем полностью погрузиться в сон. Его тело, измученное и израненное, наконец нашло короткий момент покоя в темноте забытья, но ужас и боль, которые он пережил, оставались с ним, скрытые в глубинах его сознания.       В следующий раз Сынмин проснулся от звука открывающейся двери. Его тело было охвачено болью, словно все его кости были сломаны. В голове нещадно пульсировало, и он медленно сел, чувствуя, как его тело сопротивляется этому небольшому действию. Каждое движение отдавалось болью, но он продолжал, пока не оказался в сидячем положении.       Его взгляд встретился с медсестрой, которая принесла для него тарелку с супом, запах которого моментально вызвал у него приступ тошноты, и ему захотелось вырвать. Женщина, не обращая внимания на его состояние, подошла ближе и приказала ему открыть рот. Сынмин отвернулся, пытаясь не смотреть на тарелку и подавить рвотные позывы. Он не хотел есть, не хотел чувствовать ещё больше боли. Но медсестра была непреклонна. Видя его отказ, она грубо схватила его челюсть рукой, заставив его открыть рот. Он почувствовал, как ложка с ужасным на вкус супом была всунута ему в рот. Медсестра не отпускала его челюсть, пока он не проглотил суп. Горечь и неприятный вкус заставили его глаза наполниться слезами, но он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.       — Ты должен есть, — холодно сказала она, готовясь к следующей ложке. Сынмин, собрав последние силы, попытался вырваться, но его тело было слишком истощено и ослаблено.       — Пожалуйста... Я не хочу... — прошептал он, но медсестра не слушала.       Каждая ложка супа, насильно втиснутая в его рот, была пыткой. Он чувствовал, как его тело снова и снова сопротивляется, как боль и тошнота накатывают волнами. Но он был беспомощен перед её настойчивостью.       Сынмин закрыл глаза, пытаясь отстраниться от происходящего, но даже в этом состоянии он не мог убежать от боли и унижения. Ему казалось, что его организм вот-вот не выдержит. Наконец, медсестра, скормив ему половину супа, сжалилась и вышла из палаты. Он услышал, как дверь закрылась, и почувствовал, как тошнота подступает к горлу.       Он медленно поднялся на ноги, стараясь не терять равновесие. Его тело дрожало, и каждый шаг давался с огромным трудом. Он направился в туалет, надеясь, что сможет избавиться от супа, который так мучил его. Подойдя к двери ванной комнаты, он заметил, что лужа крови всё ещё была на том же месте. Вид и запах крови только усилили его тошноту. Он склонился над унитазом, и его тут же вырвало. Сынмин содрогался от спазмов, пока его организм не избавился от остатков пищи. Боль и слабость не уходили, но ему стало чуть легче, когда он смог избавиться от содержимого своего желудка. Он прислонился к холодной стене, чувствуя, как слёзы текут по его щекам. Внутри была пустота, а вокруг — только тьма и одиночество.       — Минхо... Чонин...       Он закрыл глаза, пытаясь найти хоть немного покоя. Сынмин чувствовал себя потерянным и беспомощным, и даже малейшее движение вызывало боль. Сидя на холодном полу ванной комнаты, он думал о том, как же сильно ему хочется туда, к Чонину.       Был уже вечер, когда медсестра снова вернулась к Сынмину. Она приказала ему покинуть комнату, чтобы проветрить её. Сынмин, едва держась на ногах, медленно направился в общую комнату. Он решил провести там какое-то время, бездумно глядя в телевизор, надеясь, что это хоть как-то отвлечёт его от кошмарных воспоминаний.       Он осторожно сел на диван, чувствуя боль в каждом движении. Вскоре рядом с собой он заметил Джисона и Хёнджина. Они смотрели на него с тревогой, пытаясь понять, как лучше поддержать друга. Наконец, Хёнджин нарушил тишину.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, его голос был тихим и мягким, но в нём слышалась забота.       — Нормально, — ответил он тихим, хриплым голосом, который сорвал криками.       Неожиданно Джисон взял его за руку. Сынмин внутренне напрягся, чувствуя себя уязвимым.       — «Это Джисон! Джисон! Твой друг!» — повторял он мысленно, однако прикосновение всё равно вызывало в нём волну тревоги.       — Мы не видели тебя четыре дня... Уверен, что всё нормально? — спросил Джисон, сжимая его руку чуть крепче, пока Сынмин пытается скрыть дрожь.       — Четыре..?       Прошло так много времени?       Сынмин посмотрел на друзей, и его глаза наполнились слезами. Он знал, что они искренне переживают за него, но ничего не мог поделать с чувством пустоты и отчаяния, которое овладевало им.       — Хорошо... Сынмин, как ты себя чувствуешь? — повторил свой вопрос Хёнджин, пытаясь встретиться взглядом со своим другом, глаза которого прятались за отросшей чёлкой.       — Честно? Ужасно, — выдохнул он. — Всё тело болит... и эти воспоминания... Они не дают мне покоя.       — Мы с тобой, Минни, — сказал Джисон. — Мы не дадим тебе пройти через это одному.       Сынмин посмотрел на друга и почувствовал, как немного тепла и поддержки проникает сквозь стену боли и страха. Стало немного лучше.       — Я... я просто не понимаю, почему это произошло, — проговорил Сынмин, его голос дрожал. — Почему Минхо... почему Чонин... и почему я...       Хёнджин нахмурился, его взгляд стал серьёзным.       — Прости... мы не знаем, почему это случилось, — сказал он. — Можешь ли ты рассказать нам, где тебя держали те первые два дня?       — Так... Так много..? — он не мог смириться с мыслями, что с ним могли делать, пока он был в бессознательном состоянии. — Меня забрали в кабинет директора, я... Я больше ничего не помню.       Просто тело!       Просто тело!       Просто тело!       — Ох, Сынминни... — прошептал Джисон с сожалением, — нам так жаль, что они сделали это с тобой. Я знаю... это было так ужасно.       Он сидел между Хёнджином и Джисоном, чувствуя их поддержку и теплоту, но внутри него всё ещё бушевал шторм. Сынмин знал, что этот путь будет долгим и трудным, но рядом с друзьями ему становилось чуть легче. В этот момент, несмотря на всю свою боль, он почувствовал, что не одинок.

***

      Ночь обрушилась на центр, как чёрная безлунная завеса, превращая всё вокруг в бесконечную тень. Лишь слабый свет от дежурной лампочки где-то в коридоре проникал через приоткрытую дверь, но он был недостаточно ярким, чтобы разогнать тьму, которая окутывала Сынмина со всех сторон. Комната была пуста и глуха, словно заброшенная раковина, наполненная только эхом его собственных беспорядочных мыслей. На стенах играли расплывчатые тени, которые будто двигались сами по себе, удваивая ощущение страха и изоляции. Сынмин лежал на кровати, тяжело дыша, его тело казалось чужим, словно сотканным из свинца и ледяного пота. Казалось, будто воздух вокруг становился всё тяжелее, сжимая грудь и не позволяя сделать полноценный вдох. Мысли плавали где-то на границе сознания — обрывки недавних событий, воспоминания, искажённые страхи, переплетённые в единый болезненный узел.       Сердце билось всё сильнее, словно в панике, сбиваясь с ритма. Волна ужаса накрыла его с головой. В грудь ударила резкая боль, такая знакомая и всё равно неожиданная, как удар током, что парализует и не даёт сдвинуться. Грудь сдавило, воздух с трудом пробивался сквозь стеснённое горло, а звуки за стенами, казалось, становились громче и ближе, превращаясь в неясный, тревожный шум. Всё внутри него вопило от ужаса. Он стиснул зубы, ладонями зажал уши, пытаясь заглушить этот внутренний гул, но от этого стало только хуже. Перед глазами возникли вспышки, вкрадчиво выползая из тёмных уголков сознания. В центре его видений выросло существо, как тень, сотканная из его собственных страхов и боли. Оно было везде и нигде, зловещее, как напоминание о том, чего он больше всего боялся.       Сынмин чувствовал, как нечто тёмное приближается к нему, заполняя всё пространство вокруг. Он знал, что это не реальность, но разум отказывался это принимать. Тёмное существо медленно двигалось к нему, растягивая свой беззвучный силуэт, шепча зловещие слова, обвинения и проклятия. Ему казалось, что прикосновения существа настоящие — грязные и жестокие, оставляющие на коже следы страха и боли. Каждое прикосновение пронизывало его, выжигая что-то внутри, разъедая до самой сути. Он уже не различал, что реально, а что — плод его истерзанного разума. Сынмин замер, а потом, не выдержав, открыл рот в немом крике, который эхом отозвался по комнате, срывая его с последней грани самообладания.       Нечто — тёмное, почти неразличимое в густой темноте комнаты, — не имело лица, только пустые, бездонные глаза, смотрящие прямо в душу. Существо издевательски шептало ему на ухо, каждое слово отзывалось в мозгу словно раскалённое железо:

«Ты виноват. Ты сам во всём виноват. Смотри, что с тобой стало. Никто не поможет. Никто не простит.»

