Эпилог. Нормальный
14 октября 2024 г., 00:00
Небо было серым, как выцветший пепел, бесконечно тянущееся над городом. Мелкий дождь моросил непрерывно, превращая улицы в грязные зеркала, отражающие ту же самую гнетущую пустоту, что нависала над всем вокруг. Воздух казался тяжёлым и удушливым, пропитанным запахом сырости и разложения, как будто сама природа впала в депрессию, отказавшись от красок и жизни. Листья на деревьях были облеплены каплями дождя, тянувшими их вниз к земле, словно они больше не могли выдерживать собственную тяжесть. Ветер, холодный и резкий, пробирался сквозь одежду, будто пытался добраться до самой души, вырывая последние остатки тепла. Казалось, что с каждым порывом он забирал ещё немного надежды, оставляя после себя лишь опустошение. Тишина висела в воздухе, нарушаемая лишь глухим стуком капель, что разбивались о подоконник. Этот звук был неутешительным, монотонным, как отголосок чьего-то непрерывного плача, который давно утратил свои эмоции и превратился в пустую привычку. Сквозь этот дождь невозможно было увидеть будущее, всё казалось размытым, неопределённым, словно исчезли все пути и осталась лишь одна дорога — в никуда.
Сынмин лежал, скрючившись на своей кровати, словно стараясь стать как можно меньше, будто это могло избавить его от боли. Его тело дрожало мелкой, едва заметной дрожью, но не от холода — от чего-то гораздо более глубокого и мучительного. С каждой секундой он всё отчётливее ощущал свои кости, и казалось, будто они вот-вот сломаются под давлением, исходящим изнутри. Каждое движение приносило новую волну боли, и он знал, что это не просто физическая ломка. Это было что-то большее, что-то, что пожирало его изнутри, и он не мог этому противостоять.
Сколько времени прошло с тех пор, как он ушёл из центра? Дни, недели, месяцы? Сынмин не знал. Всё слилось в одну сплошную серую массу, и, чем больше он пытался сосредоточиться на том, что было реальностью, тем сильнее терял ощущение времени. Иногда ему казалось, что этот центр и вовсе никогда не существовал, что это были всего лишь игры его израненного разума, который сам создавал для себя тюрьму, где можно было бы спрятаться от мира.
Он уставился в потолок — теперь гладкий, без единой трещины, и это давило на него тяжелее, чем когда-либо. В центре хотя бы были эти трещины, за которые можно было уцепиться взглядом, которые отвлекали, были якорем, удерживающим его сознание. А теперь... Теперь его разум оставался один на один с тишиной, без всякой опоры, и тишина съедала его изнутри.
Воспоминания о прошлом настойчиво всплывали перед глазами, обрушиваясь на него, как волны, разбивающиеся о скалы. Он помнил ту яркую вспышку боли, помнил холодные руки на своём теле, помнил тот момент, когда всё внутри него ломалось, когда он периодически понимал, что снова ничего не чувствует. Но теперь эти воспоминания не вызывали никаких эмоций, словно он был заморожен изнутри, отрезан от самого себя. Сынмин закрыл глаза и на мгновение позволил себе окунуться в пустоту. В темноте своих век он вновь ощутил отсутствие галлюцинаций, тех, которые когда-то приносили столько боли, но и, в какой-то странной мере, столько утешения. Может быть, он бы хотел вернуть их. Пусть даже они были ужасными, пугающими, безумными, но они хотя бы были. Они наполняли пустоту его существования чем-то, чего сейчас так не хватало — даже если это было иллюзорное безумие. Он старался укрыться от боли, но она словно росла изнутри, расползалась по каждому нерву, стягивая его тело, будто ржавые оковы. Он чувствовал себя чужим в собственной коже, как будто его кости были слишком хрупкими, а мышцы — слишком натянутыми, готовыми разорваться при малейшем движении. Он хотел кричать, но и этот крик где-то застрял в горле, задавленный усталостью и равнодушием. Иногда, прошлое накатывало на него с новой силой, и в памяти вспыхивали моменты, как киноплёнка, быстро перематывающаяся перед глазами. Всё это прошло, всё это осталось где-то далеко — но с каждым кадром воспоминаний Сынмин ощущал лишь безразличие. Словно его разум, уставший от постоянной боли, отгородился от всех этих чувств, чтобы хотя бы немного выжить. Ему казалось, что он должен что-то чувствовать, ведь это его жизнь, его история, его страдания — но внутри была пустота.
Сынмин перевернулся на бок и уставился в стену. Гладкую, чистую стену, без трещин и пятен. Ему не хватало этих трещин, этой несовершенной, но такой реальной поверхности. Каждая трещина была напоминанием о его прошлом, о тех ночах, когда он сидел на холодном полу в центре, разглядывая узоры и придумывая им истории, лишь бы не думать о случившемся. Теперь, когда этой опоры не было, его разум будто распадался на куски, теряя всякую связь с реальностью.
— «Может, это и не было реальностью вообще? — вдруг подумал он. — Может, всё это — просто очередная игра моего подсознания?» — эти мысли крутились в голове, но даже они не приносили никакого облегчения, не вызывали волнения.
Он понимал, что даже если это и была иллюзия, она была лучше, чем этот пустой, холодный мир, в котором он оказался сейчас. И всё же, несмотря на этот внутренний холод, Сынмин ощущал странную тоску по тем галлюцинациям, которые раньше мучили его. Пусть порой они были жуткими, злыми, но они хотя бы были частью его жизни. Они были доказательством того, что он ещё способен чувствовать, даже если это было безумие. Теперь, когда они исчезли, Сынмин остался один на один с бесконечной пустотой и ломкой от препарата, название которого он даже не знал. Он думает, что где-то глубоко внутри он хочет вернуть хотя бы что-то, что сможет заставить его почувствовать, что он жив, что его сердце ещё бьётся.
Он лежал на кровати, будто впаянный в её холодные простыни, и смотрел в потолок, но его взгляд был пустым, отсутствующим. В тишине комнаты слышалось только его неравномерное дыхание — короткие, почти отчаянные вдохи, словно даже этот простой акт требовал от него усилий. Мысли Сынмина словно болото засасывали его всё глубже, они были липкими, как тягучий туман, не дающий ни малейшей возможности вырваться. Всё внутри него казалось чуждым, далеким, потерявшим даже слабую искру тепла, что когда-то могла оживлять его сердце. Но вдруг тишину нарушил резкий стук в дверь. Звук словно ударил по его сознанию, заставив тело вздрогнуть, будто его пронзили ледяным ножом. Мгновенно вспыхнула тревога, и он почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Он замер, парализованный страхом, мысли закружились в панике: «Она пришла, — та женщина из центра... — Сейчас она войдёт, её глаза будут холодными и безразличными, как и всегда. Она снова поведёт меня туда, где будет больно... Или она сделает мне больно сама» — его горло сжалось, как будто в нём застрял комок, который невозможно проглотить, а сердце сдавило так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвётся.
Он не двигался, не дышал, будто в этом затаившемся состоянии было спасение от того, что может произойти. В этот момент он был готов раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с той болью, которая была для него постоянным спутником в том месте.
Но неожиданно, вместо хриплого голоса, на который он был готов, до его слуха донёсся тихий, едва уловимый голос матери:
— Сынмин... — её голос звучал так, словно она боялась потревожить его ещё больше, словно каждый её звук был наполнен осторожностью. — Пожалуйста, просыпайся... Позавтракай, пока не остыло.
В этом голосе была усталость, но не от жизни — от беспокойства, от попыток достучаться до своего сына, который словно пропадал всё дальше и дальше в какую-то тьму, где она уже не могла его найти. Её слова, полные любви и заботы, казались едва различимыми через шум его собственных мыслей. Сынмин услышал, как за дверью что-то тихо зазвенело — это поднос, который она, вероятно, поставила на пол, чтобы забрать вчерашний ужин, который так и остался нетронутым. Он знал, что она будет собирать его в тишине, сдерживая разочарование и боль, как делала это уже много раз раньше, но даже это знание не тронуло его. Он просто слушал её движения за дверью, но сам оставался неподвижен, словно его тело утратило способность откликаться на реальный мир. И в этот момент, когда её шаги стихли, когда она, вероятно, отошла, оставив поднос с завтраком, Сынмин понял — он ничего не чувствует от осознания своей ситуации с мамой. Ни вины, ни облегчения, ни страха, ни боли — ничего. Перед его глазами пронеслись образы, словно кадры старого фильма: люди, места, воспоминания, лица тех, кого он когда-то знал, кого любил или ненавидел, — и всё это не вызывало в нём ни единой эмоции. Все они прошли перед ним, как бессмысленные тени, не оставившие ни следа в его душе.
Он не мог отличить реальность от иллюзии, не знал, где заканчивается настоящее и начинается его больное воображение. Ему было всё равно, и это осознание было страшнее всего. Он лежал и смотрел в потолок, и в его голове глухо звучала одна мысль — как стать свободным от этого всего. От этой бесконечной пустоты, от этого липкого отчаяния, от себя самого.
Сынмин, едва замечая собственные движения, медленно натянул одеяло себе на голову, словно пытаясь спрятаться от реальности, которая давила со всех сторон, от непереносимой ясности того, что он ничего не чувствует. Одеяло, хоть и не могло защитить его от тягостных мыслей, всё же создавало иллюзию кокона, безопасного укрытия, где он мог исчезнуть, хоть на мгновение перестать быть собой. Его дыхание стало прерывистым, и в этот миг он почувствовал, как к горлу подступил комок, горький и неотвратимый. Он задрожал, и откуда-то из глубины его груди вырвался тихий всхлип, почти не слышный, но такой болезненный, словно срывался из самой души. Это был не крик отчаяния, а скорее беспомощный звук человека, который больше не может сдерживать собственную боль, которую даже не ощущает. Будто выработался иммунитет.
