Нормально быть ненормальным

      Воспоминание вернулось неожиданно, как неясный отголосок прошлого, который вдруг стал пугающе чётким, будто не прошло ни дня. Сынмин был тогда совсем мальчишкой — ему на днях исполнилось шестнадцать лет. Возраст, когда ещё не понимаешь, где грань между юношеской беззаботностью и началом чего-то страшного, когда доверие к людям кажется естественным, а жизнь — светлой и предсказуемой. Он сбежал на ту вечеринку без единой мысли о последствиях. Убегая из дома от ссоры родителей, он не сказал ни слова своим друзьям, полагая, что всё и так будет нормально. Это был обычный вечер, ничего необычного не предвещало беды. Вся эта мнимо беззаботная свобода кружила голову, толкала на глупости.       Когда он пришёл, атмосфера вечеринки была захватывающей, шумный смех, музыка, что вибрировала в груди, и запах алкоголя смешивались с запахом ночного воздуха. Тогда казалось, что весь мир открыт перед ним, что можно всё, и никто не способен остановить его. Но за каждым резким поворотом скрывается что-то, о чём не думаешь, когда всё ещё веришь в безопасность мира. Внезапно всё казалось настолько простым, доступным, а окружающий мир — лёгким и приятным. Сынмин позволял себе быть частью этого хаоса, хоть и не знал, что кроется за этой мишурой веселья. В ту ночь он не предупредил никого из друзей, ему казалось, что это не важно. Но спустя несколько часов он поймёт, как страшно ошибался.       Он помнит, как познакомился с ним — тем парнем, который сначала улыбался, представившись таким же именем, он шутил, был обворожительно дружелюбен. Как легко он притянул Сынмина в свою компанию, заставил расслабиться и забыть обо всём. Всё это казалось таким безобидным — ничто не предвещало беды, ничто не говорило о том, что вот-вот произойдёт что-то ужасное. Они говорили, смеялись, обменивались шутками. Этот парень предложил ему что-то новенькое, что-то «особенное», что должно было заставить его почувствовать себя лучше. Сынмин не успел понять, что происходит, как вдруг это «особенное» оказалось у него перед носом — амфетамин. Сынмин пытался отказаться, но парень был слишком настойчивым. Его слова звучали мягко, но в них скрывалась сила и давление. Когда Сынмин осознал, что выбора у него не было, он вдохнул.       Тогда всё резко изменилось. Мир вокруг стал размыт, звуки слились в одно неразборчивое гудение. Вещи перестали иметь значение, его тело словно растворилось в этом хаосе, теряя контроль. Сынмин уже не понимал, что происходит вокруг, как быстро всё это происходило — лицо того парня, улыбки, какие-то руки, что-то ледяное и неприятное касалось его кожи. Он не мог даже двинуться. Амфетамин подавлял любые попытки осознать реальность. В голове была пустота, но внутри него начинал расти страх, размытый, туманный, но реальный.       В какой-то момент его разум прояснился. Он открыл глаза и почувствовал, как внезапно в грудь ворвался ужас. Его сознание будто бы на секунду вернулось в реальность, но перед ним был мир, от которого хотелось бежать. Ноги были покрыты чем-то липким, глаза остановились на красных пятнах, запёкшаяся кровь покрывала его ноги, бёдра болели, тело не реагировало, и боль распространялась по каждой клеточке его существа. Тишина на фоне резала уши, и Сынмин начал понимать, что всё, что с ним случилось, было реальным. На нём не было одежды. В голове всё ещё путались воспоминания о том, как он потерял контроль над своим телом, как его утащили куда-то в тень, как на него легли чужие руки, заставившие его подчиниться.       Он помнит чужие голоса, смех, холодные просьбы быть послушным. Слова эхом раздавались в его голове, но он не мог воспринять их до конца. Было слишком больно. Лица мелькали перед его глазами — разные, но они сливались в одно общее, безликое. Он помнил, как пытался шевелиться, как пытался сопротивляться, но силы его покинули. Руки, которые держали его, казались непреодолимыми, огромными, как стены. И тогда он сдался. Все звуки и образы перемешались в голове, оставив после себя только боль и унижение.       Эта боль не отпускала его, и когда разум пытался восстановить хоть какую-то логику происходящего, все чувства резко ударили по нему. Он осознавал, что произошло что-то ужасное, что его тело больше не принадлежало ему, но признать это было невозможно. Внутри возникло ощущение грязи, которой не было конца, словно каждую клетку его кожи пропитали мерзкие, невыносимые ощущения чужого вторжения. Сынмин не хотел, не мог признавать правду. Он дал себе обещание — это был всего лишь кошмар, страшная галлюцинация, вызванная наркотиками. Это не было реальностью. Он уговаривал себя забыть всё, что случилось, забыть смех, просьбы, боль, лица, запахи, чужие тела. Он сделал всё возможное, чтобы спрятать этот вечер глубоко в себе, в надежде, что он никогда больше не всплывёт на поверхность.       Сынмин сжимал руками одеяло, его пальцы впивались в ткань, как будто это могло вернуть контроль над реальностью. Но воспоминания обрушились на него с такой силой, что от них не было спасения. Он снова чувствовал ту ночь, каждый ужасный момент, каждый отрывок боли. Его тело будто бы вновь было там, на той вечеринке, среди смеха и чужих рук, в той тёмной комнате, где стены сжимались, а воздух становился густым и невозможным для дыхания. Руки и голоса, искажённые наркотиком, смеялись над его попытками вырваться, сопротивление казалось слабым и бесполезным. Он был сломлен. Физическая боль и моральное унижение слились в одно, в тот момент Сынмин потерял себя. Каждый раз, когда он пытался осознать, что с ним произошло, разум отступал, прячась за стеной страха и шока. Почему это происходит? Почему именно с ним? Этот вопрос тогда не отпускал, как и сейчас, когда он снова столкнулся с теми же самыми чувствами, которые думал, что похоронил навсегда.       