Нормально быть ненормальным

2024.03.19

      Запах крови наполнял комнату, тяжёлый, металлический, разъедающий ноздри. Он казался густым и липким, смешиваясь с запахом пота, сырости и чего-то кислого, почти тухлого. Воздух был насыщен этим сладковатым ароматом, который цеплялся за лёгкие, вызывая приступы тошноты. Каждый вдох был словно глоток удушающего кошмара, от которого невозможно было укрыться. Казалось, что этот запах прилипает к коже, впитывается в одежду, оставляя на губах привкус железа.       Перед глазами вспышками мелькали размытые лица, как мимолётные тени, оставляя после себя лишь отголоски страха и безумия. Они были неразличимы, будто куски полузабытых воспоминаний, обрывки которых порезами врезались в сознание. Сначала одно лицо — искажённое, с тёмными пятнами вокруг глаз, потом другое — с перекошенной, кривой усмешкой. В этих тенях не было ничего человеческого, только извращённое отражение того, что когда-то казалось знакомым. Каждое движение этих лиц, каждое появление было как вспышка боли, ударяющая в голову и затмевающая реальность.       Страх накатывал волнами, парализуя всё тело, затмевая все чувства, оставляя только чувство холода и дрожь в конечностях. Он был повсюду, пронизывал до самого нутра, вбивался в кости. Мир вокруг будто растворялся, оставляя лишь пульсирующий ужас, сдавливающий грудь. Сердце колотилось бешено, не зная остановки, и каждое его биение отзывалось в висках, создавая мучительный, бесконечный ритм.       Лезвие холодом коснулось кожи — сначала еле ощутимо, почти ласково, но затем давление усилилось, и оно медленно, невыносимо плавно, пошло вдоль руки, будто медленно разрывая плоть. Острая, пронизывающая боль прокатилась по телу, вспыхивая в сознании ослепляющим светом. Весь мир сжался до одной узкой полосы боли, разрезавшей кожу, медленной и мучительной, будто каждое движение лезвия смаковало этот момент.       Кровь густыми каплями начала стекать по руке, горячая и вязкая, оставляя на коже тёмные следы. Она стекала медленно, как живая, пульсирующая река, оставляя за собой кровавые дорожки. Ощущение тепла, распространяющегося от раны, было одновременно болезненным и странно утешительным. Оно казалось последним напоминанием о жизни, отголоском того, что тело ещё дышит, ещё сопротивляется. Но каждый новый шаг лезвия, каждое новое прикосновение оставляло за собой лишь пустоту, ещё один отрезанный кусок реальности, ещё одно доказательство того, что выхода больше нет.       Слёзы жгли глаза, прокладывая солёные дорожки по щекам. Они текли сами собой, бесконтрольно, смешиваясь с пылью и кровью, оставляя на губах солёный, горький привкус отчаяния. С каждым новым рывком лезвия слёзы лишь сильнее размывали взгляд, превращая всё вокруг в мутное, искажённое пятно. Казалось, что весь мир растворяется в этих слезах — каждая капля словно вымывала остатки боли наружу, но при этом не приносила никакого облегчения.       Боль в руке была резкой, ноющей и до абсурда реальной. Она пульсировала вместе с каждым ударом сердца, с каждым новым движением лезвия, растекаясь по телу тягучей волной. Сначала она была яркой, почти ослепляющей, пронизывающей всё сознание, но потом начала притупляться, превращаясь в глухую, всепоглощающую тяжесть, которая словно засела где-то глубоко под кожей. Но вскоре боль в руке уступила место другой, ещё более разъедающей боли — боли в сердце. Эта боль была не просто физической; она была настолько глубокой, что пронзала до самого нутра. Каждый удар сердца отзывался пустотой, каждая слеза добавляла тяжести, словно кто-то стягивал грудную клетку невидимыми цепями. Было невозможно вдохнуть, невозможно успокоиться; каждое движение отдавалось эхом этой боли, раскатывающейся по всему телу.       С каждым новым всплеском боли приходило всё более отчётливое ощущение желанного конца. Мысли медленно ускользали, затягивались мраком, и в этом мраке было странное утешение. Конец казался таким близким, таким реальным, таким маняще-неизбежным. Он был как обещание тишины, как долгожданное избавление от всей этой боли, что разъедала изнутри. Хотелось просто закрыть глаза и дать всему закончиться, наконец-то ощутить ту самую пустоту, в которой больше не будет ни слёз, ни боли, ни страха — ничего, только тишина и покой.       Треск стекла разорвал тишину, будто кто-то грубо сорвал плёнку реальности, разделив её на острые, режущие края. Звук был резкий, пугающий, но на фоне нарастающей апатии он казался отдалённым, как будто произошёл в другом мире, там, куда мысли уже не доходили. Осколки стекла с хрустом разлетелись по полу, отражая тусклый свет и переливаясь яркими вспышками, которые едва касались сознания, едва цепляли взгляд. Но затем появились они — знакомые, тёплые руки, которые внезапно обвили тело, подняли, удерживая, будто стремились сдержать все разломанные кусочки внутри. Прикосновения были мягкими, без суеты и боли, они касались так бережно, что хотелось исчезнуть в них, раствориться в этом тепле, чтобы оно навсегда осталось на коже. Эти руки, спасительные и в то же время такие родные, обнимали так, как никто раньше не обнимал: будто в этих прикосновениях скрывалась вся потерянная нежность, вся забота, которая так отчаянно была нужна.       Тепло растекалось по телу, пробиралось под кожу, согревало замёрзшее сердце, и на мгновение боль отступила. Казалось, что это тепло вот-вот растопит всё внутри, и не останется ничего, кроме спокойствия и покоя. Хотелось остаться в этих руках навсегда, чтобы они продолжали держать, поддерживать, защищать от всего мира. Хотелось заблудиться в этом ощущении, замкнуться в нём и никогда больше не возвращаться туда, где холод и страх.       Где-то на краю сознания, где-то совсем далеко, прорвался чей-то крик. Звук отчаянный, наполненный болью, страхом и мольбой, будто кто-то звал, просил отозваться, умолял не оставлять одну здесь. Крик резонировал с глубокой, глухой болью внутри, но откликаться не хотелось. Казалось, что этот крик — лишь очередная нота в оркестре боли, которая никогда не кончится. Гораздо проще было оставаться в этом тепле, утопать в нём, где было безопасно и тихо, где ничто не могло достать. Это точно был конец — желанный, тягучий, как избавление. И ничто не могло быть лучше, чем просто отпустить.