      Сынмин крепко зажмурил глаза, но существо не исчезало — наоборот, оно становилось всё ближе. Он чувствовал, как по его телу проходят грязные, жестокие прикосновения, каждое из которых приносило с собой ощущение тошнотворной беспомощности. Его руки дрожали, зажимая уши всё сильнее, но голос продолжал проникать внутрь, будто пробивая все преграды.

«Ты грязный. Ты слабый. Ты жалкий.»

      Эти слова, казалось, выбивали из него остатки разума. Он чувствовал, как теряет контроль над своим телом — ноги и руки судорожно дёргались, а дыхание сбивалось до болезненных коротких вдохов. Паника заполнила его целиком, он кричал, но даже свой собственный крик слышал как издалека, как будто кто-то другой вопил в агонии. Он мотал головой, пытаясь сбросить это наваждение, но чудовище только смеялось, продолжая свои обвинения, и от этого смеха, казалось, стены комнаты сжимаются, оставляя всё меньше пространства для воздуха. Страх, что он просто сойдёт с ума, сожрёт себя изнутри, становился всепоглощающим. Он был заперт в своём собственном аду, и выхода оттуда не было.

«Ты — просто тело.»

      На грани истерики, он вдруг почувствовал, как его руки грубо отдёрнули от ушей. Кто-то вошёл в комнату и начал резко привязывать его к кровати. Сынмин дёргался, пытался освободиться, но его конечности крепко зафиксировали. Он бился на кровати, продолжая кричать и плакать, желая только одного — чтобы всё это прекратилось.

«Ты — грязный кусок згнившего мяса.»

      Слёзы стекали по его лицу, а звуки его собственного крика эхом отдавались в голове. Тёмное существо всё ещё было здесь, смеясь и шепча ему на ухо всю реальность, а он был совершенно беспомощен перед этим кошмаром. Сердце всё ещё билось так, словно могло взорваться в любой момент, и Сынмин хотел, чтобы всё это наконец закончилось. Хотел, чтобы он перестал чувствовать, слышать, быть. Но пока что, он мог только кричать, теряясь в безумии этой невыносимой ночи.       Руки и ноги были крепко привязаны к холодным металлическим прутьям, и он мог лишь беспомощно дёргаться, ощущая, как верёвки врезаются в его кожу, оставляя глубокие следы. Каждое движение приносило ему невыносимую боль, но ничто не могло сравниться с той агонией, что разрывала его изнутри. Густой воздух словно застревал в лёгких, и Сынмин с трудом дышал, чувствуя, как его грудь сдавливает невидимый тисками. Уши заложило, звук собственного дыхания глухо отдавался в голове, словно доносился издалека. Он был словно в вакууме, где ни одно его слово, ни один крик не могли бы прорвать эту плотную завесу. Нос так же заложило, и каждый вдох приносил лишь мучительное ощущение недостатка кислорода.       Тёмная комната, где не было ни единого луча света, стала его тюрьмой, заперев его с его страхами и воспоминаниями, которые продолжали всплывать на поверхность его разума, не оставляя шанса на спасение. Яркие и болезненные картины пронзили его сознание, как обжигающие иглы: чужие руки, грубые и безжалостные, держащие его, лишающие его последнего остатка достоинства. Он пытался закрыть глаза, прогнать образы, но они лишь становились чётче, яснее, словно кто-то нарочно усиливал его страдания. Слёзы обжигали щёки, смешиваясь с холодным потом, и его крик, полный боли и отчаяния, снова разорвал тишину. Он кричал, кричал, пока не сорвал голос, но тьма вокруг него оставалась безучастной, поглощая его звуки, словно бездонная пропасть. Его тело содрогалось в истерике, мышцы напряглись до боли, но он не мог остановиться, не мог взять себя в руки. Каждый вздох приносил новый всплеск ужаса, и его разум снова и снова возвращался к тому ужасу, что он пережил.       А потом пришли мысли о Чонине. Они пронзили его разум, будто лезвие ножа. Чонин... Он не мог забыть его лицо, его отчаяние, его сломленный дух. Чонин был сильным, всегда был, и если даже он не выдержал, что же оставалось Сынмину? Но он знал, знал, что Чонин не просто так ушёл из жизни. Эти люди эти чудовища в центре, они доломали его. Они медленно, методично вытягивали из него жизнь, пока не осталось ничего, кроме пустой оболочки.       — Они убили его... — слова вырвались из его пересохшего горла, как хрип, как крик о помощи, но помощи не было. — Они убили его...       Он твердил это снова и снова, голосом, полным боли и ненависти, потому что верил в это всем своим существом. Ему хотелось только кричать, рвать на себе волосы, вырваться из этих верёвок, но он был беспомощен, как ребёнок — он и был ещё ребёнком, — и мог лишь плакать, оставленный наедине со своими демонами. И в этой тьме, среди звуков своих истеричных рыданий, он вдруг ощутил, как последние силы покидают его. Силы бороться, силы надеяться. Всё, что осталось — это отчаяние, разрастающееся внутри, как чёрная дыра, поглощавшая его целиком. Его тело обмякло, и он чувствовал, как его разум медленно, но верно погружается в бездну. Там, где больше не будет боли. Там, где он больше не услышит криков своих воспоминаний.       Но даже в этот момент, когда всё внутри него кричало о сдаче, в уголке сознания тлела маленькая искра. Искра, что всё ещё не давала ему уйти, заставляя цепляться за жизнь, за последние остатки разума. Она была слабой, почти незаметной, но она была. И, возможно, именно она когда-нибудь выведет его из этой тьмы. Но пока... пока он оставался пленником своих страхов и боли, безмолвным криком в темноте.