Психологические травмы, оставленные теми событиями, скрывались глубоко внутри, но центр разбудил их, словно вскрыл старую, давно затянувшуюся рану. В центре всё было до боли похоже. Та же беспомощность. Та же физическая боль. То же подавляющее чувство грязи, от которого невозможно избавиться.       Тогда, на вечеринке, когда они закончили, он помнил, как полз по полу, пытаясь уйти. Колени скользили по липкой, кровавой смеси, ноги едва двигались от слабости. Он не понимал, сколько прошло времени. В его голове всё смешалось — смеющиеся лица, тихие насмешки, разговоры, звуки музыки и собственные крики, которые, как он понял позже, были лишь эхом в его голове. Он больше не чувствовал себя живым. Только боль в теле напоминала ему, что он всё ещё существует.       Он никогда не осмеливался взглянуть этой правде в лицо. Он не хотел признавать, что случившееся было реальностью, а не дурным сном. Ведь если признать это, то вся его жизнь после того дня обрушилась бы в ещё более страшный хаос, чем тот, в котором он уже жил.       Единственным его спасением стали «скорости». Он продолжал принимать наркотики, чтобы забыть. Он убеждал себя, что это была всего лишь галлюцинация, всего лишь кошмар, который можно было стереть из памяти с помощью очередной дозы. Каждый раз, когда он чувствовал приближение воспоминаний, когда его разум начинал пробиваться сквозь наркотическую пелену, он тут же тянулся за новой дозой, желая лишь одного — забыться. Позже у него появились беспорядочные половые связи только из-за того, что он пытался оттеснить те воспоминания.       Но сейчас, в центре, после всего пережитого, все эти ощущения снова накрыли его. Те же самые руки, те же самые чужие тела, та же самая боль. Словно кошмар, от которого он пытался убежать, снова нашёл его. Всё, что произошло тогда, в тот вечер, внезапно стало реальностью. Он больше не мог отрицать. Это не было галлюцинацией, это было правдой.       Сынмин пытался дышать, но воздух казался тяжёлым и вязким. Почему это снова случилось? Почему сейчас? Все эти чувства — те же самые грязные, болезненные ощущения, что преследовали его с того вечера, — снова ожили, словно он вернулся в тот самый момент. В центре всё было так похоже: насилие, унижение, беспомощность. И теперь, каждый раз, когда кто-то касался его, каждый раз, когда он чувствовал чужие руки на своём теле, он ощущал, как его разум возвращается к той ночи.       Он обещал себе забыть всё это. Он думал, что запер эти воспоминания в самом тёмном уголке своего сознания, что никогда больше не откроет эту дверь. Но сейчас он понял, что ошибался.

***

      Сынмин сидел в общей комнате, напряжённо сжимая кулаки на коленях. Воздух вокруг казался тяжёлым, давящим, словно каждый вдох отягощён старыми, нестерпимыми воспоминаниями. Напротив, на диване, сидел Джисон. Он неподвижно смотрел в окно, не замечая ничего вокруг. Его лицо оставалось безэмоциональным, словно застывшим в вечной апатии, но в этом молчании было столько невыносимой тоски, что Сынмин чувствовал это, как физическую боль.       Он наблюдал за Джисоном — тот выглядел уставшим, опустошённым, будто всё, что могло когда-либо вызывать в нём чувства, покинуло его вместе с жизнью Хёнджина. Сынмин ощущал, как пустота Джисона словно переливалась через края, наполняя всё вокруг собой. Этот взгляд в окно был слишком пустым, слишком мёртвым, и Сынмин вдруг почувствовал, как в его душе поднялась волна тяжёлых эмоций, которые не давали дышать.       С того дня, когда всё рухнуло... Когда его... Когда Хёнджин... Когда всё пошло не так, они с Джисоном больше не разговаривали. Прошло уже несколько недель. Ни одного слова, ни одного взгляда, ничего. Словно после случившегося они не могли быть в одной комнате, не могли находиться рядом, будто разделённые невидимой стеной, которую никто из них не хотел разрушить. А может, просто не мог. Сынмин не хотел напоминать ни себе, ни Джисону о том, что произошло в тот день. В ту ночь.       Ночь, когда умер Хёнджин.       Эти слова как ножи снова резали его изнутри. Он попытался забыть, попытался заглушить эту боль всеми доступными способами. Но она всегда возвращалась. Всегда, когда он меньше всего этого ожидал. Теперь, глядя на Джисона, ему вдруг стало невыносимо больно за всё, что произошло между ними. Сынмин знал, что Джисон тоже страдает, страдает в разы сильнее. Он видел, как Джисон пытался держаться, пытаясь казаться сильным, но с каждым днём становился всё более погружённым в себя. Его взгляд становился всё более отрешённым, а плечи — всё более опущенными. Джисон не говорил об этом, не показывал, но Сынмин видел, что его боль была такой же огромной, как и его собственная.       Сынмин чувствовал вину. Не просто за то, что произошло с Хёнджином, но и за то, что они с Джисоном замкнулись в себе, оттолкнули друг друга, когда должны были поддерживать друг друга, вместе бороться с этим кошмаром, потому что к другим такого доверия не было и не будет. Но что-то в тот день разрушило их связь. Стало непереносимо говорить друг с другом о том, что произошло. О том, что они потеряли Хёнджина — человека, который был другом для Сынмина, любовью для Джисона, он был их частью.       И вот теперь, когда они были в одной комнате, между ними стояла тишина — такая громкая, такая разрушающая. В этой тишине было всё: их вина, их боль, их невысказанные слова. Сынмин чувствовал, как она давит на него, как становится всё тяжелее сидеть на месте, глядя на это безмолвное страдание Джисона. Казалось, что сам воздух пропитан их отчаянием.       Сынмин вдруг почувствовал, как у него сдавило горло. Всё, что он так тщательно прятал в себе, вдруг начало подниматься на поверхность. Грудь сжалась от боли, глаза замерцали от влаги, которую он так долго пытался подавить.       