***

2023.12.19

      Хёнджин сидел на жёстком диване, его тело трясло от холода и непрекращающегося нервного напряжения. Дрожь была настолько сильной, что его зубы выбивали дробь, и он не мог контролировать этот спазматический ритм. Веки слипались от усталости и слёз, но закрыть глаза было недопустимо — за ним наблюдали, оценивающий взгляд пронзал с другой стороны комнаты, заставляя его оставаться в том же положении, не отводить взгляда от экрана, даже если это стоило ему последних сил.       Перед ним мелькали сцены, которые он не хотел видеть, но от которых не мог скрыться: фотографии оголённых мужчин, выставленные напоказ в позах, которые в нормальной жизни должны были вызывать смущение или любопытство, но сейчас они вызывали только отвращение и ужас. Периодически на экране вспыхивали более откровенные кадры — мужчины, соединяющиеся в половых актах, призванные пробудить в Хёнджине рефлекс отвращения к самому себе. Изображения сливались в жуткую мозаичную картину, ломая его психику медленно и болезненно, слой за слоем.       В горле закатывалась горькая волна тошноты. Он знал, что всё это не просто кадры — это часть «лечения», яд, который вливали ему в сознание и тело. Большая белая таблетка, которую его заставляли проглотить перед началом, вызывала резкие, мучительные позывы к рвоте. Едва вещество растворилось в его желудке, мир стал мутным и болезненным. Каждое изображение на экране билось в такт его спазмам, и казалось, что не только его тело, но и душа пыталась избавиться от этого яда.       Не в силах больше сдерживаться, Хёнджин склонился над старым металлическим ведром, которое держал в руках, и его вырвало с сухим, болезненным звуком. Желчь вместе с горьким послевкусием страха и отчаяния поднялась к горлу, обжигая пищевод. В ведре осела только мутная жидкость — то немногое, что осталось в его истощённом желудке после бесконечных рвотных спазмов. Проклятая таблетка продолжала работать, выворачивая его наизнанку, будто вытягивала из него всё человеческое, оставляя только пустоту.       Ему казалось, что легче было бы умереть, чем продолжать смотреть на всё это. Он хотел отвернуться, уткнуться лицом в холодный диван, закрыться руками, но не мог. За каждым его движением следили, и он знал, что если покажет слабость — больно будет не ему, больно будет Джисону.       Хёнджин поднял взгляд на стеклянную дверь перед собой. За прозрачной преградой сидел Джисон, привязанный к стулу. Верёвки жестоко впивались в его истощённые запястья и щиколотки, как кандалы, что удерживали его в этом личном аду. Он не мог освободиться, не мог защититься. На его теле почти не осталось живого места — тёмные, болезненные синяки и глубокие порезы заполонили кожу, как жестокие напоминания о наказаниях, которые он получал за каждую слабость Хёнджина.       Их глаза встретились на мгновение. Хёнджин почувствовал холодный укол в сердце, когда осознал, что Джисон смотрит на него — не с упрёком, а с тихим состраданием, которое было куда хуже всякой злобы. Он сидел там, совершенно беспомощный, терпеливо принимая на себя удары и боль, которые должны были бы достаться Хёнджину.       Каждое движение Джисона — медленный поворот головы, тяжёлое дыхание, покрасневшие глаза — вызывали у Хёнджина глубокое чувство вины, что прожигало его изнутри. Он пытался быть сильным, но таблетки и образы на экране превращали его в жалкое, ломающееся существо, которое не могло даже защитить того, кто сидел по ту сторону стеклянной двери.       Когда на экране снова появился очередной кадр, желудок Хёнджина снова скрутило. Тошнота стала невыносимой, но он стиснул зубы, не сводя глаз с экрана. Он делал это не ради себя, а ради Джисона. Хёнджин понял, что его «лечение» — это лишь способ сломать их обоих, выжечь последние остатки человеческого, убить их изнутри. Он хотел закричать, но крик застрял в горле, смешавшись с сухими рыданиями и горькими спазмами.       Рвота, фото, синяки Джисона — всё это было частью их нового кошмара, частью «лечения», которое больше напоминало пытку, чем спасение. Хёнджин знал одно: пока он смотрит на этот экран, он причиняет боль себе, но если закроет глаза — больно будет Джисону, который уже и так едва мог дышать от полученных ран. И от этой мысли хотелось кричать ещё сильнее, но приходилось терпеть, чтобы хотя бы немного защитить того, кто платил за каждый его сломленный взгляд.       Хёнджин встретился взглядом с Джисоном, который сидел напротив, за стеклянной преградой. Хёнджин знал, что это только стекло — тонкое, как его собственные нервы, хрупкое, как Джисон, которого он мог только видеть, но не мог коснуться, не мог защитить. Глаза Джисона были тяжёлыми и полными немого страдания.       — Закрой глаза, — Джисон беззвучно шептал, но Хёнджин лишь едва заметно мотнул головой, упрямо цепляясь за последние осколки разума, которые заставляли его смотреть.       Тошнота подступала всё ближе, как бесконечная волна, давящая изнутри, и Хёнджин снова опустил голову. Горячие слёзы текли по его лицу, жгли кожу, будто они были сделаны не из соленой воды, а из самой его вины. В очередной раз его стошнило в старое ведро, которое он прижимал к себе, словно это могло хоть немного заглушить боль, но она только становилась ярче, резче.       Он снова поднял глаза на Джисона, его взгляд был полон стыда и молчаливой мольбы о прощении. Джисон, с побитыми и измученными глазами, смотрел на него, словно хотел передать ему свою безмолвную поддержку, то единственное, что ещё как-то держало их на плаву в этом море боли.       — Больше не смотри туда, — снова едва заметно он шевелил губами.       Хёнджин молча наблюдал, как Джисон кивает в его сторону, закрывая глаза. Он хотел, чтобы Хёнджин тоже сделал это, чтобы хотя бы на мгновение освободил себя от этого ужаса. Но когда Хёнджин не двинулся, Джисон открыл глаза, и его взгляд стал настойчивее, отчаяннее. Он медленно, едва слышно шептал:       — Пожалуйста...       Эти слова, простые, но полные боли, ударили Хёнджина сильнее любой пощёчины. Он закрыл глаза, чувствуя, как его тело сжимается от страха и боли, и опустил голову, чтобы спрятать свои слёзы. Но тишина длилась недолго — глухой удар разорвал её, как рваная нить. Хёнджин замер, услышав, как стул Джисона опрокинулся на пол вместе с ним, а за ним послышались звуки ударов — тупые, жестокие, хлёсткие.       Каждый удар по телу Джисона отзывался эхом в сознании Хёнджина. Джисон сдавленно вскрикивал, издавал приглушённые мычания и тихие стоны, словно старался подавить звук, чтобы Хёнджин не слышал его страдания. Но для Хёнджина каждый приглушённый стон был громче крика, каждый хриплый вдох — как удар ножа по сердцу.       Слёзы текли по щекам Хёнджина всё сильнее, словно каждая капля пыталась вымыть ту боль и ужас, что кипели внутри. Но они не могли очистить, не могли облегчить. Он снова согнулся над ведром, его тело содрогалось от рвотных позывов, от жалкой беспомощности и чувства, что он стал обузой для Джисона. Хёнджин ненавидел себя за то, что сидел здесь, пока Джисона били ногами; за то, что Джисон страдал из-за него, а он не мог ничего изменить.       Джисон даже больше не сопротивлялся, его тело принимало каждый удар, каждый пинок, и эта покорность была страшнее всего. Хёнджин чувствовал, как безысходность сжимает его горло, душит, заполняет его изнутри, пока весь мир не сводится к одному мучительному звуку — звуку Джисоновых тихих мычаний, которые Хёнджин никогда не сможет забыть.