***

      Маленький Сынмин сидел на полу в своей комнате, окружённый карандашами и листами бумаги. Его улыбка сияла так же ярко, как цвета, которыми он раскрашивал свой рисунок. В центре листа был он сам, весело улыбающийся, а по обе стороны от него стояли родители — такие, какими он их видел в своих мечтах. Они держали его за руки, и в их улыбках было столько тепла, сколько он представлял в самых счастливых моментах. Рядом сидела его няня Минджу, наблюдая за мальчиком с тёплой улыбкой.       — Смотри, Минджу, — радостно повернулся к ней Сынмин, держа рисунок перед собой, словно сокровище. — Это мама, папа и я! Наша семья!       Минджу похвалила его, мягко погладив по голове:       — Какой ты молодец, Минни, — её голос был ласков и обволакивал теплом, но она не успела договорить, как Сынмин вдруг резко поднялся, держа рисунок перед собой, как самое ценное сокровище.       — Я хочу показать им!       Прежде чем няня успела что-то сказать, он выбежал из комнаты. Минджу попыталась остановить его, выкрикнув:       — Минни, стой!       Но мальчик не остановился. Сердце его билось быстро, полное радости и нетерпения. Он мчался по коридорам, пока не добрался до самого дальнего конца дома, где находилась комната его отца, служившая личным кабинетом. Сынмин влетел внутрь, не постучав, и подбежал к массивному письменному столу, за которым сидел его отец, углублённый в какие-то бумаги.       — Папа, смотри! Я нарисовал нас, — с гордостью сказал Сынмин, держа рисунок перед собой.       Отец поднял на него брезгливый взгляд, едва задержавшись на рисунке, прежде чем снова перевести внимание на документы.       — Ужасный рисунок, — холодно бросил он, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.       Сынмин нахмурился, его маленькое сердце сжалось от обиды.       — Но я же... Тут наша семья... Посмотри.       Отец бросил быстрый взгляд на мальчика, полные недовольства и презрения глаза казались ещё холоднее, чем обычно.       — Поэтому он ужасен. Уйди, Сынмин.       Сынмин, не понимая, почему его так оттолкнули, протянул руку и дёрнул отца за рукав, надеясь, что хоть так привлечёт его внимание. Но отец грубо толкнул его, и Сынмин рухнул на пол, больно ударившись локтём.       — Я же сказал тебе уйти, — раздражённо прорычал отец.       Слёзы навернулись на глаза Сынмина. Он встал, сжимая в руках свой рисунок, и тихо пробормотал:       — Прости...       Он вышел из кабинета, ощущая, как радость и гордость улетучиваются, оставляя лишь глухую боль в груди. Сынмин спустился на первый этаж, где в гостиной, с бокалом вина, сидела его мама, поглощённая какой-то передачей по телевизору. Он осторожно подошёл к ней и забрался на диван, держа свой немного смятый рисунок.       — Мамочка, смотри, это мы, — прошептал он, надеясь найти тепло и понимание.       Мама перевела на него усталый, раздражённый взгляд и вздохнула. Она забрала у него рисунок, мельком взглянув на яркие, хоть и немного неуклюжие линии, которые Сынмин выводил с такой любовью, и вдруг начала разрывать лист на мелкие кусочки, позже бросив их на пол.       — Мама! Почему ты это сделала?! — в отчаянии вскрикнул Сынмин, его маленькие ручки отчаянно тянулись к клочкам бумаги, разбросанным по полу. Слёзы катились по его щекам, и он спрыгнул с дивана, пытаясь собрать все кусочки, словно надеясь, что сможет склеить не только бумагу, но и ту часть своей души, что была безжалостно разорвана вместе с ней.       В этот момент кто-то подхватил его на руки. Сынмин вздрогнул, но, обернувшись, увидел заботливое лицо Минджу. Она прижала его к себе, обнимая крепко, словно пыталась защитить от всего мира.       — Простите, госпожа, я сейчас заберу его и успокою, — сказала Минджу его матери, но взгляд её был суров и холоден. Сынмин, не успев собрать все кусочки, дёргался в её руках, отчаянно пытаясь вырваться, но Минджу аккуратно удерживала его, унося обратно на второй этаж в его комнату.       Слёзы Сынмина стекали по её плечу, а в его маленьком сердце пустота от недавнего счастья становилась всё глубже, оставляя болезненные, невидимые следы.       В своей комнате Сынмин, весь дрожа, отчаянно прижимался к Минджу, зарывшись лицом в её плечо. Он не мог остановить слёзы, которые катились по его щекам, а его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Он сжимал её одежду, цепляясь за единственное тепло, которое ему было доступно в этот момент, и между всхлипами задал вопрос, который был в его мыслях уже так давно:       — Минджу... почему они меня так сильно не любят? — его голос был тихим и надломленным, как будто этот вопрос разрывал его изнутри.       Минджу крепче обняла мальчика, поглаживая его по спине, пытаясь успокоить. Она пыталась подобрать слова, но в её глазах было столько боли и растерянности, что даже ребёнок мог почувствовать, как трудно ей скрывать правду.       — Сынмин, солнышко... твои родители любят тебя, очень сильно любят, просто... — она замялась, подбирая слова, — просто иногда взрослые бывают заняты и не всегда умеют показать свою любовь. Но это не значит, что они не любят тебя.       Сынмин крепко зажмурил глаза, не веря её словам, но всё равно жадно ловя каждое, словно от них зависела вся его маленькая вселенная. Ему нужно было верить, что где-то, глубоко внутри, его родители всё же любят его, несмотря на всё.       Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге появился отец. Взгляд его был холодным и презрительным, и Сынмин инстинктивно сжался от страха, прячась за спину Минджу, словно пытаясь укрыться от этой ледяной волны.       — Минджу, на пару слов, — сухо и требовательно бросил отец, даже не посмотрев на Сынмина.       — Сейчас, господин, только успокою Вашего сына, — сдержанно ответила Минджу, но в её голосе звучала мольба о том, чтобы отец проявил хоть каплю терпения.       — Выйди немедленно, — отец оборвал её резко и грубо, словно это был приказ, а не просьба.       