Он снова посмотрел на Джисона — на его пустой, отрешённый взгляд, который оставался устремлённым в окно, будто пытаясь найти там ответ на вопрос, который никто из них не мог задать.       — Джисон... — голос Сынмина едва был слышен, полон неуверенности и боли.       Но Джисон не реагировал, словно Сынмина вообще не было в комнате. Сынмин почувствовал, как что-то внутри него окончательно разломалось. Тишина, которая царила между ними, становилась невыносимой, убивающей. И всё же, несмотря на этот барьер, который был между ними, он не мог молчать дальше. Не мог продолжать делать вид, что всё в порядке, что они могут жить дальше, не обращая внимания на то, что произошло.       Он не мог оторвать взгляда от Джисона, чья пустота, казалось, поглощала всё вокруг. Но внезапно что-то изменилось — в поле его зрения появилось ещё одно лицо. Рядом с Джисоном, почти сливаясь с его неподвижностью, сидел Минхо. Он был так близко, что Сынмин даже не сразу его заметил, как будто он всегда был там, тихий и спокойный, словно тень. Минхо подпёр подбородок рукой и внимательно смотрел на Сынмина, его взгляд был мягким, но в то же время пронзающим до глубины души. Этот взгляд был слишком реальным, слишком знакомым, чтобы быть плодом воображения.       Сынмин замер. Внутри что-то болезненно кольнуло, словно тягучий страх пробежал по телу, но он не мог оторвать взгляда от Минхо. Тот шевельнулся, как будто собирался что-то сказать. Его губы начали двигаться, но Сынмин ничего не слышал — звуки словно исчезли, оставив лишь глухое эхо тишины. Он пытался понять, что говорит Минхо, но ничего не выходило. Голос был приглушён, будто находился на другой стороне неразрушимого барьера. Только тени слов, ускользающие, умирающие прежде, чем достигнут его сознания. И вдруг Сынмин осознал — это не может быть правдой. Минхо не мог быть здесь.       Это галлюцинация. Очередная галлюцинация.       Сынмин почувствовал, как внутри всё сжалось от боли и отчаяния. Эти видения не приносили ничего, кроме страдания. Это было хуже всего — видеть того, кого больше нет рядом, слышать того, кто не мог заговорить с ним. В какой-то момент он почти поверил, что Минхо был здесь, с ним, рядом с Джисоном. Но это была ложь. Ложь, которую его разум отчаянно пытался ему навязать.       Он тихо отвёл взгляд, не в силах больше смотреть на это призрачное видение, которое, несмотря на всю свою нереальность, рвало его на части. Грудь сдавило, и в горле снова встал ком. От осознания, что Минхо — это всего лишь плод его воспалённого сознания, становилось только больнее. Каждая галлюцинация делала боль только сильнее, отчаяннее, невыносимее.       — «Почему я?» — мелькнуло в голове, но ответ был очевиден: это наказание. Наказание за всё, что он пережил, за все его ошибки, за то, что не смог спасти тех, кого должен был спасти.       Сынмин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли — она утонула в бездне внутри. Он всё ещё видел Минхо краем глаза, но теперь старался не смотреть в его сторону. Зачем? Зачем продолжать вглядываться в то, что не может быть правдой? Галлюцинации только обостряли его одиночество. Минхо был рядом, но недосягаем, словно утраченная надежда, которая всегда будет на грани, но никогда не станет реальностью.       Джисон продолжал смотреть в окно, его пустой взгляд оставался недвижимым, как будто и он сам был за гранью, где-то далеко от этой комнаты. Сынмин чувствовал, что их разделяет пропасть — не только физическая, но и эмоциональная.       Хёнджин...       Имя всплыло в сознании, как болезненный удар. Он был рядом с ними, а теперь его нет. И они, в силу обстоятельств, отгородились от этого ужаса молчанием. Сынмин знал, что Джисон страдает — это было видно по его опустошённым глазам. Но что он мог сказать? Слова казались бесполезными перед той болью, которая разрывала их изнутри. Прошлое стало словно тягучий яд, отравляющий каждое мгновение.       Вдруг Сынмин осмелился снова взглянуть на Минхо. Он был таким же, как всегда — спокойным, заботливым, хотя и немного грустным. И тут что-то в нём дрогнуло, словно Минхо вдруг стал более реальным, чем раньше, как будто ожил в этом искажённом пространстве. Но это была ложь. Ложь, от которой Сынмин не мог оторваться, даже зная правду. Он опустил взгляд, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Минхо... Минхо, которого он знал, был бы рядом, даже несмотря на риск. Он бы сказал что-то мягкое, поддержал бы, обнял, как умеет только он, но не это безмолвное видение, не этот призрак, который лишь усугублял его боль.       Тишина вокруг давила на уши, словно мир погружался в вакуум, и в этом звенящем молчании он вдруг услышал шёпот из глубин памяти. Голос Минхо, живого, настоящего, откуда-то из прошлого.

«Ты сильнее, чем думаешь, Сынмин.»

      Это было сказано так давно, но он помнил этот момент — те слова, которые тогда казались просто утешением, а теперь стали призрачной надеждой. Он с трудом сдерживал слёзы, потому что в глубине души знал: он никогда не станет таким, каким видел его Минхо. Но как же хотелось, чтобы этот момент был настоящим. Чтобы Минхо был рядом, но не в этом месте. Чтобы можно было хоть на мгновение вновь почувствовать его поддержку.       — Я скучаю по тебе... — едва слышно прошептал Сынмин, хотя сам не был уверен, кому он это говорил — Минхо, который сидел перед ним, или тому, которого больше не было в его маленьком мире.       В этот момент Джисон слегка пошевелился, как будто на мгновение вышел из своего оцепенения, но не посмотрел на него. Сынмин знал, что и он страдает не меньше. И хотя между ними сейчас была пропасть, они разделяли одну боль. Но им обоим не хватало сил, чтобы встретиться с этим лицом к лицу.

«Ты заслуживаешь гораздо больше, чем думаешь...»