***

2024.01.13

      Сынмин сидел один в холодной комнате, окружённый гнетущей тишиной, которая давила на него, будто пытаясь раздавить. Ночной свет, пробивающийся сквозь грязные жалюзи, отбрасывал тусклые полосы на стены, создавая призрачные тени, напоминающие ему о том, что он давно потерял. Он чувствовал, как холод медленно проникает под кожу, цепляется за каждую кость, окутывая его внутренности ледяным хватом, который ни на мгновение не отпускал. Глубокая пустота разрасталась в его груди, чёрной дырой засасывая всё, что ещё оставалось живым внутри. Это одиночество было не просто чувством — это был неутолимый голод, разъедающий его душу изнутри. Всё вокруг казалось мёртвым и застывшим, как и он сам: старые стены, покрытые облупившейся краской, кровать с изношенным матрасом, который скрипел при каждом движении, и бесконечный, глухой стук его сердца, отбивающий ритм нескончаемой боли.       Он чувствовал, как гниение изнутри пожирает его, растекаясь по телу, забирая последние силы и остатки надежды. Сердце болело так, словно кто-то вытягивал из него всё тепло, заменяя его липким холодом, который оставлял только болезненные воспоминания и непреодолимое желание исчезнуть. В этом глубоком мраке он был одинок, как никогда. Казалось, что все светлые моменты его жизни давно превратились в пепел, оставив только пустую оболочку, которой не за что было зацепиться. Сынмин провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами острые линии скул, тени под глазами, оставленные бессонными ночами. Его пальцы были холодными и дрожащими, как будто принадлежали не ему, а какой-то чужой, сломленной версии самого себя. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме бесконечной, всепоглощающей тоски. Одиночество сжимало его сердце железной хваткой, и он не видел выхода, не видел конца этой мучительной, беспросветной ночи.       Каждый вдох был трудным, будто воздух был слишком густым и вязким, как смола, и Сынмин едва мог его проглотить. Он сидел, согнувшись пополам, слушая, как в груди отзывается болезненная пустота, и мечтал лишь об одном — о покое, которого он, казалось, больше никогда не найдёт.       Вдруг Сынмин вздрогнул от шороха — кто-то грациозно запрыгнул в открытое окно. Он резко поднял взгляд и затаил дыхание, не веря своим глазам. Минхо стоял перед ним, облитый слабым светом луны, и его лицо казалось почти нереальным — как будто оно сияло изнутри, пронизанное нежностью и теплом. Его улыбка была мягкой, тихой, но в ней читалось столько утешения, что Сынмин почувствовал, как вся его защита рушится. Минхо выглядел так, словно появился из другого мира, из места, где не было боли и страданий. Его глаза излучали заботу и обещание, что всё будет хорошо, словно Минхо сам был воплощением спокойствия, которого так жаждал Сынмин. Сердце Сынмина забилось быстрее, колотясь где-то у самого горла от радости и облегчения, от невозможной надежды, что всё это происходит наяву.       Но в глубине души Сынмин боялся, что это всего лишь иллюзия, очередной обманчивый сон, который растает при первых лучах рассвета. Он смотрел на Минхо, каждый его шаг был плавным и уверенным, словно он точно знал, что сейчас нужно делать. Минхо шагнул ближе, воздух вокруг него казался тёплым и мягким, как будто он сам согревал пространство вокруг. Сынмин видел, как Минхо медленно приближался, его движения были полны спокойной грации, каждое — как утешительная мелодия. Тёплый свет, исходящий от Минхо, будто растапливал ледяные оковы, что сковывали Сынмина, растворяя всю ту тяжесть и невыносимую боль, которые он носил в себе столько времени. Сынмин вглядывался в эти добрые глаза, как будто пытаясь впитать в себя каждый миг, пока Минхо был рядом.       Не удержавшись, Сынмин дрожащими руками потянулся к Минхо, не отрывая взгляда, боясь, что тот исчезнет, если он даже моргнет. Руки его трепетали, словно он прикасался к чему-то хрупкому и бесценному. В его объятиях Минхо был настоящим, осязаемым, и этот миг дарил ему ощущение безопасности, которого он так давно лишился.       — Минхо... — голос Сынмина дрожал, словно натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Каждое слово выходило с трудом, прерывалось болезненным комом в горле, а последние звуки и вовсе превращались в едва различимый шёпот. Он обнял Минхо так крепко, будто от этого зависела его жизнь, будто если отпустит — всё исчезнет. Его пальцы сжались на ткани куртки, словно якорь, удерживающий его на поверхности этого холодного и бессердечного мира. — Пожалуйста... — Сынмин выдохнул, чувствуя, как слёзы начинают жечь глаза, но он отчаянно пытался их сдержать. Его голос предательски дрожал, срывался, становясь ещё тише, но в нём звучала вся глубина его страха, боли и надежды. — Не оставляй меня снова...       Он зарывал лицо в плечо Минхо, впитывая его тепло, будто стараясь запомнить каждый миг. Этих мгновений не хватало, они были слишком короткими, слишком редкими, как осколки разбитого зеркала, в которых всё ещё можно увидеть отблески их общей мечты.       — Забери нас куда-нибудь далеко, — почти умоляюще прошептал он. — Туда, где никого нет... Только мы и природа. Где тишина лечит, а деревья охраняют наш покой. Где мы сможем дышать свободно, жить... где мы будем счастливы...       Его голос совсем сорвался, оставляя за собой лишь пустоту и хрупкое эхо. Он прижался к Минхо ещё ближе, так, словно хотел слиться с ним, раствориться в его тепле, убежать от боли, которая не давала дышать.       — Мы мечтали об этом, помнишь? — Сынмин поднял взгляд, в его глазах застыла бездна отчаяния и надежды. — Возьми меня с собой... верни мне эту мечту.       В этих словах было всё: мольба о спасении, воспоминания о лучших временах и слабая искра веры, что всё ещё можно изменить.       Минхо не произнёс ни слова, но его глаза смотрели на Сынмина с такой безмолвной любовью и грустью, что сердце Сынмина сжалось от болезненной тоски. Он почувствовал, как радость и надежда внутри него вдруг начали угасать, сменяясь отчаянием и страхом. С каждым мгновением Минхо словно отдалялся, его образ становился всё более размытым, как светлое видение, тающее на рассвете.       — Минхо, не уходи! — закричал Сынмин, его голос разрывался от отчаяния.       Он пытался дотянуться до Минхо, его пальцы хватали пустоту, но тот отдалялся всё дальше, как будто прощался без слов. Минхо качал головой, глядя на Сынмина с сожалением, как будто говорил, что не может остаться.       — Нет, пожалуйста, не уходи! — Сынмин всхлипывал, его голос срывался на плач, превращаясь в судорожные всхлипы. — Я не могу без тебя... Минхо!       Но вместо ответа Минхо лишь становился всё более прозрачным, пока совсем не исчез, оставив за собой холодную пустоту. В этот момент Сынмин резко проснулся. Его крик разорвал тишину ночи, наполненной глухими, мучительными эхами боли. Комната снова погрузилась в темноту, опустошённая и чужая. Сынмин обхватил себя руками, дрожа от озноба и страха. Реальность со всей своей жестокостью напомнила о себе, ударив его по лицу. Сердце всё ещё бешено колотилось, а глаза горели от слёз, которые не прекращали литься. Он чувствовал, как внутри всё ломается, как пустота и безысходность снова заполняют его душу.       — Минхо… — прошептал он, не сдерживая слёз. — Побудь ещё со мной... — его слова повисли в холодном воздухе, и комната снова наполнилась тишиной. Минхо исчез, оставив за собой лишь тяжесть воспоминаний и несбывшуюся мечту, которая больше не согревала, а только разрывала душу Сынмина на части.       Сынмин снова резко проснулся, его дыхание было прерывистым, а сердце билось так, словно пыталось вырваться из груди. Темнота комнаты, казалось, обрушилась на него с удвоенной силой, захватывая в свои холодные, неумолимые объятия. Но в этом мраке раздался сонный, мягкий голос, такой родной и успокаивающий, что Сынмин едва сдержался от нового потока слёз.       — Ты чего? Плохой сон? — прошептал Минхо, и в следующий момент тёплые руки обвили Сынмина, притягивая его ближе. Эти объятия были такими реальными, такими живыми, что Сынмин почувствовал, как острая боль внутри на мгновение притихла. Он прижался к Минхо, ловя каждый миг этого утешения, словно боясь, что всё исчезнет, если он ослабит хватку.       Сынмин взглянул на Минхо, его глаза были полны слёз и невыразимой тоски. Минхо бережно уложил его голову себе на грудь, одной рукой гладя его спину, другой успокаивающе массируя волосы, словно пытаясь стереть все его страхи и боль.       — Теперь всё хорошо, это был просто плохой сон, — тихо сказал Минхо, его голос ласкал, как тёплый летний ветер. Он поцеловал Сынмина в лоб, оставляя на его коже невидимый след заботы и нежности, которые могли бы исцелить любую рану, если бы только были реальными.       Сынмин закрыл глаза, растворяясь в этом моменте, таком безмятежном и спокойном. В тишине, которая окутала их, он чувствовал себя на самом краю, на границе между реальностью и тем, что его разум упорно выдавал за правду. Словно Минхо был его последней опорой, единственным светом в его безысходной тьме.       Минхо продолжал гладить его спину, шепча успокаивающие слова, но голос его стал мягче, приглушённей, как будто дрожал на грани исчезновения.       — Ты ведь понимаешь, что сейчас обнимаешь подушку? — произнёс Минхо, его голос всё ещё тёплый, но с оттенком чего-то горького и неизбежного.       Сынмин не сразу ответил, его дыхание было неровным, а мысли запутались в том, что было правдой и что — иллюзией.       — Понимаю, — наконец выдохнул он, сжимая пальцами простыню, которая казалась такой холодной и пустой.       Минхо чуть крепче обнял его, словно пытаясь удержать Сынмина на этом хрупком, зыбком краю.       — Понимаешь, что меня здесь нет? — Минхо наклонился ближе, его голос звучал тихо, почти шёпотом, и в нём слышалась бесконечная печаль.       Сынмин прижался к нему сильнее, словно надеясь, что если будет крепко держаться, то сможет остаться в этом мгновении навсегда.       — Понимаю, — прошептал он, чувствуя, как сердце снова разрывается от боли.       Минхо провёл рукой по его щеке, стирая невидимые слёзы.       — Сынмин, ты же понимаешь, что я всего лишь твоя галлюцинация?       Эти слова резанули по сердцу, как острый нож. Сынмин не мог смотреть в глаза Минхо, не мог принять это снова. Он знал, что это было неправдой, что всё происходящее — лишь плод его измученного разума, но в этой иллюзии было столько тепла, столько утешения, что он не мог заставить себя отпустить.       — Я знаю, Минхо, — выдохнул он, его голос дрожал, полный горечи и бессилия. — Я знаю, что тебя нет.       Минхо продолжал обнимать его, несмотря ни на что, и в этом ложном утешении было всё, что Сынмин так отчаянно хотел почувствовать — любовь, забота и то спокойствие, которого ему так не хватало. Но вместе с тем была и ослепляющая пустота, бездна, которую ничем нельзя было заполнить, и от этого иллюзия становилась невыносимо болезненной.       — Я знаю, — повторил Сынмин едва слышно, зарываясь лицом в грудь Минхо, который был рядом только в его разбитом сознании. И в этот момент весь мир вокруг него снова рухнул, оставляя лишь холодную тьму и беззвучные крики, поглощённые одиночеством.       Сынмин вдруг почувствовал прикосновение, как будто кто-то нежно проводит пальцами по его коже. Он открыл глаза, ожидая увидеть знакомое лицо Минхо, но вместо этого его взгляд упёрся в жуткое зрелище. Минхо исчез, и на его месте появился Чонин.       Чонин был словно из другого мира, его глаза не имели радужек, они были белёсыми, пустыми и безжизненными. Густая кровь струилась из его рта и рук, капая на пол и оставляя за собой металлический запах, который пронизывал воздух. Сынмин почувствовал, как этот запах заполняет его рот, словно медленно проникая в его тело. Каждый звук, который издавал Чонин, был сопровождён глухим, удушающим шёпотом, создавая ощущение, что всё вокруг охвачено жутким кошмаром.       Взгляд Сынмина метался по комнате, и он не мог отвести глаз от этого кошмара. Кровь, казалось, заполняла всё пространство, её густота и цвет навевали ужасные ассоциации. Его собственное дыхание стало прерывистым, как будто он был погружён в самый страшный сон, от которого невозможно проснуться. Сынмин вжался в кровать, чувствуя, как его тело дрожит от страха. Он попытался отодвинуться, но тут же был застигнут ужасом, когда Чонин приблизился, его белёсые глаза смотрели прямо на него, а кровь продолжала бесконечно течь.       — Нет, нет, — всхлипывал Сынмин, пытаясь прикрыться руками. — Уйди!       Но Чонин, словно лишённый человеческого разума, не отступал. Его руки, покрытые кровью, тянулись к Сынмину, каждый жест был наполнен жуткой, зловещей силой.       В этот момент Сынмин почувствовал, как всё это — и обманчивые объятия Минхо, и жуткое видение с мёртвым Чонином — стало нестерпимо, и его крик разорвал ночь. Проснувшись, Сынмин обнаружил, что его сердце колотится в груди, он был весь в слезах. Его руки дрожали, а воздух казался тяжёлым и почти несоизмеримо холодным. Вокруг него размытые силуэты работников центра начали стремительно приближаться. Они были одеты в медицинскую форму, их лица были затенены в темноте, и каждый их шаг звучал угрожающе. Он понял, что они снова намереваются привязать его к кровати. Сынмин вдруг ощутил всплеск животного страха и инстинктивно попытался вырваться. Он бился, кусался, как дикий зверь, его действия были полны отчаяния и боли. Но несмотря на его усилия, работники центра действовали с пугающей слаженностью и ловкостью. Их верёвки завязывались вокруг его рук и ног, и в какой-то момент он понял, что борьба окончена.       — Слишком буйный он, — послышался грубый голос одного из работников.       — Просто давно ломку не вызывали и к старшему с психом не водили, — добавил другой.       Эти слова достигли Сынмина как сквозь густое облако страха и отчаяния. Он был прикован к кровати, чувствовал, как верёвки жгут его кожу, и его физическое сопротивление стало слабеть. Он продолжал всхлипывать, его тело дрожало, а разум ещё долго блуждал в бескрайних глубинах страха и боли, пытаясь найти хоть какую-то отдушину в этом кошмаре, который не отпускал его.