Его разум, измученный борьбой с пустотой, постепенно начал сдавать позиции, отступать в бессознательность. Мысли, ещё недавно вихрем носившиеся в голове, стали размываться, угасать, превращаясь в хаотичные обрывки воспоминаний и снов. Он чувствовал, как тяжесть на его веках стала невыносимой, как реальность начала терять свои очертания, превращаясь в что-то туманное, неясное. Сынмин погружался в сон, беспокойный, разорванный на клочки, как и его душа. Там, в этом полусознательном состоянии, он снова оказался один, заперт в собственных кошмарах, среди теней своих страхов и сожалений. Его тело напрягалось, дёргалось, словно сопротивляясь чему-то невидимому, но даже во сне он не мог найти ни покоя, ни утешения. Он просто тонул, медленно и безнадёжно, в этом бесконечном океане боли и тьмы, надеясь только на одно — чтобы этот сон никогда не кончался, чтобы он никогда больше не проснулся.
Его лучшего друга. Его бывшего лучшего друга. Черты, которые он знал до мельчайших деталей, теперь смотрели на него с бумажного листа, немые и печальные, хоть и кривые на бумаге. Сынмин долго вглядывался в этот портрет, а потом, едва слышно, словно боясь нарушить тишину, прошептал: «Прости меня...» Он знал, что его извинения ничего не значат, что они пусты, как и всё, что он делал в своей жизни. Но он продолжал шептать, обещая ответить за свои проступки, извиняясь снова и снова, словно эти слова могли вернуть утраченное.
В какой-то момент он резко, почти с яростью, хлопнул тетрадью, закрывая её, и быстро сунул подальше в выдвижной ящик, пряча её от самого себя. Он боялся этих воспоминаний, этих лиц из прошлого, которые напоминали ему, каким он был раньше и кем он стал теперь. Сынмин перевёл взгляд в окно, ожидая увидеть там утренний свет, но вместо этого его встретили холодные сумерки. За окном уже царил вечер, длинные тени окутали город, и он вдруг понял, как быстро летит время, как всё ускользает, оставляя лишь тягучую пустоту внутри.
Сынмин вздрогнул, когда услышал стук в дверь. Он даже не сразу понял, откуда идёт звук, настолько глубоко был погружён в свои мысли. Всё его тело напряглось, дыхание на мгновение сбилось, и только усилием воли он удержал себя от того, чтобы вновь закрыться в себе.
— Выйди через пару минут, пожалуйста... Будет семейный ужин, — голос его матери донёсся из-за двери, тихий и усталый, будто она говорила через силу. В этом голосе Сынмин уловил нотки сожаления, от которого его сердце сжалось ещё сильнее. Ему казалось, что она не хотела этого ужина так же сильно, как и он. Возможно, она вообще не хотела ничего из этого — всей этой вынужденной игры в нормальную семью, в которой никто не знал, как правильно существовать.
Сынмин вздохнул, уставившись на своё отражение в тёмном окне, за которым вечерние огни города будто пытались пробиться сквозь мглу. Но этот свет казался ему таким же далёким и чужим, как всё остальное в его жизни. Его мысли метались в голове, как дикие птицы в клетке, ударяясь о её прутья и снова и снова падая вниз.
Он почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния, смешанная с безразличием. Этот ужин не был для него — он был для кого-то другого, для какого-то другого Сынмина, который, возможно, когда-то умел улыбаться и чувствовать радость в кругу семьи. Того, кто не закрывался бы в себе, пытаясь сбежать от реальности в пустые мечты и болезненные воспоминания. Но он знал, что того Сынмина никогда не существовало.
Собрав все остатки своей силы, Сынмин заставил себя подняться со стула. Он чувствовал, как напряжение давит ему на грудь, словно верёвки, стягивающие его изнутри. Он знал, что должен выйти, сделать то, что от него ждут. Сделать вид, что он тоже часть этой семьи, хотя ему самому всё казалось лишь декорацией — театром, в котором давно не осталось ни актёров, ни зрителей, ни сцены. Сынмин, тяжело вздыхая, сомневался, глядя на дверь перед собой. Его рука дрожала, когда он почти беззвучно поворачивал ключ в замке, стараясь не выдать своих колебаний. Внутри него кипела внутренняя борьба — он понимал, что не хочет выходить из комнаты, что ему было бы гораздо легче остаться здесь, в своём маленьком убежище, где, по крайней мере, он мог быть самим собой, каким бы потерянным и разбитым он ни был. Но он также знал, что отказаться выйти означало бы навлечь на себя последствия, последствия, которые он не мог себе позволить. И ради этого он должен был переступить через себя.
Он шумно вздохнул, когда его рука опустилась на дверную ручку, стиснув её пальцами, будто стараясь найти в ней поддержку. Ещё мгновение он стоял, закрыв глаза, собираясь с мыслями, пытаясь нацепить на себя невидимый щит, построить вокруг себя толстую стену, за которой бы никто не мог разглядеть его. И когда он наконец решился, то с усилием опустил ручку вниз и медленно открыл дверь, ощущая, как каждый его шаг становится всё тяжелее. Сынмин тихо вышел из комнаты, словно боялся потревожить тишину в доме, и направился к лестнице. С каждым шагом ему вспоминалось, как часто он раньше сидел на этих ступеньках, слушая нескончаемые ссоры родителей. Иногда он просто наблюдал за ними, за их словами, словно они были далёким эхом, а иногда он не мог больше терпеть — он встревал в их крики, становясь между ними, защищая маму от гневных вспышек отца, которые иногда перерастали в физическое насилие. Теперь каждый шаг по этой лестнице давался ему с огромным трудом. Каждая ступенька словно тянула его обратно в те года, когда он ещё верил, что способен хоть что-то изменить. Воспоминания хлынули в его разум, как болезненные вспышки — моменты из детства, когда он отчаянно пытался быть защитником для матери и когда ощущал собственное бессилие перед лицом отцовского гнева.
Когда Сынмин спустился в гостиную, его сразу встретил стол, заставленный разнообразными блюдами. Во главе стола уже сидел отец, пристально наблюдая за ним своими холодными глазами, которые никогда не знали тепла. Сынмин инстинктивно отвёл взгляд от этого мужчины, чувствуя, как внутри всё сжимается от неприязни и страха. Он перевёл взгляд на маму, которая заканчивала сервировку стола, поставив на него салфетницу. Ему даже показалось, что она мягко ему улыбнулась, но даже этот жест он не смог принять, отвернувшись от её взгляда. Сынмин подошёл к своему привычному месту за столом, чувствуя, как будто он снова оказался в клетке, в которую его заперли вместе с его прошлым, с его болью, с его воспоминаниями. Он опустился на стул, чувствуя на себе взгляд отца, но старался не поднимать глаза, стараясь держать лицо невозмутимым, не выдать своё внутреннее состояние, не дать никому увидеть ту бездну, которая разверзлась у него внутри.
Он сидел за столом, стараясь не двигаться и даже не дышать слишком глубоко. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, зажатым в углу, боящимся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Его взгляд блуждал по салфеткам, вилкам, тарелкам, по всему, что угодно, лишь бы не встретиться глазами с отцом. Но каждый шорох, каждый тихий звук в гостиной будто усиливался, давил на его виски, разрывая его внутренний мир.
— Ну что, сынок, — наконец заговорил отец, и его голос, глухой и властный, резанул по ушам. — Давно нас не баловал своим присутствием. Чем теперь занимаешься?
Сынмин стиснул зубы, всё ещё не поднимая взгляда. Он чувствовал, как напряжение, словно ток, пробегает по его телу, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Ответ был на кончике языка, но он не мог заставить себя произнести его, зная, что каждое его слово будет обесценено, подвергнуто насмешкам.
— Оставь его, — неожиданно тихо произнесла мама, и в её голосе звучали нотки усталости и просьбы. — Дай ему хотя бы раз спокойно поесть.
Но отец только усмехнулся, его глаза блеснули холодной сталью, а уголки рта изогнулись в язвительной улыбке.
— Спокойно поесть? — он насмешливо повторил её слова, словно они были для него пустым звуком. — А что он сделал, чтобы заслужить хоть немного спокойствия? Или ты надеешься, что однажды он вдруг станет нормальным?
Сынмин почувствовал, как его грудь сжалась до боли. «Нормальным» — это слово разорвало его словно острый нож, который резал рану, едва затянувшуюся. Он поднял взгляд на отца, стараясь скрыть дрожь в голосе, когда выдавливал слова:
— Я не... — но голос предал его, и слова увязли где-то в горле.
Ему хотелось кричать, хотелось бросить в лицо отцу все свои охладевшие чувства, всю свою боль и разочарование. Но вместо этого он просто сидел, беспомощный, перед этим человеком, который не видел в нём сына, не видел в нём ничего, кроме объекта для критики и презрения. Мама, видя это, лишь покачала головой, отворачиваясь, чтобы скрыть слёзы, которые, казалось, готовы были скатиться по её щекам. Она знала, что этот ужин был ошибкой, знала, что он закончится так же, как всегда, — новой раной на сердце её сына и на её собственном от груза всех сожалений.
— Нам не обязательно начинать с этого, — прошептала она, словно боясь разрушить хрупкий мир, который пыталась построить вокруг себя и Сынмина. — Пожалуйста...
Но отец только фыркнул, как будто её слова были для него пустым звуком, не имеющим никакого значения. Он снова повернулся к Сынмину, его взгляд прожигал до самого дна:
— Тебе бы стоило, наконец, взять себя в руки, — сказал он ледяным тоном, — Хватит уже прятаться от реальности. Ты слишком долго жил в своих фантазиях.
Сынмин замер, чувствуя, как внутри него что-то ломается. Словно вся его оболочка треснула, оголяя ту пустоту, которую он скрывал даже от самого себя. Он знал, что его отец никогда не поймёт, что его мать никогда не сможет защитить его от этого человека. И вдруг ему стало жутко одиноко — так, словно он вновь оказался в той самой тёмной комнате, откуда нет выхода.