Минджу коротко кивнула и, мягко сжала его руку, прежде чем выйти из комнаты. Сынмин смотрел, как она уходит, и как только за ней закрылась дверь, он почувствовал, что единственное тепло, которое ещё хоть как-то согревало его в этом холодном доме, исчезло. Оставшись в одиночестве, он тихо сел возле двери, вслушиваясь в разговор снаружи, словно от этих слов зависело всё его существование.       — Я же просил, чтобы он никому не мешал. Почему ты не можешь справиться с такой простой задачей? — раздражённый голос отца прокатился по коридору, заставив Сынмина съёжиться. — Ты даёшь ему слишком много ненужной свободы.       — Простите, господин, это моя ошибка, мне очень жаль. Такого больше не повторится! — услышал он голос Минджу, такой дрожащий и беспомощный, и в этот момент Сынмин вдруг понял, что она тоже боится. Боится его отца так же, как и он сам.       Внезапно послышался громкий шлепок и вскрик, полный боли и унижения. Сынмин закрыл уши руками, но вскрик Минджу прорезал его сознание, оставляя в душе глубокую рану.       — Конечно, больше не повторится. Можешь искать себе новую работу, Минджу, — голос отца был холодным, бесстрастным, словно Минджу была не человеком, а ненужной вещью. — Убирайся отсюда прямо сейчас.       Сынмин сидел, прижавшись к двери, и его сердце разрывалось на части. Он понимал, что Минджу, его единственное тепло, его свет, уходила. Её больше не будет рядом, чтобы обнять его, успокоить, сказать, что всё будет хорошо. Тёплые объятия и добрые слова исчезали, растворяясь в темноте вместе с ней. Единственный человек, который заботился о нём, сейчас страдал из-за него, и Сынмин чувствовал, как одиночество и беспомощность захлёстывают его с головой. Он не знал, что будет дальше, но понимал одно: теперь ему придётся остаться одному в этом холодном доме, где не было ни тепла, ни любви. Слёзы вновь покатились по его щекам, и он прижался лбом к холодной поверхности двери, сжимая кулачки, которые держали лишь пустоту и страх перед будущим.       — Эй, Сынмин! — чей-то голос прорвался сквозь гулкий, беспощадный мрак, обволакивающий сознание.       Сынмин весь сжался, инстинктивно прижавшись к стене, словно хотел слиться с мебелью, исчезнуть, стать невидимым. Он знал этот голос — он звучал, как грозное предвестие боли и разочарования, эхом разносился холодный приказ, словно удар плети, и заставлял сердце биться в безумном ритме страха.       — Сынмин! — голос становился всё ближе, тягучий и мрачный, словно тянущий его обратно в тени прошлого.       Он беспомощно огляделся, пытаясь понять, кто его зовёт и зачем. Комната, которая казалась такой тихой и безопасной, вдруг ожила, наполняясь туманными очертаниями детских кошмаров. Тёмные силуэты окружали его, и на каждой стене, в каждом уголке, казалось, мерцал тот самый устрашающий, дьявольский взгляд отца — холодный и презрительный, как ледяное лезвие, пронзающее насквозь. Этот взгляд сковывал его, и Сынмин чувствовал, как кровь стыла в жилах, дыхание становилось прерывистым, словно он тонул в этих бездушных глазах.       — Сынмин? — мягкий, но настойчивый голос снова прорвался сквозь тьму, вырывая его из липкого тумана воспоминаний.       Сынмин вздрогнул и наконец поднял взгляд. Хёнджин стоял перед ним, лицо его было напряжённым, глаза полны беспокойства. Он смотрел на Сынмина, пытаясь понять, что происходит, но всё, что видел, — это растерянного, затерянного где-то в глубине себя человека, с глазами полными страха и боли.       Хёнджин осторожно присел рядом, стараясь не напугать его резкими движениями. Его голос был тихим, будто он боялся разрушить что-то хрупкое и драгоценное:       — Ты снова там? — спросил он, и в этих словах звучала горечь.       Сынмин несколько мгновений не отвечал, глядя на Хёнджина, словно не понимая, кто перед ним. Он медленно кивнул, не в силах сказать ни слова. Осколки прошлого ещё звенели в его голове, разрезая на части всё, что он пытался спрятать глубоко внутри.       — Я здесь, — сказал Хёнджин, мягко касаясь его плеча, возвращая в реальность. — Это только воспоминания. Они не могут причинить тебе вред.       Но Сынмин всё ещё видел эти ледяные глаза отца, этот безжалостный шёпот, от которого не было спасения.       — Это ты кричал прошлой ночью? — спросил Хёнджин, осторожно наблюдая за Сынмином, будто не желая спугнуть хрупкий момент откровения.       Сынмин не сразу нашёл в себе силы ответить. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ночных страхов, и сделал глубокий вдох.       — Просто... приснился кошмар, — пробормотал он охрипшим голосом, отвернувшись, чтобы скрыть усталость в глазах, стараясь не выдать, насколько глубоко его ранила прошедшая ночь.       Хёнджин внимательно посмотрел на него, вглядываясь в каждую мелочь: в напряжённые плечи, в тёмные круги под глазами, в затихшую дрожь в пальцах и красные следы на запястьях. Он знал Сынмина не первый день и мог отличить, когда тот лгал даже самому себе.       — Что-то страшнее этой реальности? — саркастично усмехнулся Хёнджин, но в его словах сквозила скрытая тревога. Он понимал, что для Сынмина «кошмары» — это не просто образы в голове, а нечто более личное, болезненное и до ужаса настоящее.       Сынмин на мгновение замолчал, словно обдумывая ответ. Он знал, что Хёнджин прав. Ночные кошмары порой сливались с реальностью, став неотделимыми друг от друга. Он хотел сказать что-то ободряющее, заверить, что это было лишь сном, но горечь воспоминаний никак не отпускала.       — Иногда мне кажется, что хуже уже не бывает... — тихо выдавил Сынмин, глядя в пол. — Но эти... штуки в голове... Они знают, как сделать хуже.       Хёнджин наклонился ближе, внимательно слушая. Он не пытался разубедить Сынмина в том, что это просто фантазии — они оба знали, что всё гораздо глубже. Вместо этого он просто остался рядом, молчаливо предлагая ту поддержку, которую слова не могли передать.