      Когда время подошло к ужину, Сынмин решился сесть напротив Джисона, его руки слегка дрожали, а сердце колотилось в груди, как бешеный барабан. Время ужина всегда казалось ему туманным, словно чужим, как если бы он наблюдал за собой со стороны, но сегодняшний вечер был особенным. Он боролся с собой, решая, стоит ли подходить к Джисону, который теперь был как незнакомец.       Джисон принимал пищу механически, не обращая внимания на вкус, словно его мысли были где-то далеко, в другом мире, к которому Сынмин больше не имел доступа. Тусклый свет столовой отбрасывал на него тени, ещё больше подчёркивая его отрешённость. Джисон двигался, как автомат, не замечая окружающей реальности, словно еда была просто ещё одной рутиной, которую нужно было выполнить. Сынмин медленно опустился на стул напротив. Воздух между ними был густым и тяжёлым, пропитанным молчанием, которое казалось непреодолимым. Он пытался найти слова, что-то сказать, но ничего не шло в голову. Его взгляд непроизвольно скользнул по лицу Джисона — бледные черты, потухшие глаза. Джисон больше не был тем, кого он знал. Он был кем-то другим, кто заперт внутри самого себя.       Джисон внезапно поднял голову, их взгляды встретились. В его глазах промелькнуло что-то странное — подозрение, недоверие, как будто он пытался понять, кто перед ним сидит.       — Ты постоянно пялишься на меня с того момента, как я сюда попал, — сказал он, отрываясь от еды. — Ты меня знаешь?       Сынмин застыл, его слова застряли в горле, словно их внезапно вырвало из него силой. Он чувствовал, как тянется что-то тяжёлое, неумолимое, как холодный ужас, пробирающийся под кожу. Попал? Он знал, что Джисон боролся с горем, но это? Полное отчуждение, как будто всё их время вместе, все моменты, в которые они делили боль и радость, просто стёрлись.       Сынмин открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не выходили. Память Джисона, его восприятие, похоже, решили закрыться, стереть всё, что напоминало о боли, о том, что произошло. И вместе с Хёнджином, которого они оба потеряли, Джисон потерял и самого себя.       — Джисон... — хриплым голосом произнёс он, пытаясь вернуть в свою речь хоть каплю уверенности.       — Да, это моё имя, — Джисон слегка склонил голову вбок, изучая Сынмина с лёгкой настороженностью. — Откуда ты знаешь?       Эти слова ударили, как нож в сердце. Внутри всё сжалось, словно его вывернули наизнанку. Сынмину хотелось кричать, но голос всё ещё не слушался его. Джисон ничего не помнил. Джисон стёр их дружбу, их боль, их потери. Всё это исчезло. Остались только пустота и отчуждённость, словно они никогда и не были связаны.       — Мы... мы были друзьями, — Сынмин выдавил из себя, его голос дрожал, как сломанный инструмент.       Но Джисон только смотрел на него, не понимая, о чём он говорит. Его лицо оставалось холодным, непроницаемым, словно пустое полотно, на котором уже ничего не осталось. Джисон вдруг нахмурился, его пустой взгляд встретился с глазами Сынмина, но вместо узнавания в них было лишь отчуждение.       — У меня нет друзей, — холодно произнёс он, возвращаясь к своей еде, как будто этот разговор не имел для него значения. — Я здесь всего четыре недели... и я никого здесь не знаю, парень, — его голос стал чуть тише, почти шёпот.       Сынмин почувствовал, как внутри него всё сжалось от этих слов. Четыре недели? Это звучало так чуждо, как будто Джисон, сидящий перед ним, был другим человеком, совершенно незнакомым. Но ведь это был тот самый Джисон, которого он знал столько месяцев, с которым они прошли через ад вместе. Они разделяли боль от ухода Минхо, горе после смертей Чонина и Хёнджина, их души были связаны этими трагедиями.       Четыре недели? Сынмин знал, что прошло гораздо больше времени. Он пытался вспомнить тот день, когда Джисона отпустили с «изолятора», и потом они сидели вместе на крыше, разговаривая, как будто всё ещё было нормально. Но теперь он видел перед собой только пустую оболочку. Джисон будто вытравил все воспоминания о боли, о трагедии, о них — и это резало по сердцу, словно ножом.       — Ты меня не помнишь? — тихо спросил Сынмин, его голос дрожал от боли и бессилия.       Джисон лишь пожал плечами, снова подняв ложку к рту.       — Нет. Ты тоже какой-то новый пациент? Тебя недавно сюда привезли? — спросил он, не проявляя никакого интереса. — Здесь никто мне не знаком. Да и зачем мне заводить друзей, если я здесь только на некоторое время?       Каждое слово резонировало внутри Сынмина, будто он падал в бездну. Всё, что они пережили вместе, было стёрто. Для Джисона он стал просто незнакомцем. Внутри всё сжалось, когда слова Джисона, такие холодные и отстранённые, пробили его, как острые кинжалы. Он чувствовал, как реальность, в которой их связь была чем-то неразрывным, распадается на куски. Каждый миг, каждый разговор, каждая боль и радость, которые они делили, теперь казались бессмысленными. Всё исчезло для Джисона, как будто этого никогда и не было. И именно это сейчас уничтожало Сынмина изнутри. Теперь он точно один.       — Да... — хриплым голосом пробормотал Сынмин, пытаясь собрать осколки собственного разума. — Я просто... хотел узнать, всё ли у тебя в порядке.       Губы Джисона дрогнули, но его взгляд оставался пустым, словно он смотрел сквозь Сынмина, не видя в нём ничего знакомого, ничего значимого. Сынмин знал, что он не должен был ожидать другого ответа, но надеялся, что найдёт хотя бы проблеск того, кем они были когда-то. Но теперь всё, что оставалось, — это та же пустота, которая медленно пожирала и его самого.       — В порядке, — ответил Джисон после долгой паузы. Его голос был настолько равнодушным, что Сынмин едва мог сдержаться, чтобы не вздрогнуть от этого холода. — Что ещё тебе нужно?       