В один момент он вдруг заметил лёгкую, едва уловимую улыбку, что растянулась на губах матери, когда его отец потянулся к своей миске с рисом. Она не отрывала от него глаз, её взгляд был пронзительным, словно она чего-то ждала. И уже совсем скоро, едва касаясь еды, мужчина судорожно потянулся к воротнику своей рубашки, будто ткань начала сдавливать его шею, мешая ему дышать. Ещё через несколько секунд он начал кашлять, его глаза искали ответ, переведя напряжённый взгляд на женщину.
— Я всегда знал, что тебе нельзя было доверять, — прохрипел он, задыхаясь, из его глаз брызнули искры недоверия и боли.
Мама медленно наклонила голову в сторону, и её улыбка стала ещё более заметной, более мрачной.
— Ты испортил мою жизнь, и жизнь моего сына, — её голос дрожал от подавленных эмоций, от гнева, который наконец нашёл выход. — То, что ты сейчас чувствуешь — ничто по сравнению с тем, что мы пережили за все эти годы.
— Неблагодарные выродки, — прохрипел отец, краснея, покрываясь пятнами гнева и отчаяния. — Нужно было всё таки отправить тебя на прерывание беременности...
— Нужно было бросить тебя, как только Сынмин у меня появился, — отрезала мать, её слова разрубили воздух, как лезвие ножа, безжалостно и точно.
Сынмин смотрел на лицо отца, которое теперь было полностью красным, жилы на шее и висках вздулись, как будто его внутреннее давление достигло предела. Он испытал дежавю, как будто вновь оказался в этом замкнутом кругу, наблюдая за бесконечной перепалкой родителей, в которой они зацепились за него, как за разменную монету, словно он не сидел здесь с ними рядом, а был просто поводом для их взаимных обвинений и ненависти. Прошла вечность, прежде чем он осознал, что снова расцарапывает свою шею ногтями, ощущая тупую боль и лёгкое жжение на коже. Он услышал, как мать кричала, её голос теперь был полон ярости и ненависти, которую она сдерживала слишком долго.
— Ты погубил нас обоих! — выкрикивала она, её лицо было перекошено гневом и отчаянием. — Все эти годы ты отравлял нашу жизнь! Тебе нет прощения!
И, наконец, отец, с последним взглядом, наполненным смесью ужаса, ненависти и горечи, задохнулся окончательно. Его тело безвольно осело на стуле, глаза остекленели, и больше ничего живого в нём не осталось. Сынмин смотрел на его безжизненное тело, и внутри него не было ни ужаса, ни шока — лишь странное, болезненное понимание, что так и должно было случиться. Рано или поздно, но должно было. Это был конец, который казался ему почти неизбежным.
Он перевёл взгляд на маму, и её глаза уже были устремлены на него. В них блестели слёзы, и это был совершенно другой взгляд, мягкий и полон сожаления.
— Прости, что тебе пришлось это увидеть, — прошептала она, её голос едва дрожал. — Можешь вызвать полицию?
Сынмин смотрел на мать, её глаза были полны слёз и сожаления, и когда она тихо попросила его вызвать полицию, он лишь покачал головой. Это движение было лёгким, но решительным. Он не мог, он не хотел. Сынмин понимал, что внутри него не осталось тех сдерживающих сил, которые могли бы заставить осудить её за этот поступок. Он знал, что, будь он на её месте, сделал бы то же самое, и это знание внезапно наполнило его странным чувством единения с матерью, какой-то общей тьмой, которая переплелась в их душах.
— Нет, — выдохнул он, едва сдерживая свой голос. — Я не буду. Я не в праве осуждать тебя за это. Если бы у меня был такой шанс... я бы сделал то же самое.
Мама смотрела на него, как будто не верила его словам, и её губы дрожали, когда она медленно подняла телефон и начала набирать номер. Её руки тряслись, и голос задрожал, когда она заговорила с диспетчером, рассказав, что её мужу стало плохо за ужином. Её голос звучал так спокойно, что казалось, она репетировала это много раз, готовясь к этому моменту заранее, но её лицо, её глаза говорили совсем другое — говорили о мучительном страдании и внутреннем разрыве. Когда звонок был завершён, и они оба, не сказав ни слова, пересели на диван, подальше от мёртвого тела, их окружила тишина. Сынмин сидел рядом с матерью, и казалось, что между ними была пропасть, слишком глубокая, чтобы её можно было преодолеть словами. Мама не могла перестать плакать, и её всхлипы стали похожи на тихие извинения, которые только усиливали её боль.
— Прости меня, — прошептала она, её голос дрожал от непроходящей боли. — Прости за всё, что я тебе испортила. Твоя жизнь должна была быть другой... Я хотела, чтобы она была другой.
Сынмин лишь молча смотрел на неё, слушая каждое её слово, не в силах отвести взгляд, и не в силах что-то ответить. Мать заговорила снова, её слова медленно пробивали стену молчания между ними, раскрывая давно скрытую правду.
— Ты получился случайно, — она произнесла это с таким горьким отчаянием, как будто эти слова были осколками, которые давно сидели у неё в душе. — Твой отец был слишком старомодным, запрещал сделать прерывание. Его родители настояли на том, чтобы он взял на себя ответственность. Но проблема была в том, что мы никогда не любили друг друга. Между нами не было ничего, кроме страсти и подросткового бунта против «нормальности», — она вздохнула, снова вытирая слёзы с лица. — А потом была свадьба, — продолжала она, и в её голосе была горечь, от которой сводило сердце. — Когда до твоего рождения оставалось два месяца... и наши судьбы уже были сломаны. Мы жили не жизнью, а какой-то странной игрой, где не было места любви, где не было ничего настоящего. Ты... ты не должен был быть частью этого.
Сынмин слушал эти слова, и в его голове всё смешалось. Он пытался оставаться невозмутимым, пытался снова убедить себя, что ему всё равно, что он давно лишился всех эмоций, всех чувств. Но что-то внутри него снова перевернулось. Он почувствовал, как слёзы начинают подниматься к его глазам, и он не мог остановить их.
— «Это всё моя вина, — шептал внутренний голос Сынмина, и каждая мысль была, словно удар в грудь, от которого невозможно было убежать. — Я был во всём виноват ещё с первой секунды своего существования».
Он чувствовал, как грудь наполняется глухой болью, как слова матери разрывают его изнутри. Слёзы потекли по его лицу, и сколько бы он не пытался остановить их, он не мог. Он плакал, чувствовал огромную вину перед матерью за своё существование, за то, что её жизнь сложилась именно так — в ненавистном доме, с ненавистным мужем, с которым у них была лишь взаимная ненависть и не было любви к общему ребёнку в её животе. Она заслуживала лучшего, заслуживала настоящей жизни и искренней любви, а не этой вымученной, изломанной реальности, где её судьба оказалась прикована к нему.
Сынмин захлёбывался в своих слезах, сжимая зубы, словно пытаясь удержать боль внутри, но она всё равно вырывалась наружу, превращая его в ребёнка, потерянного и сломленного. Он чувствовал себя виноватым за всё, за каждый вздох, за каждую секунду своего существования. И он не знал, как когда-либо сможет это исправить.
Он просто никогда не должен был рождаться.
Сынмин быстро поднялся с дивана и направился к своей комнате, почти бегом, будто стараясь убежать от своих мыслей, от боли, которая уже разрывала его изнутри. Оказавшись в своей комнате, он захлопнул за собой дверь и с трясущимися руками повернул ключ в замке, словно запирая не только её, но и самого себя, свои эмоции, свою невыносимую истину.
Он сполз по двери вниз, его тело словно сдалось под тяжестью всех тех слов, которые разрывали его разум. Он опустился на пол, подтянув колени к груди, и крепко прижал ладони ко рту, чтобы заглушить всхлипы, чтобы не слышать звук собственного отчаяния. Он задыхался, захлёбывался в своей истерике, словно пытался удержать весь тот крик, что рвался наружу. Если он не слышит себя, если не видит эту реальность, значит, её не существует. Значит, этой боли нет.
Слёзы текли по его щекам, вырываясь вопреки всем его усилиям, и он закрывал глаза, стискивая зубы, но ничего не помогало. Боль продолжала расти, как огонь, который пожирал всё вокруг, не оставляя ничего, кроме пепла. И вдруг, сквозь завесу слёз и собственных рыданий, он заметил перед собой тень — силуэт человека. Это было странно, неправдоподобно, как будто кто-то встал перед ним в этот момент. Сынмин замер, пытаясь сфокусироваться, всмотреться в лицо этого силуэта. Но чем больше он пытался разглядеть, тем меньше он видел — перед ним была лишь пустота. Ни глаз, ни носа, ни рта, только смутный контур человеческой фигуры. Но почему-то Сынмин подумал, что это Минхо. Внутри него, глубоко в его разрывающемся сердце, вспыхнуло это чувство — он знал, что это Минхо, хотя не мог уже вспомнить, как тот выглядит. Все воспоминания о его лице вдруг стали размытыми, стерлись под гнётом боли и времени. Он только чувствовал, что это должно быть Минхо, потому что никто другой не мог прийти к нему в этот момент.
Силуэт словно протянул руку к его лицу, тёплые ладони коснулись его щёк, и Сынмин почувствовал, как эти руки начали вытирать его слёзы, касаясь его кожи с такой мягкостью, что он на мгновение забыл обо всём. Но он знал, что это галлюцинация. Это не было реальным. Минхо не мог быть здесь, не мог бы прийти в этот момент, чтобы утешить его, чтобы вытереть его слёзы. Его просто не существует.
— Минхо... — прошептал Сынмин, его голос был едва слышен, дрожал от надломленной тоски. Он знал, что это всё неправда, что это всего лишь игра его больного разума, отчаявшегося найти хоть какое-то спасение в этом хаосе. Но он продолжал сидеть на полу, крепко прижав ладони к губам, сдерживая свои всхлипы, чувствуя, как тень Минхо будто бы обнимает его, защищая от всего ужаса, что окружал его.