***

2024.02.29

      В общей комнате царила гнетущая тишина. Джисон и Сынмин сидели рядом, каждый погружённый в свои собственные мысли, которые, казалось, находились за пределами этого холодного и неприветливого помещения. Свет тускло мерцал, отбрасывая длинные, мрачные тени на стены, и обстановка казалась замороженной в своей безвременности.       Сынмин, глядя прямо перед собой, нарушил молчание. Его голос был тихим, почти неразличимым в этой тишине, но в нём было что-то, что заставило слова звучать особенно отчаянно.       — А тебе тоже Минхо чудится? — спросил он, не оборачиваясь к Джисону, как будто боялся увидеть реакцию.       Джисон, сидящий рядом, некоторое время смотрел на Сынмина, его взгляд был хладнокровным, почти безучастным. Затем он медленно повернул голову, и в его глазах скользнуло выражение, которое можно было бы назвать недоумением.       — Кто такой Минхо? — произнёс Джисон, его голос был ровным и невыразительным.       Эти слова были как холодный удар молота по голове Сынмина. Он почувствовал, как всё внутри него обрушивается, как будто его опустошение стало физической болью. Словно осколки разорванного стекла, чувства разлетелись по всем направлениям. Сынмин замер, глаза его наполнились слезами, и он с трудом сдерживал рыдания. Вдруг он осознал, что, может быть, Минхо был лишь плодом его воображения, может быть, он никогда не существовал, и все эти моменты счастья и утешения были просто миражом в его больной психике.       — Никто, — ответил он, едва слышно, его голос дрожал. — Это никто.       Он опустил голову, пытаясь скрыть свои эмоции, чувствуя, как пустота растекается по его телу, делая его ещё более уязвимым и одиноким. Сынмин замер в своей позе, его грудь тяжело вздыхала от горечи и отчаяния, и каждый взгляд на Джисона только углублял чувство потери. Он был готов верить, что Минхо был просто выдумкой, чтобы как-то оправдать своё душевное состояние. И в этом осознании его одиночество стало ещё более подавляющим, как бесконечная тёмная бездна.       Вечером он сидел в своей комнате неподвижно, почти как в гипнозе, глядя на бесконечные тени, которые, казалось, танцевали по стенам комнаты. В голове у него всё ещё звучал вопрос Джисона, который отозвался в его сознании как эхо от разбитого зеркала. Кто такой Минхо? С каждым мгновением, когда он пытался сосредоточиться на воспоминаниях о Минхо, они становились всё более размытыми и фрагментированными.       Каждый раз, когда он закрывал глаза, чтобы вспомнить, как выглядит Минхо, он сталкивался с разными образами. Минхо мог быть высоким, с острыми чертами лица и глубокими глазами, или, наоборот, он мог быть ниже ростом, с мягкими чертами и тёплой улыбкой. Его губы то становились тонкими и прямыми, то полными и искривлёнными в улыбке. Иногда Минхо выглядел по-особенному, как будто его облик менялся с каждым взглядом, как галлюцинация, которая постоянно меняет форму. Сынмин ощутил, как холодок поднимается по спине. Его разум начинал терять опору. Он пытался вспомнить детали, такие как цвет глаз, форму губ, но всё, что ему удавалось восстановить, было искажено и неопределённо. Воспоминания о Минхо напоминали пазл, собранный неправильно, где кусочки не совпадают, а образы пересекаются и смешиваются, создавая иллюзию, что Минхо мог выглядеть любым образом.       — Кто ты такой, Минхо? — прошептал он, сжав голову руками, как будто это могло помочь сконцентрировать мысли и восстановить облик, который уже начал расплываться в его сознании. — Какой ты на самом деле?       Внезапно он осознал, что не помнит, какой Минхо был на самом деле. Возможно, Минхо не существовал как реальный человек, а был просто конгломератом его желаний, надежд и страхов. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее от ужаса и подавленности. Все его воспоминания были пропитаны тем самым туманом, который скрывал истину. Минхо стал как бы мифическим существом, которым можно было лишь воображать, но не уловить. Эта мысль сделала его ещё более одиноким и растерянным.       Сынмин поднял голову, всё окружающее казалось нереальным, как плоскость грёз, где всё рассыпается. Возможно, Минхо был просто созданием его разума, способом справиться с бесконечным одиночеством и горем.       Сны обманывали. Реальность... тоже.       — Я не помню, — снова прошептал Сынмин, не отрывая взгляда от угла в комнате. — Я не помню Минхо.       Отражение собственного отчаяния и сомнения заполнило комнату, оставляя Сынмина на грани полного разрушения. Теперь он был вынужден столкнуться с самой болезненной истиной: возможно, Минхо существовал только в его уме, где он изменялся и растворялся в неопределённости. Осознание того, что Минхо мог быть только плодом его воображения, разрывало внутри него всё, как острыми ножами. Он пытался собрать себя в кучку, но понимание было слишком тяжёлым, чтобы справиться с ним. Каждое воспоминание о Минхо теперь казалось фальшивым, искусственным, как театральный декор, который рушится под давлением реалий.       Глаза Сынмина болели от слёз, которые, как ливень, хлынули по щекам. Он чувствовал, как его внутренний мир рушится, как всё, что он когда-либо считал реальным, казалось обманом. В этот момент он был полон отчаяния и внутреннего опустошения. Минхо, которого он так долго искал в своей жизни, теперь стал недостижимым призраком, которого не существовало в его жизни.       Существенное ощущение потери заполнило каждую клеточку его тела. Сынмин почувствовал, как его грудь сжимается от боли, как будто кто-то вонзил в него нож, медленно и болезненно причиняя ему страдания. Он обнял себя, его руки дрожали от страха и боли, как будто они пытались удержать всё, что осталось от его сознания.       — Минхо... — всхлипывал он, голос был исковеркан от горя. — Почему ты исчез? Почему я не могу тебя вспомнить?       В голове у него вертелись мрачные образы, каждый из которых словно вонзался в него с новой силой. Пытаясь сохранить хоть какой-то остаток здравого смысла, Сынмин закрыл глаза, но даже это простое действие не приносило облегчения. В тишине его разума гремела пустота, где некогда были воспоминания о Минхо, теперь же — только хаос и бессмысленность.       — Ты не был настоящим? — шептал он сам себе, стараясь убедить себя в этом. — Всё это было ложью, иллюзией..?       Но даже эти слова не могли облегчить боль. Каждый раз, когда он пытался убедить себя, что Минхо был вымыслом, его разум немедленно возвращался к воспоминаниям, которые всё ещё казались реальными. Он помнил тепло рук, запах его кожи, звук его голоса, но теперь это всё выглядело как обман, созданный безумием и отчаянием. Тёмная комната становилась всё более давящей, её стены казались ненадёжными, как картонные декорации, готовые рухнуть в любой момент. В каждом углу скрывались собственные страхи и ужас, как будто тени подкрадывались, чтобы ещё больше напугать его. С каждой минутой Сынмин всё глубже погружался в свою внутреннюю тьму. Он чувствовал, как страх и одиночество заполняют его всё больше, как туманное облако, которое не пропускает свет. Он сидел в полном опустошении, не зная, как двигаться дальше, как справиться с тем, что Минхо, который был источником его надежды, теперь оказался просто ещё одним болезненным обманом.       В голове, как ураган, крутились мысли, но они не давали ясности, только усиливали ужас и подавленность. Сынмин вздрагивал от каждого шороха, каждый звук казался ему зловещим и угрожающим. Его собственные крики в внутреннем аду разрывали тишину, но никто не мог услышать его страдания.       Так он продолжал сидеть, окружённый мраком, в полном забвении, полностью поглощённый внутренним адом, в котором каждый момент казался вечностью. Минхо, который был символом спасения и надежды, теперь стал олицетворением боли и потери, растворившись в бездне, которую невозможно было заполнить.       Если он выдумал Минхо... Выдумал ли он так же Феликса, Чанбина, Банчана, Джисока... Всех?