Эти слова звучали как прощание, и Сынмин чувствовал, что ещё чуть-чуть — и он просто окончательно сломается прямо здесь. Но он знал, что Джисон уже не увидит этого. Он уже не видел ничего в нём.       Сынмин с трудом сглотнул, стараясь унять дрожь в голосе. Хотелось закричать, хотелось схватить его за плечи, заставить вспомнить, понять, почувствовать хоть что-то, что когда-то было между ними. Но он понимал, что это всё бесполезно.       — Ничего, — прошептал Сынмин, опуская голову. — Забудь.       Он отвернулся, чувствуя, как его сердце сжимается от острой, едкой боли. Слёзы подступили к глазам, но он заставил себя не плакать, не здесь. Джисон не должен видеть его слабость. Не должен видеть, как он разрушен. Никто не должен это видеть.       Шаги Сынмина эхом отдавались в его голове, пока он уходил, пытаясь сохранить хоть малую долю достоинства. Но внутри него всё рушилось, и с каждым шагом этот крах становился всё громче.       Он и сам не понял, когда успел добраться в комнату. Сынмин сидел на кровати, его спина прямая, словно он боялся сломаться от малейшего движения. Комната погружалась в непроглядную темноту, и в этой бездонной тишине он чувствовал себя окончательно потерянным. Всё вокруг казалось давящим, тяжёлым, как будто тьма сама по себе была весомой. Его глаза пекли от напряжения, от усилий сдерживать слёзы, которые он не позволял себе пролить. Ему казалось, что если он сейчас заплачет, то это будет знаком слабости — последним ударом в его уже сломленное сердце. Он не мог позволить себе плакать. Не имел права на слёзы. Он заслуживал лишь этой тишины, этой темноты, этого одиночества. И всё же, внутри него что-то рвалось наружу, что-то тёмное и неизбежное, как удушающий крик, который он сдерживал слишком долго.       — «Если бы всё просто исчезло...» — мысль скользнула в его сознании, как сквозняк в холодную пустую комнату. Он хотел, чтобы всё исчезло. Чтобы перестали существовать воспоминания, боль, лица людей, которых он предал, подводил, которых потерял. Но тьма была непреклонна. Она оставалась рядом, заполняя всё пространство, заполняя его разум.       — «Не плачь», — он повторял это про себя, словно мантру, убеждая себя, что если не покажет слабости, то, может, всё это как-то пройдёт, уйдёт. Но горечь внутри него росла, как яд, медленно заполняя каждую клетку его тела. И чем больше он пытался удержать это внутри, тем болезненнее становилось.       Вдруг его дыхание стало рваным, тяжёлым. Грудь сжалась от напряжения, будто кто-то сжал его сердце в ледяных руках. Глаза, не выдержав, начали наполняться слезами, и с каждой секундой Сынмин чувствовал, как его контроль исчезает, ускользает из его рук. Слёзы, которые он сдерживал, хлынули, горячие и быстрые, словно прорвались сквозь давно построенные стены.       — Нет... Нет... Сдержись... — отчаянно шептал он, пытаясь тереть глаза, заглушить этот поток. Но чем больше он тёр, тем сильнее становился поток слёз. Они стекали по щекам, смешивались с его взбившимся дыханием, обжигали кожу. С каждым моментом ненависть к себе росла. — «Почему ты такой слабый? Почему ты не можешь держать всё внутри, как раньше?!»       Руки дрожали, сжимаясь в кулаки, ногти впивались в ладони, но боль от этого была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Слёзы продолжали катиться по его щекам, несмотря на все его усилия остановить их. Его тело начало содрогаться от рыданий, каждый новый всхлип бил в его грудь, как молот, разрывая всё на части.       Он был один в этой комнате, в этой тьме. Один со своим разрушенным сердцем. И ни одна душа не знала, насколько ему было больно.       Мысленно он возвращался к тем, кого больше не было рядом. Минхо. В первый момент он просто хотел увидеть его лицо, но тут же отдёрнул себя. Был ли Минхо реальным? Или он был лишь плодом его воображения? Фантазией, за которую он цеплялся, чтобы хоть как-то не утонуть? Минхо исчез, растворился в воздухе, как мираж. А вместе с ним исчезла и последняя надежда.       Чонин. Его спокойное лицо теперь казалось призраком в голове Сынмина. Он выбрал покой, он ушёл, решив, что лучше уйти, чем терпеть это дальше. И, может быть, он был прав.       — «Может, стоило бы уйти туда тоже?» — пронзила его мысль. Это было бы легче. Без боли. Без этих бесконечных, мучительных воспоминаний. Без этой окровавленной реальности.       Хёнджин. Сынмин не мог сдержать рыдание при мысли о нём. Хёнджин не выдержал. Никто бы столько не выдержал. Всё, что случилось с ним, сломало его настолько, что он больше не мог оставаться здесь.       И Джисон... Единственный человек, с которым он чувствовал хоть какую-то связь здесь, теперь просто забыл его. Забыл... Как будто все те муки, что они делили, просто стёрлись из его памяти, как пыль со старой книги. И от этого было так больно, что дыхание Сынмина стало рваться в беспорядке, а сердце разрывалось на части.       Он боялся мыслей о Чанбине. Чанбин, который старался его понять, помочь, поддерживать... Которого он сам оттолкнул, не давая шанса.       — «Я сломал всё, что у меня было. Всё, что могло бы спасти меня.»       Сынмин судорожно выдохнул, когда перед его внутренним взором появилось лицо Чана. Когда-то Чан считал его своим младшим братом, душу в нём не чаял. И теперь... Теперь он отвернулся. Сынмин сделал так много ошибок, что Чан больше не мог даже смотреть на него.       Но самая глубокая рана, от которой он не мог избавиться, была связана с Феликсом. Феликс, которому он сделал больнее, чем мог себе представить раньше. Он помнил его лицо, когда не находил в себе ответа на его светлые чувства. Он помнил его руки, как они дрожали от зависимости, которую Сынмин сам в него внедрил. Он чуть не убил его.       — «И ты должен жить с этим каждый день. Ты должен помнить это всегда. Ты никогда не получишь прощения.»       