Сынмин всё продолжал сидеть на холодном полу, ощущая, как его тело сотрясается от тихих всхлипов, которые не удавалось заглушить, несмотря на то, что его ладони по-прежнему крепко прижимались ко рту. Слёзы, казалось, никогда не прекратятся, как будто внутри него был неистощимый источник этой боли, вырывающейся наружу без остановки. И тень перед ним — этот силуэт, который Сынмин отчаянно хотел видеть как Минхо — всё ещё стояла, будто ждала, когда он утихнет, когда успокоится.
Он смотрел в пустоту на месте лица этой фигуры и чувствовал, как его сердце сжимается в невыносимой тоске. Он хотел, чтобы это был Минхо, хотел настолько, что его желание принимало форму этой призрачной иллюзии. Он пытался удержать этот образ, как если бы это могло принести ему хотя бы крупицу утешения. Сынмин закрыл глаза, стараясь представить себе Минхо таким, каким помнил его в лучшие времена — его мягкую улыбку, тепло в глазах, спокойствие, с которым Минхо всегда умел его поддержать, даже когда казалось, что весь мир рушится вокруг. Он пытался вспомнить эти моменты, но они казались такими далёкими, словно чужие сны, которые постепенно теряют свои очертания. Он не мог вспомнить...
— Минхо... — снова прошептал Сынмин, но на этот раз в его голосе было больше горечи, больше отчаяния. Он знал, что Минхо никогда не услышит его слов, что не придёт, чтобы утешить его. Эта мысль ударила его как ледяной ветер — реальность, от которой невозможно убежать.
Сынмин опустил голову, и его руки безвольно упали на колени. Он почувствовал, как фигура перед ним словно растворяется, исчезает, оставляя его одного. И вдруг ему стало так страшно, так ужасно пусто внутри. Он пытался утешить себя тем, что это была лишь галлюцинация, лишь игра его уставшего разума. Но чем больше он повторял это себе, тем сильнее становилось его одиночество. Он поднялся на ноги, качаясь, словно собирался упасть снова, но каким-то образом удержался. Шаги были неуверенные, как будто ноги отказывались слушаться. Сынмин подошёл к окну, его взгляд устремился в темноту за стеклом. Небо за окном уже давно погрузилось в ночь, но Сынмин не видел ни звёзд, ни луны — только мрак, который словно поглощал всё вокруг, затягивая в свою бездну.
— Минхо, — тихо прошептал он ещё раз, уже в полной уверенности, что никто не услышит его слов. — Прости меня. Я не смог... Я не смог удержаться. Я не смог остаться тем, кем ты хотел бы видеть меня. Мне так жаль, что я тебя выдумал...
И его голос затих в этой тишине, растворившись в темноте. Он знал, что больше не имеет права на прощение. Ни от Минхо, ни от матери, ни от самого себя. Всё, что у него осталось, это воспоминания, боль и неутолимое чувство вины, которое будет следовать за ним, куда бы он ни пошёл.
***
Сынмин резко вырвался из беспокойного сна, словно утопающий, который наконец нашёл глоток воздуха. Его тело было влажным от холодного пота, а дыхание — сбивчивым и прерывистым, будто он только что пробежал марафон. Он судорожно сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди, будто пытаясь вырваться наружу. На губах дрожали слова, которые он так и не мог произнести, — остаток того кошмара, который уже начал растворяться в рассветных сумерках. Он огляделся, пытаясь вспомнить, что ему снилось, но мысли были обрывочными, расплывчатыми, как неуловимые тени. Всё, что он знал — это было что-то плохое, что-то тёмное, что угнетало его даже сейчас, когда он уже проснулся. Пульс никак не хотел замедляться, и в груди всё ещё отдавала тупая, беспричинная боль. В этот момент раздался стук в дверь, и Сынмин резко замер, чувствуя, как его дыхание снова замерло, едва он услышал этот звук. Веки сомкнулись, словно это могло защитить его от реальности, и на мгновение он снова почувствовал себя маленьким, испуганным мальчиком, которому некуда спрятаться. — Сынмин, ты проснулся? — голос мамы звучал спокойно, обыденно, словно всё было в порядке. — Пожалуйста, вечером будь готов встретиться с папой. Он продолжал сидеть на кровати, будто приклеенный, ни единым мускулом не шевелясь. Его пальцы задрожали, цепляясь за покрывало, словно оно могло удержать его в этом мире, в этой комнате, где свет пробивался через полуприкрытые шторы, заливая пространство тусклым, сероватым светом. Он снова слышал голос матери за дверью, её шаги, уходящие прочь, и, возможно, отдалённый вздох — усталый и безнадежный, хотя он не был уверен, не пригрезилось ли ему это. «Вечером будь готов встретиться с папой». Слова эхом отдавались в его голове, застревая где-то глубоко внутри, и он чувствовал, как внутри всё пустеет, как эта фраза размывает все его мысли, оставляя лишь холодный, мучительный страх. Он обнял себя руками, словно пытаясь сдержать дрожь, но это не помогало — он чувствовал, как его всего трясёт, будто от холода, от чего-то незримого и неизбежного. Он знал, что значит эта встреча. Знал, что отец будет смотреть на него своими холодными, оценивающими глазами, в которых нет ни капли тепла, ни единого намёка на понимание. В этих глазах он всегда был и будет неудачником, сломанным механизмом, который не оправдал надежд. А что он может ему сказать? Чем оправдаться? Как доказать, что он ещё стоит чего-то, когда сам давно не верит в это? Сынмин тихо выдохнул, закрывая глаза, а в его голове промелькнула другая мысль, горькая и жестокая: «Лучше бы это была та женщина из центра». Парадоксально, но идея того, что его заберут обратно туда, где всё просто и предсказуемо, казалась ему почти желанной. Пусть лучше они причинят ему боль, это была понятная боль, физическая, та, с которой можно бороться, хотя бы сопротивляться. Он знал, как пережить этот холодный, стерильный ужас, знал, как отключиться и уйти в себя. Но перед лицом отца... этого он не знал, не умел, не мог. Никогда. Потому что отец был тем, кто ставил перед ним зеркало, заставляя смотреть в самую глубь своей сломанной души. И то, что он видел там, каждый раз разбивало его ещё сильнее. Сынмин медленно поднялся с кровати, словно собирая по крупицам свои мысли, которые разбегались во все стороны, оставляя в голове лишь пустоту. Его ноги, дрожа от нервного напряжения, едва двигались, но он всё же пересилил себя и сел за рабочий стол. Он провёл рукой по его поверхности, холодной и гладкой, словно пытаясь зацепиться за хоть что-то реальное в этом погружении в бессмысленность. Перед глазами всплыл момент, который он старался забыть — тот раз, когда он, уже потеряв контроль над собой, решил принять ещё амфетамина, когда и так был под наркотиками. Он помнил, как в тот миг мир перед его глазами начал расплываться, звуки исказились, сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Сынмин чувствовал, как жизнь ускользает сквозь его пальцы, как боль и эйфория сливаются в нечто неописуемое, неуправляемое. Он встряхнул головой, пытаясь отогнать от себя эти воспоминания, будто физически стирая их из своей памяти. В отчаянной попытке отвлечься, его взгляд упал на полочку с тетрадями. Он схватил первую попавшуюся, пальцы автоматически раскрыли её. На пожелтевших страницах оказались старые записи по математике — даты на полях указывали на время, когда он ещё готовился к выпускным экзаменам. Два года назад. Тогда всё казалось немного проще, а его мечты и стремления ещё не были погребены под слоем саморазрушения. Он перевернул несколько страниц и нашёл чистую. Взяв в руки карандаш, начал бессознательно выводить линии. Сначала это были просто хаотичные штрихи, ничего не значащие и бессвязные. Но постепенно его рука обрела уверенность, и формы стали принимать знакомые очертания. Он почти не заметил, как его разум отключился, погружаясь в полузабытое состояние, где время теряет смысл, и реальность перестаёт быть чем-то определённым. Когда он наконец поднял глаза и посмотрел на рисунок, его сердце сжалось. Перед ним было лицо Феликса.***
Тусклый свет лампы отбрасывал длинные тени на стены, и всё вокруг казалось нереальным, будто погружённым в густую дымку воспоминаний. На столе перед ним лежала тетрадь, её потрёпанные страницы словно были пропитаны чужими жизнями, чужими историями, которые теперь неотделимы от его собственной. Сынмин медленно убирает красную ручку в сторону, его пальцы слегка дрожат, когда он отводит руку, словно боясь случайно коснуться чего-то важного. Перед ним, на столе, лежит тетрадь, на её странице тусклым светом отражается слабый силуэт, будто сотканный из тени. Лицо этого силуэта не выражает ни радости, ни гнева — лишь пустота с нарисованным знаком вопроса, и Сынмин чувствует, как эта пустота проникает прямо в него. Взгляд его блуждал по тетради, и сердце невольно ускорило ритм, силуэт будто спрашивал у него: «Ты помнишь меня?» Он осторожно проводит ладонью по буквам, небрежно выведенным красной пастой: «Lee Minho». Пальцы его едва касаются бумаги, как если бы он пытался ощутить что-то более реальное, чем просто слова. Сынмин наклоняется ближе, его голос шепчет, почти бессильно: «Прости, что я совсем тебя не помню». Эта фраза повисает в воздухе, и с каждым моментом кажется, что она давит на него всё сильнее, вынуждая осознать собственное бессилие перед временем и собственной памятью. Он не выдерживает и переворачивает страницу назад. На него смотрит портрет Джисона — даже на бумаге его взгляд выглядит настолько сломленным, что это заставляет сердце Сынмина сжаться. В глазах Джисона будто застыла боль, которую невозможно забыть, а рядом с ним стоит Хёнджин — с той же наивностью в глазах, которая разбивает все его представления о мире. Эта невинность, этот проблеск надежды кажутся неуместными в окружении темноты, но именно они усиливают чувство безысходности. Сынмин снова переворачивает