***

2024.03.19

      Джисон и Хёнджин сидели по обе стороны стеклянной двери, их взгляды не пересекались, словно это могло что-то изменить. Полумрак в комнате давил на них, оставляя только мрачные тени, которые они, кажется, делили между собой. Обстановка была пронизана тишиной, которая только подчёркивала тяжесть момента. Хёнджин сидел на полу, его одежда была разорвана и запятнана кровью, остатки которых засохли и обвисли на его теле. Он словно был мраморной скульптурой, оставленной в углу, не способной найти утешение ни в каком движении. Джисон прислонил свою руку к двери, кровь на руках запачкала стекло от попыток разбить его, от попыток предотвратить то, что уже случилось. Грубые царапины и синяки на его руках были свидетельством отчаянной борьбы, которую он вел. Рука Джисона была покрыта пятнами крови, оставленными от неудачных попыток спасти Хёнджина... Он сидел неподвижно, склонив голову, его взгляд был направлен в пол, как будто пытался не замечать своего бессилия. Они молча договорились не говорить о том, что несколько часов назад случилось с Хёнджином...       — Тебе завтра девятнадцать, — произнёс Джисон, его голос был хриплым и усталым от криков. — Беги этой ночью.       Хёнджин поднял взгляд, и его глаза, полные страха и отчаяния, встретились с рукой Джисона, которая всё ещё прикасалась к стеклу. Он приложил свою руку к руке Джисона, так же оставляя на стекле следы крови.       — Я не оставлю тебя одного! — ответил Хёнджин, его голос дрожал от эмоций.       — Нет, ты уйдёшь. Хватит с тебя, — резко сказал Джисон.       — А с тебя что, ещё недостаточно? — Хёнджин не удержался от язвительного тона, его голос полон боли и гнева.       Джисон замер на мгновение, его лицо исказилось от чувства вины за свою резкость. Он пытался выговориться, его голос стал мягче.       — Прости... Пожалуйста, Хёнджин... Уйди отсюда ночью. Я приду к тебе позже.       — Я не оставлю тебя одного, Джисон, — настоял Хёнджин, его глаза снова наполнились слезами.       — Я прошу тебя... Беги. Я буду счастлив, если ты уйдёшь отсюда ночью, — вновь повторил Джисон, его голос был полон отчаяния.       — Мне некуда идти... — голос Хёнджина был едва слышен, в нём слышался весь страх и безнадёжность.       — Хёнджин, пожалуйста... Даже на улице жизнь лучше, чем здесь... Давай договоримся, что сегодня я засыпаю тут с тобой... а утром тебя здесь уже нет, хорошо?       — Джисон...       — Пожалуйста, уйди. Я буду чувствовать себя лучше, зная, что ты не останешься здесь. Я придумал план, я всё сделаю, чтобы выбраться отсюда и найти тебя. У меня есть немного денег в банке. Я напишу тебе номер счёта. Тебе хватит на первое время, на еду и на комнату... Только беги... Я сразу за тобой, Джинни.       Тишина, которая последовала после его слов, была полна невыразимой боли и разочарования. Хёнджин сидел в этом напряжённом молчании, его руки всё ещё прикасались к руке Джисона через стекло, кровавые следы оставались на стекле, как печать последней надежды. Оба сидели, не отрывая взгляда друг от друга, в эту долгую ночь, полную страха и молчаливого отчаяния. Джисон, стараясь сохранить хоть каплю надежды, закрывал глаза, прислушиваясь к звукам ночи. Хёнджин, с трудом сдерживая слёзы, наконец кивнул, как бы соглашаясь с последним предложением Джисона, но его внутреннее состояние было далеко от покоя. Они сидели так, пока темнота окончательно не поглотила их, не зная, как двигаться дальше, но зная, что прощание было неизбежным.       А потом...       Потом другая дверь скрипнула и над Хёнджином нависла устрашающая тень.