***

      Ночь была тихой и холодной, когда Джисон поднялся на крышу. Он чувствовал сильный ветер, который трепал его волосы, и волнение от предстоящей встречи с Хёнджином. Когда он открыл дверь, то увидел своего парня, стоящего у парапета и глядящего на звёзды, что едва выглядывали за облаками. Хёнджин обернулся, услышав шаги, и их лица озарились счастливыми улыбками. Они бросились друг к другу, обнимаясь крепко, словно не виделись вечность. Джисон чувствовал, как тепло Хёнджина окутывает его, наполняя сердце радостью. Их поцелуи были нежными, а признания — искренними.       — Я так скучал по тебе, — прошептал Джисон, прижимаясь как можно ближе.       — Я тоже скучал за тобой, — ответил Хёнджин, улыбаясь. — Но нам нужно поговорить о Сынмине...       Джисон вздохнул, опуская голову на плечо Хёнджина. Тёплый момент радости сменился мрачной тенью беспокойства. Он знал, что этот разговор неизбежен и знал, как невыносимо будет произносить все мысли вслух.       — Мы оба понимаем, что с ним произошло в том кабинете, — Хёнджин говорил сдержанно, но в его голосе ощущалась скрытая боль. Он почти не отрывал взгляда от пола, словно ему было тяжело признавать эту правду. — И мы не можем просто игнорировать это. Особенно с учётом того, что до этого его молча бросил Минхо...       Хёнджин замолчал, будто хотел сказать больше, но не мог подобрать слов. Он тяжело выдохнул, стиснув зубы, и заставил себя продолжить, хотя его голос слегка дрогнул.       — И он был первым, кто обнаружил мёртвого Чонина...       Джисон медленно кивнул, чувствуя, как беспокойство разливается по его телу. Картина перед его глазами сменилась воспоминанием о сломленном, дрожащем Сынмине, который не находил себе места, пытаясь убежать от воспоминаний.       — Я всё ещё не верю... — его голос дрогнул, и он отвёл взгляд, чтобы скрыть слёзы. Это было так несправедливо: Сынмин, который заслуживал лучшего, чем эти ужасы, что преследовали его наяву и во сне. — Но что мы можем сделать? Это место... Я даже не уверен, что Сынмин ещё с нами, — тихо сказал Джисон, чувствуя, как страх снова сжимает его сердце. — Иногда мне кажется, что он уже давно потерян, просто... его тело ещё здесь.       — Но мы должны что-то предпринять, — Хёнджин смотрел ему в глаза с решимостью. — Мы не можем оставить его на произвол судьбы. Нам нужно найти способ защитить его. Это... Всё не закончится одним разом, понимаешь?       — Я точно знаю, что одного раза ему недостаточно, — Джисон глубоко вздохнул, чувствуя, как собственные воспоминания сжимают его сердце.       Но он знал, что Хёнджин прав. Они не могли просто стоять в стороне, когда к их другу применяют эмоциональное и физическое насилие.       — Возможно, нам нужно попробовать связаться с внешним миром, — предложил Джисон. — Может быть, есть кто-то, кто сможет нам помочь. Минхо доверял кому-то здесь, доверял настолько, что даже смог устроить для них с Сынмином совместную ночь.       Хёнджин кивнул, обдумывая его слова.       — Только мы должны быть очень осторожными, — сказал он. — Мы не знаем, кто из работников может быть на нашей стороне, а кто нет. Мы не можем рисковать собственным разоблачением.       — Я согласен, — ответил Джисон. — Но мы не можем оставаться бездействующими. Нам нужно составить план. Сначала выясним, кто может нам помочь, а затем попробуем найти способ связаться с ними. И нужно следить за Минни внимательнее... Я ведь... — он тяжело вздохнул, вспоминая ночь, когда Минхо ушёл, — дал обещание.       — Хорошо, — согласился Хёнджин, его голос снова обрёл уверенность. — Мы будем действовать вместе, шаг за шагом. И начнём с того, что будем внимательно наблюдать за теми, кто работает здесь. Может быть, найдём кого-то, кому можно довериться.       — Да, — сказал Джисон, чувствуя, как возвращается надежда. — Вместе мы сможем это сделать.       Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, словно боясь, что если разомкнут объятия, реальность вновь ударит с полной силой. Джисон крепко обхватил Хёнджина, как будто пытался впитать в себя его тепло, его уверенность, его силу. В такие моменты, когда мир рушился вокруг, именно Хёнджин был тем, кто держал их обоих на плаву.       — Просто не отпускай меня пока, — прошептал Джисон, его голос был тихим, но наполнен болью, смешанной с благодарностью.       Хёнджин не отвечал, но крепко сжимал Джисона, как будто защищая его от всех призраков прошлого и неуверенности, что подстерегала их впереди. Его рука мягко скользила по спине Джисона, успокаивая его и даря чувство безопасности, которого им так не хватало.       — Я не хочу когда-либо потерять тебя... — произнёс Хёнджин, его голос был тихим, но в нём звучала твёрдая решимость. — Что бы ни случилось, я не позволю нам потеряться. Ни тебе, ни Сынмину.       Джисон кивнул, не в силах говорить, но понимая каждое слово. Их сердца бились синхронно, в такт с общей болью и общей надеждой. Он закрыл глаза, впитывая в себя этот момент, это обещание, зная, что впереди ещё много сложных дней. Но сейчас, здесь, в этих объятиях, он чувствовал, что всё возможно.       И они стояли так, ещё немного, не размыкая рук, черпая силы друг у друга и в этой тишине, в этом мгновении. Они давали друг другу молчаливое обещание — бороться до последнего.       — Расходимся? — с чуть поникшим голосом спрашивает Джисон, вжимаясь в тело Хёнджина, словно стараясь пропитаться его запахом.       — Давай ещё немного так постоим..?       Ночное небо над ними, словно пелена бесконечной тьмы, окутывало их. Звёзды, мерцающие как холодные огоньки, ненадёжно освещали их путь, обнажая хрупкость их надежд.       — Посмотри на эти звёзды, — прошептал Джисон, поднимая взгляд. — Кажется, что весь мир говорит нам, что мы можем справиться, пока мы вместе.       Хёнджин кивнул и поцеловал Джисона в щёку, но радость в его взгляде была мимолётной.       — Эти звёзды видели слишком много...       Они обнялись крепче, их тела дрожали от ночного холода, но их сердца горели решимостью. Каждый вдох казался последним, а каждый выдох — почти предательским. Однако их спокойствие было обманчивым. Между поцелуями и тёплыми словами Джисон вдруг почувствовал холодок, пробежавший по его спине. Он замер, осознав, что на крыше они больше не одни. Сердце забилось быстрее, и он огляделся, пытаясь понять, что происходит.       Внезапно, их объятия разорвались. Суровые лица работников центра появились из тьмы, их руки хватали Джисона и Хёнджина, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Джисон почувствовал, как холодные пальцы впились в его кожу, и тело напряглось в отчаянной попытке вырваться. Адреналин бурлил в крови, вытесняя страх. Он чувствовал, как один из работников центра держит его запястья в тисках, будто пытаясь вырвать их из суставов. Джисон чувствовал холодные пальцы, которые, словно железные клещи, вцепились в его кожу, и его тело напряглось в неукротимой попытке вырваться. Ноги слабели, и каждое его движение было полным отчаяния.       Стиснув зубы, Джисон рванул в сторону, но захват был слишком сильным. Он увидел, как безжалостно удерживают Хёнджина. Гнев, который он сдерживал слишком долго, вырвался наружу с силой, которую он сам от себя не ожидал. Рассмотрев, как один из работников цепко держит его запястье, Джисон решительно направил свою ярость на его руку. В его голове только одна мысль: вырваться, освободить Хёнджина, защитить его. Он схватил руку работника и с огромным усилием начал быстро выкручивать её. Пальцы скользнули по запястью, чувствуя его хрупкость и уязвимость в этот момент. Джисон применил всю свою силу, чтобы резко дёрнуть чужую руку, и в этот момент раздался характерный хруст. Это был звук, который заставил Джисона на мгновение замереть — хруст костей, ломающихся под его силой. Мужчина закричал, его вопль был полон боли и страха. Джисон почувствовал, как его собственная сила пересеклась с чьей-то слабостью, и это ощущение краткого превосходства давало ему мимолётное облегчение. Секунды показались вечностью, когда он видел, как боль и ужас проявляются на лице противника.       Но радоваться было некогда.       Он бросился к Хёнджину, его движения были полны паники. Тот выглядел испуганным, но его глаза сверкали надеждой.       — Хёнджин! — закричал Джисон, протягивая руку, пытаясь дотянуться до него       Но его снова схватили. Работник со сломанной рукой всё ещё кричал от боли, но другой сотрудник быстро подоспел, в его руке блеснул электрошокер, и Джисон почувствовал, как по его телу прокатилась волна ужаса, но времени на страх не осталось — его тут же обездвижили ещё двое. Грубые пальцы вонзились в его плечи, оставляя синяки. Джисон изо всех сил пытался вырваться, но хватка была неумолимой, как стальные тиски, и каждый рывок только усиливал захват. Работник центра зло усмехнулся, словно наслаждаясь его беспомощностью, и поднял шокер повыше, чтобы Джисон увидел его приближающийся конец.       — Ублюдок, не трогай его! — голос Хёнджина дрожал от ярости и ужаса, но его тут же ударили по лицу, и он пошатнулся, падая на колени.       Джисон стиснул зубы, глядя прямо в глаза мужчине, который приближался к нему с хищной усмешкой. Он хотел кричать, бить, кусать, но в следующий миг холодные металлические зубцы электрошокера впились ему в поясницу, словно раскалённые иглы. Мир взорвался яркой вспышкой боли, хотя это была минимальная мощность. Электрический разряд пронзил его тело, как раскалённый клинок, разрезающий плоть на куски. Мышцы мгновенно сжались, каждое нервное окончание пульсировало агонией, и Джисон издал рваный, отчаянный крик, который был похож на вой раненого животного, попавшего в капкан.       Он бился в конвульсиях, как рыба на суше, его тело изгибалось под немыслимым углом, каждый мускул кричал, не в силах выдержать этот разрыв боли. Пена выступила на губах, и его глаза закатились, словно в попытке убежать от этого кошмара. Внутри всё горело: сердце отчаянно колотилось, словно пытаясь вырваться из груди, лёгкие отказывались работать, будто их заполнили осколками стекла. Электрический ток пробегал по его телу бесконечной волной, заставляя мышцы сжиматься и рваться, суставы трещать, а крики становились всё пронзительнее, переходя в хриплый, захлёбывающийся стон. Джисон не мог дышать, его лёгкие не слушались, каждое дыхание давалось как последний глоток воздуха, и он задыхался, хватая ртом воздух, будто тонущий.       — Пожалуйста, остановитесь! — рыдал Хёнджин, поднимаясь на ноги, но его тут же снова повалили на землю, ударив в живот, чтобы заставить заткнуться. Он катался по грязному бетону, корчась от боли, и не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как Джисон корчится от электрического разряда.       Шокер продолжал разряжаться, словно питаясь страданием Джисона, и с каждой секундой его агония становилась только ярче. Тело Джисона начало терять чувствительность — пальцы сводило судорогой, ноги подкашивались, и он рухнул на бетон, всё ещё дёргаясь в конвульсиях. Перед глазами плыли чёрные пятна, всё вокруг мутнело, голова раскалывалась, а каждый нерв в теле кричал в унисон с невыносимой болью. Когда разряд наконец прекратился, Джисон остался лежать на холодной крыше, дрожа и с трудом переводя дыхание. Он чувствовал, как его тело постепенно отключается, как будто отказываясь от борьбы. Слёзы боли и унижения стекали по его щекам, смешиваясь с кровью из покусанных губ. В ушах стоял гул, и перед глазами всё расплывалось в серой пелене. Он попытался поднять голову, но сил больше не было. Последним, что он увидел, были глаза Хёнджина, полные ужаса, слёз и бессилия. Мир исчезал, утягивая его в бездну боли и тьмы, где не было ни звёзд, ни надежды.