страницу, и его взгляд встречается с глазами Чонина. Тот был нарисован исключительно красным цветом, словно каждая линия была сделана с отчаянием, словно красный цвет передавал ту боль и ярость, которые не могли быть выражены словами. В этих глазах отражается его собственное состояние, разбитое и разорванное на части, как будто каждый штрих пытался захватить боль всей его души. Он переворачивает ещё одну страницу, где встречает изображение Банчана и Чанбина. Они стоят рядом, и не смотрят прямо. Их взгляды устремлены только друг на друга, как будто весь мир вокруг них перестал существовать. Сынмин чувствует, как что-то сжимается внутри него, глядя на их упрямое игнорирование всего, кроме друг друга. В их взглядах читается такая уверенность в собственных чувствах, что это почти обжигает. Жаль, что у них не вышло сохранить свои чувства, или хотя бы сказать о них друг другу, когда была возможность. И вот, наконец, он переворачивает страницу, и перед ним предстает Феликс. Его изображение будто пропитано тем светом и теплом, который когда-то был частью его жизни. Но Сынмин не выдерживает, его руки начинают дрожать сильнее, и в ту же секунду, словно поддаваясь инстинкту, он резко захлопывает тетрадь. В одно движение, наполненное отчаянием и беспомощностью, он бросает её в мусорное ведро под столом. Сынмин сидит, всё ещё глядя в сторону, где тетрадь упала, словно пытаясь убедить себя, что сделал правильный выбор. Но в груди всё так же пусто, а память вновь играет с ним злую шутку, напоминая, как легко стереть лица и как трудно забыть боль. Сынмин вдруг поднимается со стула, как будто его что-то подталкивает изнутри. Он идёт к двери, открывает её и выходит в коридор, оставляя её незакрытой, словно не замечая ничего вокруг. В гостиной его взгляд задерживается на матери. Она сидит на диване, её глаза пусто уставились на экран телевизора, но видно, что она совсем не смотрит туда — она где-то далеко, в своих мыслях, отпивая вино из бокала. В её лице читается усталость и боль, которую она, кажется, уже давно привыкла запивать этими глотками. Сынмин бесшумно проходит мимо, словно не желая тревожить этот хрупкий мир, который она для себя выстроила. Он направляется в прихожую, не оборачиваясь. Всё происходит как в тумане, без лишних раздумий, словно его ноги ведут его сами. Он выходит на холодную улицу в своей лёгкой домашней одежде и в тапочках, которые совсем не предназначены для такой погоды, но ему всё равно. Холодный воздух обжигает кожу, но он почти не замечает этого — внутри него всё ещё бурлит шторм чувств, не находящий выхода. Он идёт по знакомым улицам, и перед его глазами всплывает воспоминание — как он в ночной тьме едва волочил ноги по этим же тротуарам, сбегая из центра, его тело дрожало от боли, но где-то глубоко внутри теплилась маленькая искорка надежды, что хоть что-то изменится, что станет легче, хоть на мгновение. И вот, он доходит до того самого столба, где они с Феликсом всегда прощались, задерживаясь каждый раз по полчаса после школы, не в силах отпустить друг друга. Сынмин вдруг замечает, что улыбается, и эта улыбка кажется такой непривычной на его лице, такой чужой, но одновременно такой правильной. Тепло разливается по его груди, и на какое-то мгновение, несмотря на пронизывающий холод вокруг, он чувствует себя живым. Ему вдруг становится нестерпимо тоскливо по тем дням, когда всё было проще. Когда они с Феликсом делили на двоих их любимый Skittles хотя бы раз в неделю, смешно споря, кто съест больше красных конфет. Он думает о том, как эти маленькие радости, эти простые моменты, были одними из самых счастливых в его жизни. Сынмин смотрит на пустую улицу перед собой и понимает, что эти прогулки домой, когда жизнь ещё не была испорчена зависимостью, когда каждое прощание с Феликсом могло длиться вечность, были тем временем, когда он чувствовал себя по-настоящему счастливым. И это знание, это маленькое, но важное воспоминание вдруг кажется ему единственным настоящим, что осталось у него в этом мире, полном потерь и боли. Желая ощутить снова этот вкус небольшой беззаботности, Сынмин решает пойти в магазин, где они обычно и покупали драже. Он продолжает бездумно идти по заученым маршрутам, словно ему снова четырнадцать и они с Феликсом идут в магазин, чтобы немного подкрепиться перед тем, как перемыть косточки всем одноклассникам и медийным личностям. Ноги словно сами ведут Сынмина, как будто тянут его назад к воспоминаниям, которые он отчаянно пытается забыть. Он чувствует себя призраком на этих улицах, давно не принадлежащих ему, но каким-то образом всё ещё удерживающих его в своей власти. В памяти вспыхивают образы: светлые моменты, улыбки, детский смех, мгновения, когда всё ещё было правильно и не запятнано. Его шаги звучат тихо, но в голове раздаются громким эхом, отражением давно утраченной жизни. Он медленно продвигается по магазину, будто в тумане, настороженно поглядывая по сторонам, стараясь не привлечь к себе внимания. Сынмин натягивает капюшон пониже, скрывая лицо, прячась от возможных взглядов, которые могли бы узнать его. Ему не хочется видеть людей, не хочется ни разговоров, ни выяснений, ни сожалений. Вот она — нужная полка, его взгляд невольно замирает на куче сладостей. Он тянется к нужной упаковке, не отрывая взгляда, словно пытается удержать это мгновение, но внезапно голос, как гром среди ясного неба, разрывает его внутреннюю тишину: — Сынмин? Это ты? Сынмин вздрагивает, мгновенно возвращаясь в реальность. Он чувствует, как его сердце начинает колотиться, словно пытается вырваться из груди. Медленно поворачивает голову и видит перед собой Банчана — того, кто когда-то был больше, чем просто знакомым. В глазах старого друга читается смесь удивления, радости и тревоги. Это взгляд человека, который давно кого-то потерял и теперь вдруг нашёл. — Чан... — хрипло вырывается у него, но он мгновенно пытается взять себя в руки, будто натягивает на лицо маску безразличия. — Нет, Вы обознались. Он знает, что его голос дрожит, что ему не скрыть всю ту бурю чувств, которая бушует внутри. Часть его хочет просто броситься в объятия друга, найти хоть каплю утешения, но ещё сильнее он хочет спрятать себя за холодными словами и закрытыми жестами. — Сынмин, это точно ты, — упрямо повторяет Банчан, не сдаваясь, делая шаг вперёд, словно пытаясь стереть эту невидимую стену между ними. — Я не могу ошибаться. Ты так внезапно пропал, все думали... Сынмин резко перебивает его, лицо скрыто в тени капюшона, словно в коконе, который защищает его от этого мира. — Вы ошиблись, — холодно отрезает он, и в голосе звучит столько боли и отчаяния, что Чану, возможно, хочется просто разорвать это недоразумение на части. Но Банчан не сдаётся, его шаги звучат всё ближе, и Сынмин вдруг отступает назад, словно прижатый к стене. Он чувствует, как грудь сжимается, и в голове мелькает паника. Он поворачивается и быстро уходит, не оглядываясь, стараясь не дать этому моменту разорвать его изнутри. — Подожди, Сынмин! — крик отчаяния Банчана доносится до него, но Сынмин будто оглох. Он не может остановиться. Он не хочет останавливаться. Он выскакивает из магазина на холодную улицу, чувствуя, как ветер обжигает лицо, но этот холод — ничто по сравнению с той пустотой, что разъедает его изнутри. Он ускоряет шаг, потом начинает бежать, словно стараясь оставить все свои страхи и боль позади, словно пытается убежать от самого себя. Прохожие оборачиваются на него, их взгляды полны непонимания и удивления от его внешнего вида, но Сынмин их не видит. Он только чувствует, как слёзы размывают мир перед глазами. Он бежит, не останавливаясь, пока боль и чувство вины не обрушиваются на него с новой силой. Он натягивает капюшон ещё ниже, скрываясь от мира, который кажется ему чуждым, враждебным. Он понимает, что не может спрятаться ни от прошлого, ни от самого себя. Всё, что он когда-то знал, что любил, что потерял — всё это вновь накатывает на него, как волна, обрушиваясь на него и не давая дышать. В этот момент Сынмин осознаёт, что он так и не смог убежать. Что, как бы далеко он ни ушёл, его прошлое всегда будет следовать за ним, как тень, напоминающая обо всём, что он утратил и что никогда не сможет вернуть. Он бежал, не зная, куда его несут ноги, пока не достиг того тихого уголка у озера, где стояла старая беседка. Это место было словно застывшим во времени напоминанием о том, что когда-то было его спасением, их общим убежищем. Летними вечерами, когда тёплый воздух наполнял их смех и разговоры, четверо друзей собирались здесь, наслаждаясь молодостью, дружбой и беззаботными днями. Но теперь всё это осталось в прошлом, как мираж, который он никогда не сможет вернуть. Закатное солнце касалось поверхности воды, окрашивая её в оттенки огненно-красного и золотого. Его отражение колыхалось в мелкой ряби, создавая иллюзию бесконечности, как будто этот момент мог продолжаться вечно. Сынмин остановился, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя, но не смог сдержать дрожь в груди. В это мгновение он казался таким же хрупким, как это закатное небо, которое медленно таяло в сумерках. Он достал телефон, поднял его, и, не думая, сделал снимок этого почти нереального вида. Щелчок камеры прозвучал тихо, но для него это было словно последнее прикосновение к давно утраченной реальности. Сынмин хотел сохранить этот момент, оставить его себе, как напоминание о том, что когда-то счастье было возможным. С дрожащими руками он открыл соцсети, его пальцы замерли над экраном, словно не решаясь сделать следующий шаг. Он долго смотрел на снимок, как будто пытался разглядеть в нём нечто большее, чем просто красивую