***

      Сынмин был в полубессознательном состоянии, когда его тащили по длинным, мрачно освещённым коридорам, которые, казалось, бесконечно тянулись вперёд. Его тело было скользким и слабым от наркотиков, которые обесценили каждое чувство, погрузив его в туман. Каждый шаг был как полёт в пространстве, каждый звук был искажённым эхом. Боязнь и ужас смешивались в его сознании, но наркотик притуплял ясность, оставляя только размытые образы и непередаваемые ощущения.       Всё, что Сынмин мог делать — это стараться не соприкасаться с холодным стенами и обстановкой вокруг него, полагаясь на инстинкты, что всё ещё цеплялись за остатки разума. Слёзы бессилия текли по его щекам, не находя никаких путей выхода, кроме как струиться вниз, в той же смеси боли и смятения, что он испытывал.       Когда его толкнули в кабинет, Сынмин узнал его, пространство вокруг... всё плыло перед глазами. Он пытался избежать чужих прикосновений к своему телу, уже зная, что за ними последует, но не мог контролировать свои движения. Каждое неловкое движение приводило к тому, что он терял равновесие, и его тело неловко пролетало мимо предметов кабинета. Тело и мозг работали не синхронно, и вскоре он обнаружил, что валится в сторону стенки.       Сынмин пытался собраться, чтобы избежать столкновения с тем, что ожидало его впереди. Но каждый шаг, каждое движение ощущались как борьба с невидимыми силами, управляющими его телом. Психоделики, что заполнили его кровь, затуманили сознание и снизили способность к координации. Когда его ещё только толкнули в кабинет, воспоминания об этом месте начали всплывать в его размытых мыслях, но они не давали ему утешения.       Пробуждение от наркотического тумана происходило в тот момент, когда его грубо схватили за волосы и резко потащили к стенке. Пытаясь найти спасение от угрозы, он отстранялся и пытался зафиксироваться на месте, но вскоре его лоб ударился о холодную плитку стены. Вдруг его мир взорвался яркой и ослепляющей болью, когда удар расплескал его сознание об стену. Чувство, что лоб трескается, захватило его, и он ощущал, как из раны на лбу струится горячая, липкая кровь. Она мгновенно пропитывала его волосы и стекала вниз, заполняя всё металлическим запахом.       Каждый удар головы о стенку становился всё более резким, вызывал новые волны боли, проникающей в его мозг. Словно каждый удар был лишним напоминанием о том, насколько он беспомощен. Острая боль от удара, смешанная с ощущением крови, стекающей по лицу и по щекам, погружала его в состояние паники и страха. Он пытался отодвинуться, но его слабое тело не слушалось. Слёзы боли и страха смешивались с кровью, размывая границу между реальностью и кошмаром.       Стены кабинета, теперь казавшиеся холодными и угрожающими, не давали покоя, каждый раз, когда его голова ударялась о них, они как будто посылали Сынмину новый поток страха и ужасной боли. Внутри него разворачивалась буря из страха и боли, когда он всё ещё ощущал, как кровь медленно стекает по его лбу, добавляя ещё одну часть к его мучениям.       Его страх перед тем, что будет дальше, наполнял его ум, но он не мог ничего сделать, кроме как упираться в стену, искажённо пытаться защититься от дальнейших ударов. В голове бурлили хаотичные мысли, искажённые ощущения от наркотиков только усиливали чувство полной беспомощности и ужаса перед тем, что его ждёт. Стены кабинета, от которых его тело вновь и вновь было всего лишь куском мяса, становились символом его изоляции и полного отсутствия контроля.       Со слезами на глазах и страхом в сердце, Сынмин переживал каждое мгновение, когда его тело было полностью подчинено чужим воле и грубости. Наркотики помогали ему не сойти с ума, но они не могли стереть понимание того, что его страхи и страдания реальны и неизбежны.       Сынмин, не в силах понять, что происходит вокруг, почувствовал, как его поднимают на руки. Он был не в состоянии сопротивляться, и, несмотря на притуплённые чувства от наркотиков, каждый жест и движение вызывали у него острые приступы страха. Голова кружилась, а дыхание было прерывистым. Резкие слова директора, наполненные раздражением, ударяли по его сознанию, словно упрёки.       — Тяжёлый, зараза, — произнёс мужчина, голос был полон презрения и нетерпения. Он, похоже, был раздражён тем, что Сынмин не был лёгким в обращении.       Сынмин услышал резкий, глухой звук, как будто со стола сбросили все предметы сразу. Его тело качнулось, когда его опустили на твёрдую поверхность, и он почувствовал, как его спина ударилась о стол. Удары об дерево были настолько болезненными, что он почувствовал, как каждая кость в его теле отзывается болью.       Терзающий страх и ожидание худшего перекрывали всё остальное. Он слышал, как растёгивается ширинка, и ощущал, как рвётся его одежда. Ткань царапала его кожу, и каждый порыв боли усиливал его ужас. Тело было одето в крошечные лоскуты одежды, оставшиеся после насилия. Когда мужчина резко и грубо вошёл в него, Сынмин почувствовал, как грубая сила и боль от неё пронзила его полностью. Каждое движение было изматывающим и разрушительным. Резкая боль внизу живота казалась невыносимой, и Сынмин застонал от страха и боли. Каждый новый толчок и каждое движение причиняли ему ещё большую муку. Он не мог двигаться, не мог никуда убежать, и его тело уже было безразличным к этому грубому обращению.       Он зажмурился, изо всех сил стараясь отключиться от реальности. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потемневшим кровоподтёком от предыдущих побоев. Он всхлипывал, его дыхание было прерывистым и тяжёлым, а крики о помощи не находили выхода. Сынмин чувствовал себя игрушкой в руках насильника, его сознание было затуманено от боли и унижения. Каждый момент казался бесконечным кошмаром, и он молился о том, чтобы это всё прекратилось. Его тело было не более чем марионеткой, находящейся под полным контролем этого извращённого человека, который наносил ему ещё больше страданий.       Сынмин чувствовал, как его бёдра сжимаются, с каждым движением мужских рук на его теле оставляя жгучие синяки. Жестокость и грубость заставляли его внутренности будто гореть от боли. Каждый толчок проникал глубже, создавая ощущение, что его внутренние органы разрываются на куски. Боль была настолько сильной, что она казалась почти физической реальностью, сжимающей его внутренности в железных тисках. Когда мужчина в очередной раз резко и грубо входил в него, Сынмин чувствовал, как его тело пытается отстраниться от этой невыносимой боли, но каждый раз получал только новые удары. Резкая боль, проникающая глубже, заставляла его тело дрожать и содрогаться, а сознание плавало в густом тумане, разбавленном слезами и криками.       Каждое движение оставляло следы на его коже, превращая её в полотно из кровоподтёков. Сжатие его бёдер пальцами вызывало новую волну боли, каждая синяя отметина на его теле пульсировала, как будто её выжгли раскалённым железом. Каждый толчок сопровождался внутренним криком, будто кто-то медленно разрывал его изнутри. Эта непрекращающаяся, пронзительная боль заставляла его задыхаться, теряя связь с реальностью, и каждый крик становился всё более диким и истеричным.       Слёзы лились по его щекам, смешиваясь с кровью и потом, создавая противный, липкий след, который обжигал его кожу. Он старался захлебнуться в собственных всхлипываниях, но это только усугубляло его муки. Его тело было отравлено этой жестокой акцией, и каждый следующий толчок был как удар молота по уже израненной плоти. От боли Сынмин замедлялся, его крики становились всё более хриплыми, и его тело, казалось, больше не могло выдерживать такой нагрузки. Каждое движение мужчины причиняло всё больше страданий, заставляя его сознание погружаться в кошмар, где каждое мгновение длилось бесконечно долго. Его внутренности, разрываемые на части, казались погружёнными в огонь, и он уже не мог различить, где заканчивается боль и начинается отчаяние. Слёзы боли продолжали литься, и он всё больше терял связь с реальностью, отказываясь верить, что это может быть его настоящая жизнь. Всё его существование сейчас сконцентрировалось на этом мучительном опыте, который продолжался, несмотря на то, как он отчаянно пытался пережить его.       Сынмин знал, что этот звук — скрип двери, — не может быть признаком спасения. Тем не менее, он надеялся, что, возможно, всё закончится, что кто-то наконец-то остановит эту жестокость. Трепеща, он вздохнул глубоко, но каждый вдох был оборван болезненным сжатием его тела. Слабый свет, пробивавшийся через щели, отбрасывал неясные тени на стенах, усиливая страх.       Он перевёл взгляд на дверь, и его глаза наполнились ужасом. В проёме стоял психолог. Он вяло смотрел на Сынмина, слизывая что-то красное с маленького ножа. В тот момент Сынмин почувствовал еле заметное облегчение, но надежда умерла быстро.       — Почему вы начали без меня? — психолог перевёл взгляд на директора с удивлением и, будто бы, обидой.       Ответ директора был жестоким и равнодушным:       — Ты слишком заигрался со своими двумя игрушками, но так и быть, уступлю.       Нож выпал из рук психолога, который, не прерывая своей радостной улыбки, начал расстёгивать свои штаны. Сынмин почувствовал, как страх снова заполнил его тело, как холод и боль вплелись в каждый его нерв. Его бёдра снова были грубо схвачены, и он был насильно притянут к новому горячему, нетерпеливому телу. Каждое прикосновение к его коже ощущалось как шершавые когти, рвущие его внутренности. Руки психолога, холодные и грубые, крепко сжимали его бёдра, не давая возможности двигаться, а с другой стороны директор держал его за плечи, чтобы не дать ни малейшей возможности на сопротивление.       Сынмин почувствовал, как его внутренности вновь сжимаются от боли, когда новое проникновение стало ещё более жестоким и грубым. Каждый толчок вызывал резкую, обжигающую боль, как будто его внутренности сгорают от невыносимого давления. Он издал невообразимо болезненный крик, его голос был полон боли и страха, разрывающего тишину. Слёзы катились по его щекам, смешиваясь с кровью и потом. Его тело, уже истощённое, продолжало мучиться от бесконечных толчков, превращая его в нечто безжизненное и беспомощное. Сопровождая каждый толчок, его крики становились всё громче, смешиваясь с всхлипами и нечленораздельными стонами. Его сознание было захвачено туманом боли и страха, не способным больше различать, где реальность, а где кошмар. Внутренности горели от жестокости, а каждый новый толчок был всё более разрушительным, оставляя только израненное тело и слёзы, которые больше не могли остановиться.