***

      Сынмин сидел в углу детского сада, сосредоточенно катая свою машинку по ковру. Шум остальных детей казался ему далёким и приглушённым, словно они находились в каком-то другом, чужом мире, от которого он старался отгородиться. Он был один, как всегда. Сынмин привык к одиночеству и нашёл в нём некую безопасность, где никто не мог его задеть или ранить. Вдруг, резко и неожиданно, в его машинку врезалась другая. Сынмин вздрогнул и поднял испуганный взгляд, чтобы увидеть, кто это сделал. Перед ним стоял мальчик с большими, тёмными глазами и россыпью веснушек на щеках, который с нескрываемым любопытством смотрел на него. Сынмин знал этого мальчика — его недавно перевели в сад, и он активно знакомился со всеми, кажется, не понимая, что кто-то может не хотеть быть в его компании.       — Почему ты один? — спросил мальчик, растягивая слова, словно всё ещё учился правильно их произносить.       Сынмин сразу же отвёл взгляд, отстранённо и отчуждённо развернулся к нему спиной, всем видом показывая, что не желает разговаривать. Словно хотел стать невидимым, слиться с ковром и стенами. Ему не хотелось объяснять и оправдываться перед незнакомцем, который так легко врывался в его тихий, закрытый мир.       — Эй, игнорирование — это неуважение! — сказал мальчик настойчиво, но добродушно, как будто совсем не обижаясь на холодный приём. — Как тебя зовут? Я Феликс.       Сынмин съёжился, стараясь стать меньше и незаметнее. Он не любил говорить с другими детьми, и этот новый мальчик был для него как гром среди ясного неба. Слишком яркий, слишком уверенный в себе.       — Отстань, — пробормотал Сынмин, упрямо глядя в пол, избегая встречи с настойчивым взглядом Феликса.       Но Феликс не собирался сдаваться. Он был слишком упрямым и, кажется, вовсе не понимал намёков.       — «Отстань» — это не имя, скажи своё настоящее имя, — улыбнулся он, явно намереваясь продолжать разговор, несмотря на отторжение.       Сынмин почувствовал, как внутри него зарождается знакомое чувство дискомфорта. Он сжался ещё сильнее, будто пытался скрыться от чужого внимания. Наконец, он прошептал так тихо, что слова едва срывались с его губ:       — Сынмин.       — Как? — Феликс нахмурился, будто пытаясь расслышать. — Извини, я не расслышал.       — Сынмин, — снова повторил Сынмин, на этот раз ещё тише, будто каждый слог был весомым грузом, который он с трудом мог вынести.       Феликс наклонился ближе, его любопытство не знало границ.       — Можешь назвать своё имя немного громче? — попросил он, не отступая. Сынмин чувствовал, как мальчик разрушает ту хрупкую стену, которую он так долго строил вокруг себя.       — Не хочу, — сказал Сынмин, уже громче, но его голос дрожал от смеси стыда и гнева. Он не понимал, почему этот мальчик не может просто уйти и оставить его в покое. Сынмин чувствовал себя маленьким и уязвимым перед этой настойчивостью.       — Почему? — продолжал Феликс, искренне не понимая, что может быть не так.       Сынмин глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем ответить, не поднимая глаз.       — Потому что никто не хочет здесь слышать моё имя, — сказал он с горечью, опуская взгляд обратно на свою машинку. Слова слетели с его губ как тяжёлый вздох, наполненный всем тем одиночеством, что он пережил. В его тихом голосе звучала невысказанная боль, которую он ещё не умел объяснять словами, но которая уже осела в его маленьком сердце тяжёлым грузом.       Феликс замолчал, его веснушчатое лицо на мгновение стало серьёзным. Но вместо того, чтобы уйти, как это делали все остальные, он сел рядом, положил свою машинку рядом с машинкой Сынмина и тихо сказал:       — Тогда я хочу услышать.       Сынмин сидел неподвижно, будто застыв, не веря своим ушам. Он привык к тому, что люди, услышав его грубые слова или почувствовав его холодность, разворачивались и уходили, оставляя его в одиночестве. Так было всегда, и это одиночество стало для него чем-то вроде защитного панциря. Но Феликс не ушёл. Он просто сел рядом, так спокойно и уверенно, словно на своём месте. Сынмин не знал, как на это реагировать. Феликс осторожно подвигал свою машинку по ковру, избегая того, чтобы снова врезаться в машинку Сынмина. Он не смотрел на него, не давил на него своим присутствием, но был рядом, и от этого становилось тревожно. Внутри Сынмина всё сжалось в болезненный комок: он не знал, чего хочет от него этот мальчик, и почему его так тянет настаивать.       — Почему ты думаешь, что тебя не хотят слышать? — спросил Феликс, катая свою машинку взад-вперёд, будто игра была для него важнее самого разговора. Но его голос звучал серьёзно, он не пытался сделать вид, что ему всё равно.       Сынмин сжал маленькие кулачки, будто пытаясь спрятать в них все свои переживания. Ему не хотелось говорить, но слова, словно без его разрешения, вырвались наружу.       — Потому что они смеются надо мной. Я... Я не такой, как все. Я им не нужен.       Феликс на мгновение замер, обдумывая услышанное. Он поднял голову и посмотрел на Сынмина, его большие глаза выражали нечто, что Сынмин не мог понять — смесь понимания и решимости, с которой тот всегда подходил к новым людям и ситуациям.       — Я тоже не такой, как все, — вдруг сказал Феликс, отложив машинку в сторону. — Я вообще из другой страны. Знаешь, как это — не понимать, о чём все говорят? Или... когда ты сам что-то говоришь и никто тебя не понимает? Меня всё время дразнят, потому что я странно говорю. Но это нормально. Пусть смеются. А мы можем дружить.       Сынмин посмотрел на Феликса, всё ещё не уверенный, что ему стоит доверять. Он привык к насмешкам, к тому, что его избегают или используют как объект для шуток. Но в этом мальчике было что-то другое — не было злости или снисходительности, только искренность, которая пугала своей простотой.       — Ты что, не слышишь? Я сказал, что никто не хочет меня слушать, — снова пробормотал Сынмин, уже злясь не на Феликса, а на себя, на свою слабость, на то, что эти глупые слова вырвались из его уст. Он не хотел открываться, но что-то внутри него начало трещать.       Феликс лишь пожал плечами, будто это не имело значения.       — Значит, я — никто, — сказал он с лёгкой улыбкой, будто это была шутка, но в его словах читалась твёрдость. — И мне всё равно. Я хочу услышать твоё имя. Хочу дружить с тобой, и я не уйду, даже если ты будешь злиться на меня.       Сынмин хотел что-то ответить, что-то едкое и холодное, чтобы снова оттолкнуть его. Но когда он посмотрел на Феликса и увидел его улыбку — тёплую и честную — то понял, что ничего не может сказать. Внутри него возникло странное ощущение: страх и облегчение смешались в нечто новое и незнакомое. Он никогда не встречал такого человека, который был бы готов просто быть рядом без условий, без насмешек, без требований.       Сынмин сидел, крепко сжимая свою машинку, как будто от этого зависела вся его жизнь. Ему казалось, что Феликс вот-вот исчезнет, что его доброта обернётся насмешкой, что этот странный момент затишья просто иллюзия, и всё вернётся на круги своя. Он хотел предупредить его, дать понять, что он не такой, как все, что ему не нужен никто, а уж тем более — такие, как Феликс. Он хотел быть отдалённым, холодным, неприступным, как всегда. Но слова вдруг сами сорвались с его губ, обнажая то, что он скрывал даже от себя.       — Просто, чтобы ты знал, — начал Сынмин, стараясь сделать голос твёрдым, но он всё равно предательски дрожал, — Сынмина никто не любит.       Эти слова, простые и болезненные, повисли в воздухе, будто непреодолимая стена между ним и всем миром. Сынмин не поднимал глаз, боялся увидеть в глазах Феликса то же, что видел всегда: недоумение, жалость, или, что ещё хуже, равнодушие. Это было его личное заклинание, его правда, которую он повторял себе каждый день. Но на этот раз, прозвучав вслух, она показалась ещё более тяжёлой. Феликс замолчал на мгновение, словно обдумывал ответ. Он глядел на Сынмина с такой сосредоточенностью, будто пытался разгадать самую сложную головоломку. Затем, не убирая доброй улыбки, которая стала уже привычной для Сынмина, Феликс тихо сказал, будто доверяя ему самый главный секрет:       — Феликс может любить Сынмина.       Слова прозвучали так просто, как будто это было самое естественное утверждение в мире. Но в них не было ни сомнения, ни колебания, ни намёка на какую-либо шутку. Феликс говорил это так, будто сам факт его присутствия уже был доказательством. Он не ожидал от Сынмина ни благодарности, ни ответа. Он просто сказал, как есть. Сынмин нахмурился, не веря в то, что только что услышал. Эти слова словно ударили его в самое сердце, заставляя его отбросить привычную броню, за которой он прятался. Никто никогда не говорил ему ничего подобного, никто не смотрел на него так, как сейчас смотрел Феликс — с теплотой, которая не требовала ничего взамен.       — Зачем ты это говоришь? — прошептал Сынмин, не зная, как реагировать. Его голос задрожал, и он вдруг ощутил комок в горле, словно вот-вот заплачет. Он упрямо отвернулся, стараясь сохранить хотя бы крохи своего обыкновенного равнодушия.       Феликс пожал плечами и снова потянулся к своей машинке, будто ничего особенного и не сказал.       — Потому что я так чувствую. Мне не нужно, чтобы все любили Сынмина. Достаточно, что я могу.       Эти слова повисли в воздухе, и в них не было никакой драмы, только искренняя детская честность, которая была для Сынмина настолько непривычной, что он не знал, что с ней делать. Сынмин снова посмотрел на Феликса, пытаясь найти в его лице признаки насмешки или лжи, но не нашёл ничего, кроме чистого, светлого выражения. На какой-то миг Сынмину показалось, что Феликс действительно верит в то, что говорит, что в его маленьком мире, полном игр и ярких красок, Сынмин может занять особенное место. Сынмин всё ещё не знал, можно ли этому верить, но впервые за долгое время он почувствовал, что, возможно, не совсем один. Феликс продолжал катать свою машинку по ковру, будто ничего не изменилось. Но для Сынмина это мгновение стало началом чего-то нового. Того, чего он не мог описать и чего не ожидал. Тепло, разлившееся внутри, было непривычным, но от этого не менее важным. Сынмин не сказал ничего в ответ, но его маленькая машинка медленно подъехала ближе к машинке Феликса, словно подтверждая, что и он готов попробовать принять то, что предлагал ему этот странный, но такой настоящий мальчик с веснушками и большими глазами.       В голове Сынмина мелькали разрознённые осколки воспоминаний, словно старый, разбитый на куски фильм, который кто-то неумело пытается собрать обратно. Перед глазами проносились картинки, наполненные детским смехом и тёплыми улыбками: вот они с Феликсом снова в детском саду, бегают по площадке, соревнуясь, кто быстрее. Вот Феликс подмигивает Сынмину, как будто говорит: «у нас всё получится». Они сидят за одной партой в младшей школе, где Сынмин впервые почувствовал, что рядом есть кто-то, кто действительно видит его и готов протянуть руку, когда весь мир кажется безразличным и серым. Они поддерживали друг друга, когда жизнь стала усложняться, когда в средней школе на обоих обрушились трудности, которые было не под силу вынести одному. Оба сбивались с пути: Сынмин запутался в себе, а Феликс — в попытках понять, как спасти своего друга. Вместе они учились, прогуливали уроки, как-то раз встретились на крыше школы, где и познакомились с Банчаном и Чанбином. Это была целая эпоха: первые совместные ночёвки, когда они, уже вчетвером, устраивали импровизированные вечеринки, делились самыми сокровенными мыслями под звёздами, мечтали о совместном будущем, которое уже никогда не сбудется.       Вспышками мелькают сцены их ночных откровений: Феликс, который делился своими страхами и болью, и Сынмин, который, по правде говоря, никогда не знал, как его правильно поддержать, но просто был рядом. Феликс тянулся к нему, как к единственному безопасному берегу в этом бушующем море. Первая бутылка дешёвого алкоголя, которую они умудрились раздобыть, глоток, который жёг горло и заставлял смеяться до слёз. Первая затяжка от сигареты, от которой оба закашлялись так сильно, что думали, что им конец. Они хохотали, сливаясь в единое ощущение свободы и юношеского бунта, а потом Феликс серьёзно отчитывал Сынмина за выкуренный косяк, скорее, не из-за самого факта, а из-за страха потерять его — единственного, кто был рядом.       Сынмин вспоминал эти моменты как призрачные касания, переплетающиеся с болью и смутной ностальгией. Всплывали поцелуи, сначала неловкие, непринятые, когда Феликс робко приближался, а Сынмин не знал, что ответить, и лишь отводил взгляд, пытаясь сохранить дистанцию. А потом — полученные поцелуи, долгие и нежные, когда губы Феликса были единственным местом, где можно было спрятаться от всего. Сынмин не помнил, когда он впервые сдался, позволив себе быть с ним наедине, когда наконец-то ответил на его ласку, когда руки Феликса скользили по его оголённому телу, вызывая смешанные чувства: стыда, предвкушения, волнения, но и некой тёплой безопасности.       Но воспоминания не оставались светлыми. Сынмин вспоминал и своё гневное лицо, когда, обезумевший от боли и наркотиков, едва не убил Феликса по своей огромной ошибке. В его памяти всплывал испуганный взгляд лучшего друга, полные ужаса глаза, когда тот не понимал, что с ним происходит. Феликс, задыхающийся и испуганный, просто смотрел на него, и даже тогда — без гнева, без обвинений, только с бесконечной болью.       Сынмин закрыл глаза, и воспоминания рвали его изнутри, обнажая всё самое уязвимое и истинное. Феликс был единственным, кто любил его по-настоящему, несмотря ни на что. И Феликс был тем единственным, кого он сам любил искренне, до последнего осколка своего разбитого сердца, но не как любовника, не как романтического партнёра — как друга, как частичку своего потерянного детства, как единственную связь с тем, кем он был когда-то, и кем уже никогда не станет.       Феликс, который стоял рядом с ним в любой тьме и который сам теперь утонул в этой тьме из-за него... Он заслуживает лучшего.       Волнение захлестнуло Сынмина волной, внезапно вырывая его из болезненных воспоминаний, словно холодный поток, ледяной и неумолимый. Его дыхание сбилось, сердце забилось чуть быстрее, будто в панике. Он чувствовал на себе чей-то знакомый взгляд, тот самый, от которого мурашки всегда бегут по коже, как бы он ни старался от них избавиться. Сынмин машинально повернул голову туда, где обычно сидел Минхо, отстранённый от мира, погружённый в свои мысли и дела.       И вот Минхо там.       Тихий, спокойный, будто ничего не произошло, ничего не изменилось. Он просто смотрел на него, как всегда — пристально, изучающе, с той смесью заботы и бесконечной внутренней боли, которую Сынмин никогда не мог до конца понять. Взгляд, от которого когда-то хотелось спрятаться, а потом целиком утонуть, теперь пробирал до глубины души, разбивая последние остатки самоконтроля. Сынмин не смог сдержаться — его глаза наполнились слезами, невольно дрожащими в уголках.       — Прости, — прошептал Сынмин едва слышно, когда одинокая слеза скользнула по щеке, как нежное касание прошлого, которого не вернуть. Голос дрогнул, и он не знал, кому именно адресовал свои слова — Минхо, который вдруг растопил в нём всё замороженное, или Феликсу, чья тень навсегда осталась частью его жизни. А может быть, самому себе, потерянному и сломанному, за все те моменты, когда он не находил сил сделать всё иначе.       Слёзы жгли кожу, но Сынмин не отвёл взгляда, как бы ни хотелось спрятаться, убежать, исчезнуть. Его сердце билось в разлад, а все чувства смешались в один бесконечный поток боли и сожалений, от которых не было спасения.       Сынмин моргнул, и мир на мгновение пошатнулся. Минхо, сидевший на своём привычном месте, вдруг словно исказился, его очертания начали расплываться, как отражение в воде, потревоженной внезапной волной. Сынмин ощутил, как внутри всё обрывается — тот знакомый образ, который дарил хоть малую иллюзию стабильности, вдруг начал размываться, расползаясь на глазах. Он судорожно зажмурился, пытаясь восстановить своё дыхание, что-то бормоча себе под нос, чтобы хоть как-то успокоиться. Слёзы, предательски наворачивавшиеся на глаза, жгли ещё сильнее, напоминая о том, как реальность снова ускользает.       Он плотно зажмурился, силясь вернуть видение обратно, и с трепетом открыл глаза...       Минхо исчез.       Его место осталось пустым, оставив после себя только гнетущую пустоту и холодное, болезненное осознание того, что его там не было. Сердце Сынмина пронзила острая боль, будто он снова потерял кого-то важного. Эта галлюцинация, такая яркая и обманчивая, на миг подарила ему иллюзию того, что Минхо по-прежнему рядом, но теперь Сынмин вновь оказался в одиночестве, как и всегда. Иллюзии разбивались о стену реальности, и он снова остался один на один со своей болью, своими воспоминаниями и призраками прошлого, которые никогда не отпускали.       Минхо не было.       Феликса не было.       Никого не было.       Только Сынмин и его вечные терзания.       Он чувствовал, как грудь сдавливает невидимая рука, а дыхание становится прерывистым и тяжёлым. Боль медленно разливалась по телу, оставляя после себя лишь пустоту.