картину. Но затем решительно выбрал фото для новой публикации, чувствуя, как внутри нарастает боль и одновременно странное спокойствие. Пальцы дрожали сильнее, когда он набирал уже давно заготовленный текст, слова которого переполняли его сердце. Это были слова, которые он, возможно, никогда не смог бы произнести вслух, слова, которыми он надеялся донести до кого-то, до себя самого, до прошлого, до своих друзей, что он всё ещё помнит, всё ещё чувствует, но больше не может так жить. Он нажал кнопку «Опубликовать», и на мгновение мир вокруг словно замер, затих. Он смотрел на экран, наблюдая, как его публикация появилась в ленте, среди других постов и чужих жизней. Словно крик о помощи, скрытый под маской обычного фото, его слова теперь летели в пустоту, надеясь найти отклик. Он стоял один в этом месте, где когда-то было столько света, тепла и улыбок, и впервые за долгое время позволил себе почувствовать, как пустота внутри разрастается, поглощая все те надежды, которые когда-то питали его. Он думал, что заслужил такую жизнь. Сынмин медленно опустился на скамейку в беседке, его сердце колотилось в груди, а в голове бушевали мысли, словно шторм, готовый разорвать его на части. Закат окрасил небо в огненно-рыжие оттенки, но для него это было лишь напоминанием о том, как быстро уходит свет. Он знал, что это не просто очередной вечер; это был момент, когда он окончательно решил завершить свой путь. Из кармана кофты он вытащил два квадратика из фольги, легкие и ненавязчивые, но в то же время несущие в себе тяжесть его выбора. Ложка и зажигалка стали его верными спутниками в этом последнем акте. Он греет героин на ложке, наблюдая, как порошок растворяется в жидкости, и в этот момент его сердце наполняется одновременно страхом и облегчением. Это была не просто привычка, это было прощание с жизнью, которую он больше не хотел. Каждое движение было осознанным — он не пытался избежать этого момента, он ждал его. Глубоко вздохнув, он собрался с мыслями, готовясь сделать то, что давно хотел. Закрывая глаза, он мысленно провожал всё, что когда-то имело для него значение, и, словно запечатывая последнюю страницу своей истории, с лёгкостью вытянул новый шприц, наполнив его тёмной жидкостью. Раньше, каждый раз, когда игла касалась его кожи, он чувствовал, как его сердце замедляет свой ритм, и с каждой каплей он приближался к желанному покою. В этот момент он не испытывал страха, только полное принятие — он выбирал не просто уход, а освобождение. Внутри него разрасталась тёмная уверенность, что этот шаг был единственным выходом из его бесконечной тирании, и он чувствовал, как его душа медленно начинает растворяться в этой иллюзии. Собравшись с последними остатками силы, он ввёл иглу в старые раны на руке. Жар, пронизывающий его тело, постепенно превращался в холод, и он понимал, что больше не сможет вернуться. Тишина, которую он искал, охватывала его, как густой туман, и он чувствовал, как его сознание уходит в бесконечность. Вначале он почувствовал тепло, разливающееся по венам, словно его охватывала приятная волна. Это было облегчение, о котором он мечтал, уносящее его от всего, что причиняло боль. Однако вскоре это тепло превратилось в нечто иное. С каждой секундой его сердце замедляло свои удары, и он ощутил, как кости становятся тяжёлыми, как будто их тянули вниз невидимые верёвки. Тело становилось ватным, как будто он вдруг провалился в бездонный омут. Состояние эйфории, которое когда-то приносило ему радость, теперь оборачивалось странной тяжестью, лишая его сил. Он знал, что это не просто укол — это было прощание с жизнью. Его дыхание стало поверхностным и нерегулярным, как будто каждый вдох давался ему с трудом. Грудная клетка сжималась, и он чувствовал, как вокруг него сгущается тьма. Каждое движение было всё труднее, и он понимал, что теряет контроль над своим телом. Мышцы постепенно расслаблялись, и вскоре он не мог сдержать себя: его голова медленно наклонилась, а тело потеряло способность сидеть прямо. Температура его кожи начала падать, и он ощутил, как холод пробирается в каждую клеточку. Кровь, когда-то бурлящая и горячая, теперь становилась вязкой, застывающей в жилах, замедляя всё — и его дыхание, и сердцебиение. В голове начала нарастать тишина, и внешние звуки становились всё более далёкими и неразборчивыми. С каждым мгновением он ощущал, как его душа покидает тело. Он больше не чувствовал боли, только пустоту. Состояние провала напоминало полёт в бесконечность, и он понимал, что уже не в силах остановиться. С каждой секундой его тело наполняло безмолвие, и он понимал, что наконец-то может оставить за собой всю боль и страдания. Он умирал так, как и жил — в полной тишине, окружённый темнотой. Мир вокруг него начинал терять свои очертания; лица, воспоминания, боль — всё это растворялось, как дым. Он не боролся с этим чувством, а наоборот, охотно предавался ему, желая, чтобы всё закончилось. Погружаясь в объятия смерти, он чувствовал, как исчезает всё — остатки страха, надежды и одиночества. В этом последнем мгновении он наконец обретал мир. Слёзы стекали по щекам, смешиваясь с холодным потом, и его последний взгляд на мир становился всё более размазанным. В конце концов, его глаза закрылись, и он больше не мог различать оттенки заката, который когда-то вызывал в нём радость. Тело замерло, словно оставляя за собой только тень, которую никто не заметит. Сынмин ушёл, оставив мир позади, а его тело, безжизненное и неподвижное, стало частью тихого пейзажа, погружённого в тугу вечернего света.***
Дождь лил как из ведра, окутывая улицу серыми пеленами, а гром гремел, словно кто-то с яростью стучал в стены его маленького мира. Капли воды, стекающие по стёклам, словно слёзы, бесшумно разбивались о землю, создавая ритмичный звук, который на какое-то время затмевал его мысли. Внутри лавки, несмотря на бурю снаружи, царила атмосфера спокойствия. Запах свежих цветов наполнял помещение, создавая уютное укрытие от хмурого дня. Феликс аккуратно подрезал стебли роз, наслаждаясь их яркими оттенками, которые так контрастировали с серостью дождливого утра. Каждый лепесток, каждое растение словно ждали его внимания, и Феликс с нежностью заботился о них, ощущая, как каждый момент, проведённый здесь, наполняет его душу теплом и умиротворением. Он любил это место, свою маленькую цветочную лавку, где каждая деталь была на своём месте, а каждый цветок — произведением искусства, хранящим в себе частичку его души. Каждый утренний ритуал, начиная от проверки свежести букетов до нежного касания лепестков, приносил ему радость и умиротворение. Но даже эта привычная рутина не смогла заглушить тревожное предчувствие, которое росло в его сердце, как тёмные облака за окном. Вода, лившаяся за стеклом, казалась ему символом безнадёжности, подчёркивающим ту пустоту, которую он чувствовал в глубине души. Каждый громкий раскат, словно предвестник беды, заставлял его сердце колотиться всё быстрее, и он не мог избавиться от ощущения, что буря — это лишь начало чего-то гораздо более ужасного. В этот день его утро началось, как обычно: он проверял букеты, подрезал увядшие листья и поливал растения, погружаясь в медитативное состояние. Время в лавке летело незаметно, и Феликс наслаждался каждым моментом, находя в этом занятии успокоение. Он с трепетом поправлял декоративные элементы, собирал букеты, дарил нежные улыбки своим постоянным клиентам, наслаждаясь тем, что его маленький мир, наполненный красотой, был защищён от всего, что могло бы его потревожить. Но вдруг тишину нарушил звонок телефона. Феликс вытер руки о передник и достал телефон из кармана. На экране высветился незнакомый номер. Он колебался, не желая отвечать, ведь незнакомые номера редко приносили что-то хорошее. Тем не менее, внутренний голос заставил его ответить. — Здравствуйте, это Феликс? — послышался на том конце знакомый голос, от которого у него зазвенело в ушах, как колокол, предупреждающий о бедствии. — Госпожа Ким? — его голос дрожал, и он напрягся, не зная, чего ожидать от этого разговора. — Я могу Вам чем-то помочь? — Ты сейчас дома у родителей? — пустой, холодный тон женщины пробирал до костей, будто предвещая нечто ужасное. Он почувствовал, как внутри него всё сжалось от плохого предчувствия. Феликс положил ножницы и, не в силах противостоять нарастающему страху, сел на ближайший стул, пытаясь осмыслить услышанное. Он мотнул головой, но потом осознал, что женщина его не видит, и произнёс тихое «нет», ощущая, как всё его тело напряглось, словно натянутая струна. — Завтра будут похороны, ты приедешь? — Похороны..? — едва слышно пробормотал он, не желая верить своим мыслям о том, кто именно покинул этот мир. — Почему он умер? — его голос сорвался на последнем слове, как будто сам вопрос был кощунственным. — Самоубийство, — ответ прозвучал как приговор, который обрушился на него, заставляя сердце замирать. В тот же миг Феликс отстранил телефон от уха и сбросил звонок. Горячие слёзы начали обжигать его щеки, словно огненные капли, а мысли, как ненасытные твари, хлестали его разум, не оставляя ни малейшего шанса на спокойствие. Ему казалось, что мир вокруг разрушается, и всё, что он знал, обращается в прах. Казалось, что прошло уже несколько долгих часов, прежде чем он снова смог взять в руки телефон. Разблокировав нужный номер, он набрал его, но телефон гудел долго, и ответа не было. И не будет. Феликс попытался ещё раз, но результат был тем же. Паника охватила его, словно ледяные руки, сжимая его горло. Он вспомнил все их последние разговоры, которые резали его сердце, как лезвие. Вспомнив о личном чате, он открыл его — его встретили только три сообщения, которые ощущались, как крик из прошлого, напоминание о том, что было и чего больше не будет. 