***

      Хёнджин обрабатывал порезы на руках, старательно вытирая ими слёзы, чувствуя на себе обеспокоеный взгляд Джисона, когда внезапно ощутил резкую боль в груди. Он резко вдохнул, стараясь понять, что происходит, но боль только усиливалась. Его лицо исказилось от этого чувства, и он схватился за грудь, пытаясь поймать дыхание. Медицинский спирт выпал из его рук, упав на пол разбившись. Джисон, сидящий за стеклянной дверью, заметил это и его сердце сжалось от ужаса. Он видел, как Хёнджин медленно падает на пол, хватаясь за грудь и тяжело дыша. Хёнджин чувствовал, как его сердце сжимается, словно в железных тисках. Он пытался крикнуть, позвать на помощь, но из его горла вырывались только хриплые звуки.       — Хёнджин! — закричал Джисон, но звук его голоса не мог достичь нужных ушей. Понимая, что происходит что-то ужасное, он ударил кулаком по стеклу, но оно не поддавалось. В панике он огляделся в поисках чего-то, что могло бы помочь.       В отчаянии Джисон схватил вазу с искусственными цветами и с силой швырнул её в стекло. Ваза разлетелась на куски, но стекло осталось целым. Джисон, не веря своим глазам, схватил ближайший стул и с размаху ударил по стеклу. Но даже мощный удар не смог его разбить. Он почувствовал, как внутри него растёт отчаяние и страх.       Тем временем, Хёнджин чувствовал, как его сознание постепенно затуманивается. Боль становилась невыносимой, и с каждым вздохом ему казалось, что его сердце вот-вот разорвётся. Он видел, как Джисон отчаянно пытается пробиться к нему, но силы покидали его. Слёзы наполнили его глаза, смешиваясь с болью и страхом. Он хотел сказать Джисону, что любит его, что не хочет умирать, но слова застряли в горле хрипом. Джисон, увидев, что стекло всё не поддаётся, снова ударил по нему кулаками. Кровь текла по его пальцам, капая на пол, адреналин и страх за жизнь Хёнджина гнали его вперёд. Он снова и снова бил по стеклу, его руки разбивались в кровь, но теперь стекло трещало под ударами. Наконец, с оглушительным звоном, оно разлетелось на осколки. Джисон вбежал внутрь, его руки были в крови, а осколки стекла впились в кожу, но он не чувствовал боли. Его сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Он бросился к Хёнджину, который лежал на полу, хватаясь за грудь и едва дыша.       — Хёнджин, держись, умоляю тебя... — просил Джисон, его голос дрожал от слёз. — Помогите! Пожалуйста!       Его крик эхом разнёсся по пустой комнате, но никто не приходил. Хёнджин посмотрел на Джисона, его глаза были полны боли и страха, но также и какой-то спокойной решимости. Жизнь медленно покидала его, и Джисон видел, как угасает свет в глазах его любимого.       — Держись, пожалуйста, держись, — повторял Джисон, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью.       Но Хёнджин лишь слегка сжал его руку, словно пытаясь утешить. Последний вздох сорвался с его губ, и его рука обмякла. Джисон чувствовал, как мир вокруг него разбивается осколками, впиваясь во всё тело. Он прижал Хёнджина к себе, продолжая громко рыдать и звать на помощь, хотя он знал, что уже слишком поздно. Он чувствовал, как собственная жизнь уходит вместе с жизнью Хёнджина в небытие, оставляя за собой пустоту и боль. Джисон закрыл глаза, его собственное сердце разрывалось на части. Он не мог поверить, что это происходит. Не мог смириться с тем, что Хёнджин больше не с ним.       — Не оставляй меня, пожалуйста... — шептал Джисон, его голос дрожал от слёз. — Я не могу без тебя...       Джисон продолжал звать Хёнджина, его крик становился всё отчаяннее. Он смотрел на безжизненное тело перед собой, отказываясь верить в то, что произошло. Его голос сорвался, превратившись в хриплый крик.       — Открой глаза, Хёнджин, пожалуйста, открой глаза! — кричал он, задыхаясь от эмоций. Его тело дрожало, а сердце, казалось, разбивалось на мелкие осколки, как та дверь, которую он только что разбил. Он сам был словно в агонии, когда прижимал к себе тело Хёнджина, отказываясь смотреть на то, что его грудь не поднимается при дыхании, которого больше нет.       Джисон опустил его обратно на спину и начал делать массаж сердца, желая вернуть к жизни, его руки тряслись, но он не останавливался. Он пытался вдохнуть жизнь в тело своего возлюбленного, делая искусственное дыхание, но всё было тщетно. Слёзы стекали по его лицу, смешиваясь с кровью и потом.       — Пожалуйста, вернись ко мне, не оставляй меня, — шептал он, его голос дрожал и прерывался от рыданий. — Ты не можешь уйти, я не смогу без тебя...       Но Хёнджин уже не отвечал. Джисон продолжал звать его, его крики становились всё более истеричными, он задыхался от слёз и боли. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части, как вся его жизнь рушится перед глазами. Он снова и снова делал массаж сердца, в отчаянной попытке вернуть Хёнджина, но каждый раз сталкивался с холодной, жестокой реальностью.       — Хёнджин, прошу, очнись... — рыдал Джисон, его руки пачкали чужое тело кровью, но он не останавливался. — Не уходи, я так люблю тебя, не оставляй меня одного...       Его голос сорвался. Джисон, истощённый и отчаявшийся, понял, что все его попытки вернуть Хёнджина были тщетны. Его сердце, которое только что бешено колотилось, медленно замедлялось, словно осознавая неизбежное. Слёзы иссякли, уступив место ледяной пустоте. Всё, что он чувствовал, было этой всепоглощающей пустотой, которая заполняла каждую клеточку его тела. Он медленно опустился на пол рядом с Хёнджином, его движения были механическими, как у марионетки. Джисон крепко обнял мёртвое тело, стараясь запомнить каждую его деталь. Его руки осторожно обвили тело Хёнджина, как будто боясь ещё сильнее навредить тому, кто уже был безжизнен.       Он больше не плакал. Все эмоции вдруг исчезли, уступив место глухой пустоте, которая сковала его сердце и душу. Джисон осторожно поглаживал волосы Хёнджина рукой, пачкая их своей кровью. Волосы были мягкими, как он их запомнил, и это прикосновение приносило ему одновременно утешение и боль. Джисон склонил голову и прижался своим лбом ко лбу Хёнджина, чувствуя, как холод проникает в его тело. Он хотел сохранить этот момент, удержать его в своей памяти, словно это могло каким-то образом продлить их последние мгновения вместе.       — Я люблю тебя, — прошептал он, его голос был едва слышен, как шёпот ветра. — Прошу, не оставляй меня...       Он знал, что эти слова больше ничего не изменят, но они были последним, что он мог сказать. Джисон закрыл глаза и позволил себе прикоснуться к губам Хёнджина своими в последний раз, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и боль.       Всё внутри него опустело, словно эмоции испарились, оставив только холодную пустоту. Он крепко держал тело Хёнджина, надеясь, что хоть так сможет удержать его рядом. Время для него остановилось. Джисон больше не чувствовал ни боли, ни страха. Всё, что осталось — это тихий, спокойный момент прощания, который, казалось, длился вечность.       Тишина, которая последовала, была невыносимой. В его голове крутились тысячи мыслей, но все они сводились к одному — он потерял ещё одного самого дорогого человека в своей жизни. И ничего уже нельзя было изменить.

***

      Словно из глубин тумана, голос психолога прорезал мрак боли, прорисовывая каждую деталь ужаса, с которым сталкивался Сынмин. Он продолжал двигаться, и каждый новый толчок был словно смертельный удар по его внутренним органам. Он пытался сохранить хоть какое-то чувство реальности, но голос, звучавший над его ухом, разрушал последние остатки рассудка.       — Зачем ты соврал мне в нашу первую встречу, говоря, что испытываешь отвращение от мысли, что тебя будут трахать, когда ты так хорошо принимаешь меня?       Слова пробивались сквозь боль, вызывая в Сынмине беспокойство и страх, которые смешивались с физическим страданием. Каждый удар вызывал рвущийся от боли крик, но сам голос, хотя и звучал омерзительно, был неприятным напоминанием о его собственной слабости.       Неизвестно, сколько времени прошло, но внезапно голос из туманного мрака снова был слышен, будто исходящий из какого-то далёкого источника.       — Не плачь, сейчас ты становишься сильнее.       Эти слова были подобны удару молота по голове. Как будто все страдания, все болезненные толчки, которые испытывал Сынмин, были каким-то странным испытанием, которое должно было сделать его сильнее. Его слёзы смешивались с кровью, текущей по его лицу, но понимание, что даже в момент самого ужасного страдания его пытались превратить в что-то более сильное, лишь усиливало боль. Он не мог ничего сказать, не мог протестовать. Всё, что он мог сделать, это мучительно всхлипывать, захлёбываясь в слезах и боли, в то время как его тело снова и снова испытывало это невыносимое насилие. В его сознании этот голос продолжал звучать как зловещая мелодия, ненависть к которой смешивалась с безысходностью.       Завершающая фраза оставила его в состоянии крайнего подавления, и даже когда боль достигла своего пика, Сынмин не мог избавиться от ощущения, что его только что вырвали из последнего клочка надежды и кинули в жестокую игру. Слабые, беспомощные всхлипы продолжали звучать в темноте, как неизменная веха его страдания.       — Как думаешь, сможешь принять нас двоих одновременно? — голос психолога звучал зловеще, холодно, как стальной нож, проникающий в сердце. Каждый его вопрос был как жестокий удар, разрывающий последнюю грань выдержки и терпения Сынмина.       — Нет... Нет! — выкрикнул Сынмин, но его крик был искажён в ужасе и боли. Его голос был полон отчаяния, но в ответ только снова услышал самодовольный смех и безжалостный вопрос.       — Ты ведь снова лжёшь мне? Я не люблю, когда мне лгут.       Словно подтверждая страх Сынмина, он почувствовал, как второй член болезненно проникает в него, заполняя всё пространство и причиняя ужасающую боль. Ощущение было таким невыносимым, что рот снова открылся в немом крике, словно он был лишён дара речи. Слёзы, которые не прекращали литься, теперь просто катились по его лицу, создавая маленькие дорожки на фоне общего страха и мучений.       — Бедняжка, — произнёс психолог, прижимая его к своему телу, при этом его слова звучали как насмешка, как если бы он действительно наслаждался чужими страданиями. — Снова соврал.       Каждое прикосновение, каждый новый толчок от второго тела был словно удар по уже и так израненной душе Сынмина. Его тело было в состоянии шока, каждый нервный центр пронзён острейшей болью. Слёзы, боль, страх — всё это перемешивалось в хаотичное состояние, из которого не было выхода. Психолог, казалось, наслаждался процессом, злорадно наблюдая за страданиями, с которыми сталкивался Сынмин.       Это было не просто физическое насилие, но и неимоверная эмоциональная травма, которая уничтожала его изнутри, превращая в бессильного и беспомощного человека, полного страха и боли. Каждое мгновение длилось вечность, каждый новый толчок был как проклятие, а слёзы продолжали литься, не находя облегчения.       Как только одно из тел внезапно покинуло его, Сынмин почувствовал резкую боль, словно его внутренности разрывались на части от этого неожиданного и грубого отрыва. Чувство пустоты и боли было почти невыносимым, но он не успел даже попытаться осознать происходящее, как психолог оказался с другой стороны.       Психолог был у него перед глазами, его лицо было искажено порочной страстью, когда он грубо прикусил губы Сынмина зубами, словно желая не просто поразить, но и откусить их, как будто это было частью его зловещего ритуала. Сила его укуса была болезненной, оставляя следы кровоточащих ран на губах Сынмина, которые и так были в ужасном состоянии от бесконечного страха и боли.       — Знаешь, Сынмин... Я очень люблю рисовать... — слова психолога были отрывистыми, порой неразборчивыми, и смешивались с другими, невнятными звуками, которые звучали в голове Сынмина, как гулкое эхо в черном туннеле. Словно это было всего лишь продолжение кошмара, из которого не было выхода.       Сынмин в этом состоянии чувствовал, как острое лезвие ножа скользит по его груди, разрезая кожу и оставляя глубокие, резкие порезы. Боль была такой яркой и всепоглощающей, что он не мог сосредоточиться на ничём больше, кроме этой мучительной физической боли и эмоционального потрясения, которые переворачивали его внутренности.       Скулёж вырывался из его горла, перемешиваясь с треском страха и отчаяния. Каждое новое прикосновение ножа только усиливало его страдания, и постепенно, от полного отсутствия надежды и невероятной физической боли, сознание стало мутнеть, гаснуть. Сынмин уже не мог бороться, и, потеряв сознание, он скрылся в тёмной, глубокой бездне, надеясь, что больше никогда не проснётся и не столкнётся с этим ужасом снова.