***

      Джисон резко проснулся, захлебнувшись воздухом, и с громким вдохом через нос попытался сориентироваться в пространстве. Глаза судорожно мигали, привыкая к слабому свету, и он тут же понял, что его руки и ноги плотно привязаны к стулу, удерживая в неестественно напряжённой позе. Рот неприятно пересох, и во рту что-то мешало — старый, промозглый кусок ткани, сковывающий язык и вызывающий тошнотворное ощущение. Сердце билось так громко, что его гул отдавался в ушах, приглушая всё остальное.       Пытаясь собрать мысли в единое целое, Джисон осматривал помещение, когда взгляд его вдруг остановился на знакомом силуэте по другую сторону стеклянной двери. Хёнджин лежал на полу, без сознания, одетый лишь в остатки рваной одежды, обнажающей болезненные синяки и длинные, свежие порезы, что змеились по телу. Джисон чувствовал, как ужас поднимается по его позвоночнику холодной змеёй. Он попытался выкрикнуть его имя, но из горла вырвалось лишь глухое, жалобное мычание, заглушённое тряпкой. Он дёргался в попытках освободиться, но путы лишь сильнее впивались в запястья и щиколотки.       — Не стоит, — раздался тихий, знакомый голос позади, и ледяная волна страха пронзила Джисона до костей. Рука коснулась его плеча, невесомая, но до ужаса весомая в своём присутствии. Джисон ощутил холод от прикосновения, как будто ледяной коготь замкнул на нём свою хватку. Он знал этот голос, слишком хорошо знал, и от этого сердце забилось ещё сильнее, но всё равно никак не мог вспомнить, кому именно он принадлежал.       Глаза расширились от ужаса, затуманенные осознанием. Перед его мысленным взором вспыхивали обрывки воспоминаний — давящая темнота, леденящий страх, чей-то тихий шёпот на ухо и мрачная уверенность в том, что этот человек всегда был рядом, но его лицо никогда нельзя было запомнить его мозгу. Джисон инстинктивно пытался сдвинуться, но был слишком крепко привязан, и каждый нерв в теле пульсировал болью. Он моргнул, сквозь слёзы пытаясь разглядеть что-то за дверью, но видел только Хёнджина — безжизненного, беззащитного, и до него никак не добраться.       — Как же давно я тебя не видел, — тихий голос за спиной звучал спокойно, будто разговор двух старых друзей, но каждая его интонация будто бы пронзала Джисона, парализуя и не позволяя даже дышать. Всё внутри сжалось в комок, и Джисон чувствовал, что если закроет глаза, то вновь услышит его смех, почувствует, как холодная рука вцепляется в его душу.       Джисон пытался сделать хоть что-то, чтобы освободиться — мышцы его тела напряглись, сухожилия тянулись до боли, но все попытки были бесполезны. Старая верёвка врезалась в кожу, вызывая острую боль. Глаза снова метнулись к Хёнджину, безжизненно лежащему по ту сторону стеклянной двери. Внутри всё стыло от ужаса: ему хотелось просто кричать, позвать его, разбудить, но вместо этого из горла вырывался только приглушённый стон.       — Не торопись, не трать силы, — произнёс голос позади. Рука на его плече сжалась крепче, холодное прикосновение обжигало словно лёд. — Ты ведь знаешь, ты помнишь, что никто не придёт на помощь.       Джисон зажал ткань в зубах сильнее, чувствуя, как в нём поднимается ярость, отчаяние, ненависть к тому, кто стоит за спиной. Его взгляд снова упал на Хёнджина. Тот не двигался, лицо скрыто тенью, и только мимолётный свет люминесцентных ламп подчеркивал болезненный оттенок его кожи. Казалось, что с каждым мгновением жизнь медленно ускользала из его тела.       — Смотри на него, — продолжал голос, и в его интонациях слышался мрачный оттенок удовольствия. — Твой любимый человек, правильно? Ты думал, что сможешь его защитить? Думал, что вы вместе справитесь? На что ты надеялся?       Джисон зажмурился, но в голове всё громче звучали слова, от которых хотелось забиться в угол и забыться, но он был заперт в этом кошмаре. Голос становился всё ближе, и Джисон чувствовал, как холод пробирает до костей. Рука начала медленно скользить с его плеча вниз по спине, оставляя ощущение будто тысячи ледяных игл пронзают его кожу.       — Всё, что ты когда-либо делал, было бесполезно. Ты жалок, Джисон, — прошептал голос. — Ты же знаешь, что не можешь никого спасти, даже себя. Ты жалкий, никчёмный человек, который годами только наблюдает, как его близкие страдают.       Джисон вдруг почувствовал резкую боль в голове, как будто кто-то сжимал его череп изнутри. Ему казалось, что его мысли громко раскалываются, переплетаются с голосом за спиной, будто тот проник в его разум, заполнив каждый уголок тьмой.       — Ты хочешь знать, что я сделал с твоим милым парнем? — голос прозвучал почти весело, с оттенком язвительной насмешки. — Ты не сможешь этого выдержать. Я заставил его умолять, как животное, я слышал, как он звал твоё имя. Но где ты был, когда ему нужна была твоя помощь? Ах, точно... ты был здесь, связан, беспомощен, как и всегда.       Джисон вздрогнул, его тело напряглось, инстинктивно пытаясь вырваться из пут. Каждое слово резонировало в его голове, словно удары молота, напоминая о всех неудачах, каждом слабом моменте. Его дыхание стало рваным, слёзы сами катились по щекам. Он хотел исчезнуть, закрыться, убежать от этого ада, но реальность продолжала держать его крепко за горло.       — А теперь смотри, как ему плохо, — продолжил голос, в котором слышалась злая радость. — Ему плохо из-за тебя, Джисон. Из-за твоей слабости, твоего страха. Ты не смог его защитить, как и раньше не мог никого защитить. Ты ведь всегда был просто жалким наблюдателем, который думает, что может что-то изменить. Но нет, ты не можешь.       Перед глазами Джисона плыло, словно все воспоминания смешались в единую картину боли и страха. Хёнджин лежал неподвижно, словно сломанная кукла, и Джисон уже не мог различить, где реальность, а где иллюзия. Ему казалось, что всё это — бесконечный кошмар, из которого нет выхода.       — Смотри на него, Джисон, смотри, и запомни. Это ты во всём виноват, — голос окончательно слился с мучительным рёвом в его голове. — Запомни его лицо. Ты никогда от этого не избавишься.       Джисон закрыл глаза, отчаянно пытаясь погрузиться в темноту, но даже там он не находил спасения. Всё, что он мог слышать, — это насмешки, шёпот и приглушённые звуки, напоминающие ему о том, что он всегда останется тем, кто подвёл всех, кого любил. В тишине, изматывающей и гнетущей, его мысли путались в клубке боли и отчаяния. Ему казалось, что тьма, окутывающая его, была бездонной, поглощала весь свет и тепло, оставляя только холодное, пустое чувство. Хёнджин не двигался по ту сторону стеклянной двери, а это мучительное ожидание, эта невыносимая неопределённость заставляла Джисона погружаться в глубину безысходности.       Руки и ноги немели от напряжения и боли, пальцы отчаянно сжимались в кулаки, а на ладонях оставались красные следы от ногтей. Сдавленный крик, застрявший в горле, рвался наружу, но тряпка, впихнутая в рот, не давала ему выпустить даже этот отчаянный звук. Он снова попытался вырваться, но силы покидали его. Каждое движение отдавало резкой болью, и казалось, что от этого больнее не столько телу, сколько его духу.       Он снова посмотрел на Хёнджина — тело, измождённое, израненное, такое хрупкое и беззащитное. Глаза Джисона наполнились слезами, он не мог больше смотреть, но и отвести взгляд не получалось. В голове звучал гул, смешанный с эхом слов, которые продолжали царапать его сознание.

«Ты не можешь помочь.»

«Ты бесполезен.»

«Это твоя вина.»

      В эти моменты он чувствовал себя меньше, чем ничем.       — Тебе страшно, да? — голос позади прозвучал холодно и равнодушно, но в нём всё равно слышалась тень удовольствия. — Страшно остаться одному. Страшно смотреть, как умирают те, кто тебе дорог. Ты думаешь, что испытываешь боль? Это лишь начало, Джисон.       Слова, как яд, впитывались в его разум, растекались по венам, вызывая невыносимое чувство собственной ничтожности. Джисон затрясся, в теле гулял озноб, будто его душа билась о границы его физической оболочки, пытаясь вырваться. Он хотел кричать, чтобы этот голос замолчал, чтобы этот кошмар закончился, но вместо этого он только сдавленно хрипел, кусая тряпку, чтобы заглушить всхлипы.       Все мысли были переполнены одной единственной болью: он действительно был беспомощен. Все его попытки что-то изменить, защитить тех, кто ему дорог, кажутся теперь бессмысленными. Он не смог ничего, не смог быть сильным. Вокруг только безысходность, поглощавшая всё больше, затягивающая, как болото, без шансов на спасение. Глаза Джисона застилало слезами, он едва видел перед собой, но сердце разрывалось от осознания. Ему больше нечем было бороться. Он потерял всё. В голове пульсировала лишь одна мысль:

«Я ничто.»

      И в этом была его самая большая боль, от которой не спрятаться и не убежать.