2022.11.27 Минни♡: Феликс, пожалуйста, возьми трубку! Ты мне очень нужен сейчас! Я боюсь, что они что-то со мной сделают. 2022.11.27 Минни♡: Пожалуйста! 2024.10.25 Минни♡: Прости меня, Ликси. Я был ужасным другом для тебя. Люблю ♡ Слова, словно ядовитые стрелы, вонзились в его сердце. Он бросил взгляд на цветы, за которыми так заботливо ухаживал всего несколько минут назад. Мир, который казался ему таким спокойным и красивым, внезапно утратил свои краски, превращаясь в блеклую картину безжизненности. Феликс снял передник и повесил его на крючок, словно сбрасывая с себя груз, который становился непосильным. Он повернул табличку на «Закрыто», и в тот момент, когда мир вокруг него остановился, его мысли вихрем кружились в голове с бесчисленными «а что если?» Сквозь слёзы и страх он зашёл на страницу Сынмина, надеясь найти там больше ответов. Старые публикации со времён средней и старшей школы, будто насмехаясь, встретили его своей нереалистичностью, словно того времени никогда не существовало. Но была ещё одна публикация со вчерашним числом. Феликс сразу узнал место, запечатлённое на фотографии. Воспоминания ударили по нему сильнее, чем любой удар судьбы, и в глазах снова защипало от слёз. С каждой секундой возвращались образы смеха и счастья, мгновений, когда они были молоды и беззаботны, когда мир казался бесконечным и полным возможностей. И теперь он чувствовал, как пропадает эта беззащитная радость, словно она ускользала из его рук, оставляя только пустоту и тьму. «Моё тело найдёте в беседке у озера, того самого, что на этой фотографии. Моя единственная надежда — что после того, как эту запись увидит свет, Реабилитационный центр для трудных подростков наконец-то привлечёт внимание тех, кто способен его закрыть. И не только его, но и все подобные места, где ломают судьбы, прячут страдания за фасадом «лечения». Но чтобы объяснить всё, мне придётся начать с самого начала, с собственной истории. Мне было всего шестнадцать, когда я подсел на наркотики, и я до сих пор не могу заставить себя рассказать, что стало причиной. Может, потому что не хочу себя оправдывать, не хочу признавать свою слабость... Когда мне было семнадцать отец поставил меня перед фактом — я должен провести какое-то время к этом чёртовом центре, пока не стану «нормальным». Я пытался сбежать, цепляясь за отчаянную надежду, но в итоге меня затащили туда силой, в конце ноября. Сначала всё было... более или менее терпимо. Я познакомился с потрясающими ребятами (Джисон, если ты это читаешь — спасибо тебе, спасибо за каждую минуту, что мы провели вместе). У меня был хороший сосед по комнате, и была надежда, что я всё-таки смогу выжить. А потом проявился он — парень, который оказался в этом месте из-за своей «ненормальной» ориентации. Мы прятались друг от друга и от всех, но с каждым днём наша дружба превращалась во что-то большее. Мы начали встречаться, скрываясь почти от всего мира, как от проклятия, словно наши чувства были чем-то, за что следовало бы сгореть в аду. Но настоящий ад начался, когда директор этого центра стал смотреть на меня по-другому. Он знал, что я страдаю в ломке, её вызывали специально и не раз. Он предлагал мне немного порошка в обмен на своё грязное право распоряжаться моим телом. Я не помню, добился ли он своего, не помню, что он со мной делал, если всё-таки добился. Не хочу помнить. 2023.10.25 — день, который я никогда не забуду. Минхо, как я потом узнал, исполнилось девятнадцать лет, и он просто исчез из этого центра, не сказав ни слова. Может, он и не существовал никогда? Сотрудники твердили, что я его выдумал, что это лишь плод моих галлюцинаций, вызванных наркотиками. И я поверил им. Я верю им до сих пор. Мой разум переполнен сомнениями — был ли он реальным? Или это была моя последняя отчаянная попытка убежать от одиночества? Ноябрь того же года стал месяцем, когда я потерял всё. Я нашёл своего соседа по комнате — мёртвого, его вены были вскрыты. Они говорили, что это он сам, что его сломала жизнь, но я до сих пор уверен — это их руки довели его до края. В тот день, когда я остался совершенно один, директор впервые сломал меня по-настоящему. Он насиловал меня, как зверь, не только физически, но и душевно, заставляя поверить, что я — ничтожество, что я сам виноват во всём, даже в смерти Чонина. А потом это стало чем-то обыденным, как чёртов распорядок дня, и мне пришлось научиться жить с этим. Мои друзья знали... они знали, что происходило со мной за закрытыми дверями, и пытались что-то сделать, пытались прекратить эту боль. Но чем больше они пытались бороться, тем сильнее их ломали. Их отношения раскрыли. Хёнджина начали «лечить», точнее, его ориентацию, Джисону всегда показывали это зрелище, словно говоря ему: «Смотри, вот, что ждёт и тебя». Он отвечал за любой проступок, как свой так и своего парня, и, кажется, его тело всегда было в гематомах, в шрамах, и в глубоких порезах. Хёнджин умер от сердечного приступа, а они даже не попытались ему помочь. Он умер за день до того, как мог бы навсегда покинуть это проклятое место. Я верю, что Джисон жив, верю, что его смерть, которую я видел, когда бежал оттуда — галлюцинация. Я не смогу подсчитать, сколько раз меня брали силой. Даже если бы у меня было больше пальцев на руках и ногах, этого всё равно было бы недостаточно, чтобы сосчитать. Я помню лишь боль, ту жуткую боль, и их изумление, когда я снова спрашивал о Минхо, как о живом человеке, как о призраке, который так и не отпустил меня. И сейчас я стою на краю, зная, что единственный путь для меня — это смерть от героина, потому что только в этом я уверен. По крайней мере, я знаю, чего ожидать от передозировки, в отличие от остальных способов. Я не прошу прощения, не ищу оправданий. Просто хочу, чтобы этот кошмар закончился и для тех, кого он ещё не успел поглотить. Феликс... Чан, Чанбин, Джисон, Хёнджин, Чонин, Минхо... Спасибо за то, что вы были в моей жизни, даже если часть из вас, возможно, была лишь моей иллюзией. Я люблю вас так сильно...» Он не мог поверить в прочитанное. Сынмин, его друг, действительно ушёл. Он пытался снова и снова осознать это, будто ум надеялся найти ошибку, что-то, что докажет, что всё это неправда. Но реальность разрывала его на части: Сынмин покинул этот мир, и его больше нет. Мир, который ещё полчаса назад был таким ярким и полным жизни, стал серым, тусклым, пустым. Всё вокруг потеряло краски, звуки словно затихли, и даже его собственное дыхание казалось чужим, ненужным. Он упал на колени, чувствуя, как слёзы, горячие и предательские, текут по щекам, оставляя на коже солёные дорожки. С каждым ударом сердца его грудь будто бы сжималась в тесные, острые тиски боли. Эта боль разрывала его изнутри, медленно и мучительно. Чувство вины, тёмное и беспощадное, обрушилось на него, как лавина, поглотив его целиком. Оно свернулось клубком в его душе, терзая его изнутри, шепча, что он мог бы изменить всё, если бы просто был рядом. Если бы в тот день Феликс не заблокировал номер своего лучшего друга, был бы он сейчас жив? Был бы он сейчас трезв? Был бы он сейчас счастлив? Эти вопросы мучили его, прокалывая разум как тысячи игл, на которые не было ответов. Он пытался собрать себя в единое целое, найти в себе силы пойти на похороны Сынмина, но каждый раз, когда думал об этом, боль захлёстывала его новой волной, не оставляя ни малейшего шанса остаться на плаву. Он так и не пошёл. Боль утраты была такой острой, что казалось, она разрывает его сердце на куски, и он знал, что просто не выдержит увидеть белое, холодное лицо своего друга в последний раз. Феликс хотел запомнить его живым, с той искрой, которая когда-то горела в его глазах. Дни слились в одно бесконечное, серое пятно. Каждое утро он просыпался с тяжестью в груди, чувствуя, что мир больше никогда не станет прежним. Феликс пытался двигаться, жить, но каждый раз, когда думал о том, чтобы пойти к могиле Сынмина, его ноги будто цепенели, отказывались двигаться, словно приросли к земле. И за свою слабость он чувствовал вину. Зима пришла внезапно, укрыв землю холодным белым одеялом. Снег падал мягко, тихо, создавая вокруг атмосферу покоя и уюта, который Феликс не чувствовал. В этот декабрьский день он наконец нашёл в себе силы и смелость отправиться на кладбище. С болью в сердце, но с решимостью в глазах он собрал большой красивый букет — тот, который Сынмин бы точно одобрил. Он вложил в каждый цветок частичку своей души, каждую боль, каждое сожаление, всё, что не успел сказать ему при жизни. Кладбище было пустым и тихим, словно само время замерло, отдавая дань уважения потерянной жизни. Снежные хлопья, казалось, падали медленно, укутывая всё вокруг в белое покрывало, будто скрывая следы боли и слёз. Феликс шёл по узким тропинкам, пока не остановился у могильной плиты Сынмина. Он опустился на колени перед ней, аккуратно положив букет на холодный камень, и почувствовал, как слёзы снова заливают его лицо. — Прости меня, Сынмин, — прошептал он, голос сорвался на полуслове, став едва слышным. Он положил ладонь на плиту, словно хотел почувствовать тепло друга, которого там уже не было. — Я не смог прийти раньше. Я не смог поддержать тебя, когда ты был жив... Прости меня за всё. Слёзы катились по его лицу, а душа кричала от боли, которую не могли выразить слова. Он рыдал, как ребёнок, не обращая внимания на холод, на снег, что укрывал его плечи, проникая под одежду. Ему было всё равно. Холод был ничем по сравнению с тем леденящим морозом, который навеки остался внутри его сердца. И вдруг он услышал звук — тихий, едва различимый скрип снега под чьими-то ногами. Он поднял голову и увидел незнакомого парня, стоящего рядом. Тот стоял неподвижно, безэмоционально глядя на фотографию на могильной плите, словно тоже пришёл сюда, чтобы проститься. — Не плачь, — тихо произнёс незнакомец, не поднимая взгляда от фотографии. — Не здесь... Сынмин говорил, что ненавидит быть причиной чьих-то слёз, особенно твоих, Феликс. Эти слова пронзили сердце Феликса, словно острый нож. Он узнал их. Он вспомнил, как Сынмин всегда старался не быть обузой, даже когда сам нуждался в помощи больше всего на свете. Феликс посмотрел на незнакомца, в глазах его был немой вопрос. — Ты Джисон? — сдавленно спросил он, надеясь услышать хотя бы толику утешения. Парень медленно покачал головой, и его взгляд наконец встретился с глазами Феликса. — Нет, я Минхо, — сказал он тихо, и в его голосе было столько боли, столько утраченной надежды, что это будто бы отбросило Феликса назад, заставив сердце замереть. Минхо. Тот самый, который то ли был реальным, то ли плодом воображения Сынмина. Его присутствие здесь казалось таким нереальным, таким странным, словно сам Сынмин прислал его, чтобы хоть немного облегчить боль Феликса. — Ты встречался с Сынмином? — прошептал Феликс, чувствуя, как каждое слово отзывается болью в его груди. Минхо кивнул, его взгляд был печален, но тёплым. — Мы были... — он замер на мгновение, пытаясь подобрать слова, которых, казалось, не существовало. — Он много рассказывал мне о тебе. О тебе и ещё двух парнях... О том, как вы были его опорой, даже когда сами об этом не догадывались. Он... не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Феликс сжал кулаки, пытаясь удержать рвущиеся слёзы, но они снова хлынули, и он не смог сдержаться. Ему казалось, что каждое слово Минхо бьёт его прямо в сердце, разрывая его душу на куски. Он снова опустил взгляд на могилу, на серую, холодную плиту, и прошептал: — Я бы всё отдал, чтобы вернуть его, — его голос дрожал от боли и отчаяния. — Я подвёл его... я подвёл его. Минхо шагнул ближе и положил руку на плечо Феликса, словно пытаясь передать ему тепло, которого им обоим так не хватало. — Ты не подвёл его, Феликс, — тихо сказал Минхо, его голос был мягким, но твёрдым. — Ты был для него лучом света в этом тёмном мире. Он знал, что ты сделал всё, что мог. И он не хотел бы, чтобы ты жил, терзая себя виной. Он бы хотел, чтобы ты продолжал жить за него, был счастлив за него. Феликс смотрел на Минхо, чувствуя, как его сердце сжимается от этих слов, но в глубине души пробуждалась искра надежды. Он знал, что боль утраты никогда не уйдёт, но теперь у него была причина продолжать — ради Сынмина, ради их памяти.***
Комната была пропитана атмосферой тревоги, гнетущего напряжения, будто каждый вдох был пропитан страхом и ожиданием неминуемой беды. Стены, окрашенные в тусклый серый цвет, казались слишком близкими, как будто они медленно, но верно сжимались, лишая помещение последнего пространства. Воздух был пропитан запахом антисептика, смешанного с чем-то металлическим, напоминающим запах крови, и в этом тяжелом коктейле было что-то мрачное, непоправимое. Минхо сидел на твёрдом, неестественно неудобном стуле, закинув ноги на стол перед собой, создавая видимость спокойствия и расслабленности. В его руках вертелась зажигалка, и он играл с ней, словно это была незначительная игрушка. Щёлк. Огонёк вспыхнул и погас, снова и снова, в такт медленным движениям его пальцев. Глаза Минхо не отрывались от пола, где виднелись царапины, некоторые были сделанны его собственными ногтями. Он узнал их сразу — слишком уж хорошо помнил ту ночь, когда оставлял эти следы в отчаянной попытке удержаться на грани, не сдаваться. Он поднял взгляд, переводя его на двух мужчин, сидящих перед ним. Их лица были изуродованы, тела избиты, и раны, казалось, слишком тревожили их наличием горючего вещества, что просачивалось в их кожу, оставляя на ней болезненные следы. Минхо смотрел на них с жестоким, хищным блеском в глазах, и его губы расплылись в неестественной, пугающей улыбке. Эта улыбка не несла в себе ни капли радости — только безумие и мрачное удовлетворение от мысли, что в этот раз контроль принадлежал ему. Он медленно опустил ноги на пол, и звук его подошв, касающихся холодного пола, эхом отразился в тишине комнаты. Огонь в зажигалке горел непрерывно, его отблески отражались в глазах Минхо, делая его взгляд ещё более устрашающим. Он посмотрел на директора и психолога, чьи глаза были полны ужаса и боли. Минхо знал, что они наконец почувствовали то, что он сам ощущал столько лет — беспомощность, страх и боль. — «Джисон умер в день рождения Сынмина, — подумал он, с леденящей усмешкой на губах. — А Сынмин умер в мой день рождения. Стоит ли мне ждать чей-то день рождения, чтобы тоже умереть?» Он молчал, прищурив глаза, и едва слышно усмехнулся, осознавая собственную мысль. Сегодня день рождения Чонина. Не моргнув глазом, он бросил зажигалку под ноги директору и психологу, и огонь мгновенно охватил их тела. Крики боли и ужаса заполнили комнату, а запах горящей плоти смешался с дымом и пылью. Минхо не спешил покидать помещение. Он наблюдал за происходящим с каким-то болезненным удовлетворением, будто в этом действе нашёл долгожданную справедливость, на которую надеялся всю свою жизнь. Он знал, что не покинет это место. Минхо не видел для себя смысла, ни одной причины, чтобы продолжать существовать в этом мире, который отнял у него всё. Огонь был ближе, тёплый, почти обнимающий. Ему казалось, что это проще, чем искать ответ на вопрос, как жить с таким прошлым и ради чего вообще стоит жить. Он закрыл глаза, позволяя пламени поглотить его, превращая в тень, переходящую по ту сторону.***
Минхо резко открыл глаза и обнаружил себя лежащим на тёплом песке. Мягкий золотистый песок был таким тёплым и приятным, что, казалось, он грел его изнутри, проникая в каждую клетку тела. Вокруг раздавался приглушённый шум волн, которые лениво накатывались на берег, создавая ощущение умиротворения и покоя. Минхо с трудом осознал, что больше нет ни боли, ни отчаяния, ни того леденящего страха, который он так привык чувствовать в своей груди. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, стоял Сынмин. Он смотрел на Минхо с доброй, немного извиняющейся улыбкой. Сынмин протянул руку, чтобы помочь ему встать, и когда Минхо ухватился за неё, он почувствовал такую тёплую и крепкую хватку, как будто никто и никогда не отпустит его снова. Сынмин дал ему в руки волейбольный мяч и махнул в сторону поля, указывая на Джисона, который стоял неподалёку и пытался изобразить равнодушие, делая вид, что это не он только что сделал болезненный пас прямо в лицо Минхо. Однако рядом с ним был Хёнджин, который буквально катался по песку от смеха, держась за живот и не в силах остановиться. Его смех был настолько заразительным, что и самому Минхо захотелось улыбнуться, словно тяжёлый груз спал с его души. Чонин же сидел на месте судьи, хитро улыбаясь и с каким-то особым наслаждением указывал пальцем на Джисона, как на виновника этого эпизода. Его глаза искрились от веселья, а лёгкий ветерок развевал его волосы, придавая какую-то почти нереальную, волшебную атмосферу. Минхо смотрел на это всё, чувствуя, как в груди разливается тепло, и вдруг подумал, что если это загробный мир, то он сожалеет только об одном — что не попал сюда раньше. Здесь, среди тех, кого он любит и кто любит его, в этом маленьком мире, где нет боли и страха, только смех и тёплый песок под ногами, Минхо впервые за долгое время почувствовал, что нашёл свой покой.***
Пламя бушевало вокруг, жадно пожирая всё, что попадалось ему на пути. Стены комнаты трещали от жара, краска пузырилась и лопалась, мебель мгновенно превращалась в угли. Пламя двигалось живым, голодным зверем, обвивая тело Минхо, подбираясь всё ближе, пожирая его одежду, кожу, впиваясь в каждую клетку его существа. Он лежал на полу, охваченный огнём, в мгновении от смерти, но на его лице застыла счастливая улыбка, которая казалась почти странной среди этого хаоса. Слёзы медленно стекали по его обожжённым щекам, пробиваясь сквозь копоть и грязь, оставляя влажные дорожки. Они текли непрерывно, но не от боли и не от страха. Это были слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы того чувства, которое он не знал, что снова способен испытать. В его видении он стоял на том тёплом пляже. Он подал мяч с лёгкостью, с такой радостью, что казалось, весь мир светился вокруг него. Его семья, его настоящая семья — Сынмин, Джисон, Хёнджин и Чонин — были рядом, их лица были озарены смехом и счастьем. Минхо чувствовал, как бьётся его сердце, не от страха или боли, а от чистой, неподдельной радости. Он был самым счастливым человеком на свете, не ощущая ничего, кроме тёплого песка под ногами и счастливых улыбок вокруг. Но реальность снова вернулась, обрушившись на него с неумолимой силой. Огонь, не знающий жалости, всё ближе подбирался к его лицу, обжигая всё на своём пути. Он чувствовал, как его тело сдаётся, как жизнь медленно покидает его, но даже в этом последнем миге он не отрывался от своего видения. Его улыбка оставалась на губах, искренняя и счастливая, как будто ничего в этом мире не могло её стереть. Последний вздох наполнился жаром и горечью, когда пламя окончательно поглотило его. Но в своих последних мыслях он всё ещё видел тот пляж, всё ещё слышал смех, всё ещё чувствовал мяч в своих руках и тёплые взгляды тех, кто был рядом. Огонь убивал его, но в этих последних мгновениях Минхо был живее, чем когда-либо, потому что он знал, что, наконец, нашёл свой покой. Покой, который смогли найти остальные.