***

      Время потеряло всякий смысл; он не мог понять, сколько минут или часов прошло с того момента, как жизнь покинула их обоих. Его разум был затоплен бесконечным потоком мыслей, но они не достигали сознания, оставаясь где-то на периферии.       Джисон чувствовал, как холод от тела Хёнджина медленно проникает в его собственное тело, но он не мог заставить себя отпустить. Он боялся, что, если отпустит, это мгновение исчезнет, и реальность окончательно поглотит его. Он едва осознал, что тело Хёнджина уже охладело. Этот холод пронизывал до костей, и Джисон понял, что прошло уже больше восьми часов с момента смерти Хёнджина. Он тихо всхлипнул, осознавая, что больше никогда не ощутит успокаивающее тепло своего парня.       — Хёнджин... — прошептал он, голос дрожал от вновь нахлынувших эмоций. — Прости меня... Я не смог тебя спасти...       Слёзы, которые, как он думал, иссякли, снова начали стекать по его щекам. Джисон прижался ещё крепче к Хёнджину, ощущая его холодное, безжизненное тело. Он всхлипывал тихо, почти беззвучно, как будто боялся потревожить чужой покой.       — Я так скучаю по тебе... — шептал он, его голос был полон боли и тоски. — Я никогда не забуду тебя... Никогда...       Джисон провёл рукой по волосам Хёнджина, снова и снова, стараясь запомнить это ощущение, словно боясь, что память предаст его и сотрёт эти моменты. Он чувствовал, как его сердце разрывается на мелкие осколки, и ничего не мог с этим поделать. Он продолжал лежать рядом с Хёнджином, вцепившись в него, словно это могло хоть как-то облегчить боль. В голове Джисона всё ещё крутились мысли, хаотичные и бессвязные, но он не обращал на них внимания. Всё, что имело значение, было здесь, в его руках, даже если это было только холодное, мёртвое тело.       В этот момент Джисон понял, что и его жизнь навсегда изменилась. Ничто уже не будет прежним, и он не знал, как ему жить дальше. Но, несмотря на это, он продолжал держать Хёнджина, надеясь, что хотя бы в этой последней близости найдёт утешение.       Он был полностью погружённый в свои мысли и боль, когда вдруг услышал, как трещит стекло под чьими-то ногами. Этот звук прорезал его сознание, вырвав из глубин отчаяния. Он поднял голову и кинул опасный взгляд на пришедшего человека. В тусклом свете он заметил знакомый силуэт и, приглядевшись, понял, что это Сынмин. Взгляд Джисона тут же смягчился. Сынмин подходил ближе, его ноги ужасно дрожали, и он едва держался на ногах. Джисон отметил про себя, как тот с трудом передвигался, его движения были скованными и зажатыми, словно каждое движение причиняло ему боль. Когда он наконец дошёл до них, то не выдержал и глухо упал на колени возле Хёнджина с другой стороны. На его лице практически не было эмоций, но Джисон заметил глубокое отчаяние на дне его глаз.       — Выглядишь ужасно, — прошептал Джисон, его голос был хриплым и тихим.       Сынмин вздрогнул, его руки дрожали, а лицо казалось бледным и усталым, но на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде улыбки, горькой и полупрозрачной.       — Ты не лучше, — ответил Сынмин, его голос был едва слышен, словно он говорил через силу.       — Я слышал, что сегодня ещё двое погибло...       — Вчера. Миён вскрыла вены в одиночной комнате, а Минни потом к ней присоединилась, разбив стекло между ними.       Они смотрели друг на друга, разделённые безжизненным телом Хёнджина. Сынмин осторожно положил руку на плечо Хёнджина и болезненно вздохнул, чувствуя холод его кожи. Он посмотрел на Джисона, и их взгляды встретились, полные немой боли и бессилия.       — Я не могу поверить, что его больше нет, — сказал Джисон, его голос дрожал. — Это просто... невозможно...       Сынмин закрыл глаза, пытаясь сдержать слёзы. Он вздохнул глубоко, но воздух, казалось, не доходил до его лёгких.       — Я тоже... — прошептал он. — Я чувствую, что всё это — кошмар, из которого я всё никак не могу проснуться.       Джисон кивнул, его собственные слёзы снова начали стекать по щекам. Они оба сидели рядом с Хёнджином, не зная, что делать дальше. Эта утрата была слишком великой, чтобы её осознать, слишком болезненной, чтобы её принять.       — Почему... — начал Джисон, но его голос прервался. — Почему всё так случилось?       Сынмин не знал, что ответить.       Они сидели так долго, погружённые в свою боль и тишину, которая теперь казалась невыносимой. Джисон чувствовал, как его собственное сердце разбивается на всё более мелкие осколки. Но в этом моменте, когда они были вместе, он нашёл крохотное утешение, осознавая, что не один в своей боли.       — Я не видел тебя в общей комнате накануне... — вдруг пробормотал Джисон, вспоминая прошлый вечер. Он увидел как Сынмин вздрогнул, а в ответ на протянутую ладонь он отклонился немного назад, избегая прикосновения, его глаза были полны тревоги и страха. Сынмин опустил взгляд, не в силах встретиться с Джисоном. — Что с тобой?       Сынмин отвёл взгляд в сторону, его голос задрожал:       — Их было двое...       Джисон сразу понял, что произошло. Его сердце сжалось от осознания того, что над Сынмином снова надругались. Взгляд Джисона наполнился глубокой болью и гневом, но он старался сохранять спокойствие ради друга, которому нужна его помощь.       — От одного до десяти..?       — Шестнадцать.       Восемь от одного, — подумал Джисон.       Десять от одного и шесть от другого, — подумал Сынмин.       — Сынмин... — начал Джисон, его голос дрожал от эмоций, но он попытался придать ему твёрдость. — Прости меня... я должен был быть рядом в тот вечер...       Сынмин не отвечал, его взгляд был опущен, и он дрожал всем телом. Джисон понял, что друг переживает ужасные воспоминания, которые не отпускают его даже сейчас.       — Ты не виноват, Джисон, — сказал Сынмин, его голос был почти шёпотом. — Это не твоя вина... Это всё я...       Сынмина вдруг затрясло, его дыхание стало рваным, и он пытался ртом поймать хоть немного воздуха. Джисон, заметив это, ощутил прилив паники, но тут же напомнил себе, что ему нужно оставаться сильным. Его обещание требовало, чтобы он поддержал друга в этот ужасный момент, даже несмотря на то, что он сам был разбитым.       Сынмин всё сильнее дрожал, его глаза были широко раскрыты, словно он пытался убежать от воспоминаний, которые захлёстывали его. Джисон тихо всхлипнул, чувствуя, как боль и страх снова захватывают его, но знал, что не может позволить себе сломаться сейчас. Он осторожно выпустил холодное тело Хёнджина из своих рук, и перевёл всё своё внимание на Сынмина.       — Посмотри на меня, — сказал Джисон, стараясь говорить как можно медленнее и спокойнее. — Ты в безопасности. Я здесь с тобой.       Сынмин продолжал дрожать, его дыхание было неровным, но он всё же попытался сосредоточиться на друге. Джисон нежно взял его за руки, чувствуя, как сильно они дрожат, и попытался удержать их в своих, стараясь передать своё спокойствие и уверенность.       — Вдохни глубоко, — продолжал Джисон, его голос был мягким и успокаивающим. — Вдохни и выдохни. Всё будет хорошо. Я здесь.       Он с трудом следовал его указаниям, но постепенно его дыхание начало выравниваться. Джисон смотрел на него, его сердце разрывалось от боли за друга, но он знал, что ему сейчас важно оставаться сильным.       — Я знаю, что это тяжело, — сказал Джисон, когда Сынмин начал немного успокаиваться. — Но мы вместе справимся. Я обещаю тебе.       Сынмин кивнул, его глаза были полны слёз, но он уже не выглядел таким потерянным. Джисон обнял его, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело. Они сидели так, обнявшись, находя утешение в присутствии друг друга.       — Спасибо, Джисон, — тихо прошептал Сынмин, его голос был слабым, но в нём звучала благодарность.       — Теперь есть только мы... И мы должны держаться друг за друга, — ответил Джисон, его голос был твёрдым. — Только так мы сможем пройти через это.       Они сидели рядом, поддерживая друг друга в этом страшном моменте, зная, что, несмотря на всё, они не одни. Вместе они могли бы найти силы, чтобы продолжать жить и помнить Хёнджина, Чонина... и Минхо.