Его тело безвольно опустилось, как кукла без нитей. Вся его вина, вся его боль нахлынули на него такой мощью, что он не мог дышать. Всё, что он сделал, все люди, которых он предал, оставили в нём глубокие, незаживающие раны. Он понимал, что прощения ему не найти. Никогда.       И даже спустя несколько минут, а может и часов, Сынмин лежал на твёрдой кровати, его тело казалось мёртвым, а разум метался в тёмной пустоте, как брошенный в море камень. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его заполнили слёзы. Вокруг царила полная темнота, и только громкое биение сердца напоминало о том, что он всё ещё жив. Он бил себя по груди, безумно надеясь, что это поможет заглушить чувства, которые переполняли его, словно океан, готовый его поглотить. Каждый удар был полон невыносимой боли, как будто он пытался пробудить своё сердце, запутанное в тоске и отчаянии.       Слёзы медленно стекали по щекам, оставляя за собой следы страдания. Он стиснул зубы, сдерживая всхлипы, но этот внутренний шторм оказался слишком сильным, и слёзы, как упрямые капли дождя, продолжали срываться с его глаз, не оставляя шанса на удержание. Сколько бы он ни тёр свои глаза, это лишь усиливало его муку — он никак не мог остановиться. Каждый всхлип отозвался в его груди, как стук молота по раскалённому металлу. В его сознании раздавались громкие крики: «Почему? Почему я?»       Словно в ответ на его молчаливые страдания, тишина комнаты внезапно нарушилась. Сынмин не заметил, как кто-то вошёл, не ощутил, что рядом есть кто-то, кто мог бы его спасти. Он был слишком погружён в свои чувства, и лишь почувствовал, как кровать чуть просела, когда кто-то сел рядом. В этот момент он наконец-то осознал, что не один — но, казалось, было уже слишком поздно, чтобы это имело значение.       Чьи-то руки схватили его за плечи и осторожно посадили. Он вскинул голову, его глаза встретились с темнотой, но в ней он почувствовал знакомый запах, тот самый, который когда-то дарил ему спокойствие. Его сердце забилось быстрее, когда руки, которые он знал наизусть, начали вытирать его щёки. Это было так знакомо, что он даже не осмелился надеяться. И в этот момент он увидел его — Минхо.       — Всё хорошо, Минни, — звучал его успокаивающий шёпот, и этот звук, как тёплый луч солнца в сером небе, пронзил его сердце, вновь оживив ту надежду, которую он почти потерял. Сынмин смотрел на Минхо заплаканными глазами, полными страха и сомнения.       — Ты... Ты настоящий? — выдавил он из себя, его голос дрожал от эмоций. Словно он пытался поймать нечто эфемерное, что могло вот-вот исчезнуть.       Минхо, с недоумением глядя на него, наклонился чуть ближе.       — Что ты имеешь в виду? — его голос звучал мягко, как прикосновение, но в нём слышалась тревога.       Сынмин отводит взгляд, в его душе боролись страх и желание.       — Не нужно... Я знаю, что у меня снова просто галлюцинации, — произнёс он, не в силах поверить, что это может быть настоящим.       — Сынмин...? — Минхо произнёс его имя, полное нежности и заботы.       — Мне так жаль, что и ты скоро исчезнешь, — тихо произнёс Сынмин, и его голос дрожал от горечи. Эта мысль пронзила его сердце, как острый нож, заставляя его содрогнуться от боли.       Минхо прижал его к себе, его объятия были тёплыми и защищающими, но Сынмин чувствовал, как в его груди вновь разгорается страх.       — Нет, я не исчезну. Я здесь, Минни, — его голос был полон решимости, но Сынмин не мог ответить. — Я... Я докажу тебе, что я настоящий. Только беги со мной, пожалуйста... — сказал Минхо, и в его глазах светилась та искра, которую Сынмин думал, что уже потерял.       — Я ещё не заслужил прощения, — произнёс он, и это ощущение вины зашумело внутри него, как огненный шторм. — Моё наказание ещё не закончилось.       Словно в ответ на его признание, слёзы вновь хлынули из глаз. Он не хотел показывать свою слабость, но не мог остановить этот поток, который разрывал его на части. Минхо смотрел на него, его сердце сжималось от боли, когда он видел, как Сынмин сражается с демонами внутри себя.       — Что с вами случилось? Почему Джисон говорит, что не знает меня? Почему ты думаешь, что я ненастоящий, Минни? — его голос был полон отчаяния, как будто он сам терял свою веру в реальность.       Сынмин почувствовал, как его слова, полные тоски, отразились в глазах Минхо.       — Я не знаю, что происходит, — пробормотал он, ощущая, как тьма снова окутывает его. — Всё просто... всё разрушилось.       Минхо вновь попытался его убедить, но его голос звучал уже слабо.       — Пожалуйста... Пошли со мной? — снова спросил он, и в его глазах сверкала надежда, но Сынмин лишь покачал головой.       — Я не могу, — произнёс он, его голос едва слышен. — Я не могу просто так уйти, когда все вокруг страдают из-за меня.       В этот момент Минхо начал плакать, его слёзы, как дождь, падали на плечи Сынмина, и он чувствовал, как в нём разгорается новая волна страха — что если он потеряет Минхо? Что если эта встреча — последняя иллюзия, и он снова останется один, погружённый в бездну отчаяния?       — Минни... пожалуйста, — произнёс Минхо, его голос дрожал от боли. — Мы можем всё исправить. Пожалуйста... Я смогу забрать тебя отсюда прямо сейчас.       Но Сынмин лишь снова покачал головой, его сердце трещало от тяжести сожаления, как стекло, готовое разбиться на мелкие осколки. Он чувствовал, что в этом мире уже нет места для него, и это ощущение погружало его в тёмные глубины безысходности.       Минхо прижал Сынмина к себе, его объятия были полны тепла и безусловной любви, но также и страха — страха потерять его. Он повторял «пожалуйста», словно это слово могло изменить всё, что между ними, словно оно могло стереть все преграды, отделяющие их друг от друга.       — Пожалуйста, Минни, — его голос звучал как тихая молитва, полная надежды. Он сжимал Сынмина так сильно, как будто боялся, что тот исчезнет в воздухе. — Пожалуйста, просто пойдём со мной. Мы ведь сможем всё исправить. Ты не один — я с тобой!       Сынмин продолжал всхлипывать, его слёзы смешивались со слезами Минхо, как капли дождя, уносящие с собой горечь и сожаление. Минхо нежно приподнял лицо Сынмина, и их глаза встретились, в них отражались страх и любовь, но Сынмин лишь покачал головой, не в силах произнести ни слова.       — Я не могу, — прошептал он, его голос едва слышен, но в этом тихом отказе заключалась вся его боль.       Минхо, не отступая, снова прижался к нему, целуя его лицо, стараясь оставить на нём след своей любви, как будто его прикосновения могли стать защитой от внутренней тьмы. Он вновь произнёс «пожалуйста», его губы касались щёк, лба, вновь и вновь искали тепло, которое, казалось, ускользало от них.       — Пожалуйста, не отказывайся от меня, — умолял он, его голос дрожал от эмоций. Он чувствовал, как сердце разрывается на части, когда видел, как слезинки катятся по щекам Сынмина, и это видение наполняло его тоской.       Сынмин не мог ответить. Он чувствовал, что эти мгновения вечности ускользают, как песок сквозь пальцы. Минхо смотрел ему в глаза, в которых отражалось его собственное отчаяние, и в этот момент, когда их взгляды встретились, всё вокруг словно замерло. Минхо нежно коснулся губами его губ, это был их последний поцелуй, который содержал в себе все слова, которые они не успели сказать друг другу. В этом поцелуе было столько любви и боли, что он мог бы разорвать любое сердце. Но Сынмин всё ещё не мог поверить, что это действительно происходит.       Минхо, наконец осознавая, что у них нет будущего, отстранился и посмотрел в глаза Сынмина с грустью, которая пронзала его душу. Это был момент, когда он понял, что все его усилия могут оказаться напрасными. Но даже в этой бездне скорби он продолжал держать Сынмина крепко, словно это объятие могло спасти их обоих.       — Я буду тебя ждать, — прошептал Минхо, его голос дрожал от слёз. — Я всегда буду ждать, даже если ты решишь не возвращаться. Пожалуйста, только не забывай меня.       Сынмин закрыл глаза, его сердце сжималось от боли, но он не мог позволить себе уйти с ним. Он всё ещё был связан своими демонами, и его чувства вырывались наружу, словно они были замурованы в глухой клетке, но теперь он понимал: всё было потеряно. Его глаза были плотно закрыты, словно он пытался запереть весь мир за этими веками. Он ощущал, как Минхо отстраняется, как тепло его тела уходит, и этот холод наполнил его изнутри. Звуки шагов становились всё более удалёнными, а с ними угасали и последние искры надежды. В сердце Сынмина раздавался глухой стук, его мысли сливались в неразборчивую бурю. Он не мог позволить себе открыться, не мог позволить себе верить в то, что Минхо был настоящим. Слёзы катились по его щекам, каждая капля была полна горечи и утраты.       — И ты исчез, — тихо шептал он, не в силах сдержать боль. — И ты ненастоящий...       Эти слова срывались с его губ, отозвавшись эхом в тишине комнаты. Он закрыл уши руками, пытаясь заглушить всё, что напоминало о Минхо. Он не хотел слышать, как реальность опять станет невыносимой. Он не хотел чувствовать, что снова остался один, что снова его душа оказалась в темноте. Он думал о том, как сильно хотел верить в это мгновение — в Минхо, в его любовь, в возможность быть счастливыми вместе. Но как только это счастье казалось реальным, оно вновь ускользало, оставляя после себя лишь пустоту. Сынмин всхлипывал, как если бы именно слёзы могли исцелить его, как будто они могли вымыть все воспоминания о боли и утрате.       — Пожалуйста, не уходи... — шептал он в тишину, словно обращаясь к пустоте, которая осталась после Минхо.       Он сидел там, с закрытыми глазами и руками на ушах, и в его душе нарастало отчаяние. Он знал, что это только начало, что в нём горело чувство вины, как никогда прежде. Он чувствовал, как его внутренние демоны снова вырываются на свободу, как сгустки чёрной тьмы окутывают его.       — Ты ненастоящий... — повторял он снова и снова, как заклинание, надеясь, что эти слова хотя бы немного уменьшат боль.       Слёзы катились по его щекам, и он не знал, когда всё это закончится. Ему казалось, что он будет плакать вечно, теряя каждую надежду, каждый кусочек себя, который когда-то верил в любовь. В этом молчании он остался один, погружённый в тьму, в которой каждое воспоминание о Минхо становилось лишь очередным напоминанием о том, что его жизнь — это бесконечный круг страданий, где нет выхода.       Сынмин открыл глаза, когда в комнате уже было светло, и яркие лучи солнца пронзали пространство, разгоняя остатки ночной тьмы. Он лежал на жёсткой кровати, совершенно опустошённый, и в его голове всё ещё крутились обрывки того, что произошло. Ему казалось, что ему приснился очень реалистичный сон, и он чувствовал себя до безумия измотанным. Каждое движение, каждая мысль были обременены тяжёлым грузом переживаний. Он бездумно продолжал лежать, уставившись в потолок, и его взор скользил по трещинам, которые, казалось, отражали его внутреннее состояние. Эти трещины были как его собственные раны — незаживающие, видимые, но не поддающиеся исцелению. Он пытался убедить себя, что всё это было лишь плодом его воображения, что ни Минхо, ни их разговор не имели никакого значения. Но чувство потери и опустошения не покидало его.       Внезапно он услышал звук открывающейся двери. Сынмин безразлично перевёл туда свой взгляд и заметил знакомую сотрудницу центра. Она молча вошла, её лицо оставалось без эмоций, как будто она была частью этой бесчувственной системы, с которой ему пришлось иметь дело. Она подошла к нему и без лишних слов ввела препарат в вену через рану от других шприцов, оставивших болезненные отметки на его теле.       — Следуй за мной, — произнесла она, её голос был холодным и безучастным.       Сынмин не хотел сопротивляться, не желая грубого обращения к своему телу от других сотрудников. Он знал, что это было лучшее, что он мог сделать, просто подчиниться и двигаться вперёд, не думая о том, что будет дальше. Он встал с кровати, чувствуя, как его ноги слегка подкашиваются, и пошёл за ней, будто в трансе. Каждый шаг казался тяжёлым, как будто он шёл по глубокой воде, и в голове всё ещё звучал голос Минхо, умоляющий его пойти с ним. Сынмин старался не думать об этом, не вспоминать, но образы накатывали снова и снова, как море, стремящиеся поглотить его.       Он покорно шагал за женщиной, но вскоре, как будто застыв в воздухе, он вдруг осознал, что оказался в кабинете директора. Тёмные стены сдерживали холодный свет, а воздух был пропитан тяжёлым напряжением. Вокруг него стояли высокие книги и фотографии, на которых запечатлены счастливые моменты из чужой жизни, как будто бы напоминание о том, что существует другой мир — мир, где у людей есть право на счастье. Но его внимание было приковано к фигуре, сидящей за столом. Директор смотрел на него своим дьявольским взглядом, он излучал хладнокровие и уверенность. Его глаза блестели, словно у хищника, изучающего свою жертву, а на губах играла зловещая улыбка, будто он хотел сожрать Сынмина целиком.       — Ах, Сынмин-и, — произнёс директор, его голос был низким и мелодичным, полным иронии. — Как приятно видеть тебя вновь. Ты, похоже, так долго был вне моего поля зрения.       Сынмин не мог отвести взгляд от этого устрашающего взгляда, который заставлял его чувствовать себя уязвимым и бессильным. Его сердце колотилось, как будто оно пыталось вырваться из груди, а внутри всё закипало от гнева и отчаяния. Он вспомнил всю боль, все унижения, которые ему пришлось здесь пережить, и это чувство поднимало в нём бурю.       — Я... — начал он, но слова застряли в горле, как камни. Он не мог говорить, он не мог даже дышать, когда дьявольская улыбка директора становилась всё шире, а в его глазах сверкали злые искры.       — Ты знаешь, почему ты здесь, не так ли? — продолжал директор, его голос напоминал шёпот, который заставлял волосы на затылке встать дыбом. — Ты — наша маленькая загадка. Но я уверен, что вскоре мы её решим.       Сынмин почувствовал, как в нём пробуждается какой-то животный инстинкт. Вокруг него внезапно всё потемнело, и он понял, что всё, что он так долго старался забыть, снова возвращается. Он схватился за голову, как будто пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, от этого взгляда, от этого человека, который был источником его страха. Директор лишь рассмеялся, этот звук был полон презрения и уверенности, как будто он знал, что у него есть все карты в руках. В этот момент Сынмин почувствовал, как его страх охватывает его с головой, и он осознал, что здесь он вновь потерял контроль над своей жизнью.       Резким движением директор схватил его за плечо, а другой рукой зажал ему рот. Сынмин инстинктивно начал сопротивляться, хоть и знал, что всё бесполезно. Директор рвал на нём одежду. Он был слишком силён. Его руки причиняли боль везде. Наркотик ещё не успел связаться с рецепторами, директор был слишком нетерпелив. Слёзы отчаяния быстро стекали по щекам, но он не остановился. Мужчина резким движением повалил Сынмина на пол, прижимая своим весом.       — Это твоё наказание за предательство, — произнёс он, его голос дрожал от ненависти.       Сынмин хотел сказать, что никого не предавал, но резкая боль лишила его дара речи. Ощущение было такое, будто разрывают на части, будто что-то внутри ломается, падает и разбивая вдребезги. Снова и снова...       — Вот только кого ты предал? — его горячее дыхание обжигало лицо, Сынмин плакал, хныкал и умолял, но бесполезно. — Меня или Джисона?       Рука директора только сильнее сжала его рот, и он заворчал на слабые попытки сопротивления, снова и снова входя в него. В этот раз всё длилось бесконечно долго, дольше, чем в предыдущие разы и Сынмин мечтал, чтобы его снова придушили до бессознательного состояния, лишь бы это прекратилось. Он плакал сильнее, потому что было так больно.       Боль пронзала всё его тело, но больше всего болело глубоко в груди.       Директор продолжал вжимать его в пол, как будто хотел раздавить, сломать до конца. Сынмин перестал вырываться, чувствуя, что это приносит больше боли, и вздохнул через заложенный нос. Он тяжело дышал, пытаясь найти хоть каплю воздуха.       Внутрь, наружу.       Внутрь, наружу.       Снова и снова.       Внутрь, наружу.       Внутрь, наружу.       Мужчина содрогнулся и рухнул на Сынмина, окончательно придавив его своим телом. Его рука соскользнула с губ Сынмина.       Он не кричал. Был спокоен, неподвижен, чувствуя чужое семя внутри себя.       Грязно! Грязно! Грязно!       — Ты теперь такой грязный, Сынмин. Такой ничтожный и жалкий...       Директор резко вышел из него, и Сынмин вскрикнул от резкой боли, пронзившей его тело. Мужчина схватил его за челюсть, сжимая её с такой силой, что казалось, она вот-вот сломается. Его взгляд был полон ярости и презрения.       — Будь тихим. Нет ничего сексуального в криках после завершения нашей игры.       Сынмин замер, из его глаз текли последние слёзы. Внутри него всё разорвалось, ничего не осталось. Тишина, которая наступила, была оглушающей. Он больше не сопротивлялся, не плакал, не умолял. Он просто лежал, уже один, разбитый и уничтоженный, зная, что больше никогда не будет прежним.       Безо всякой причины, он начал истерически хихикать. Звуки смеха, пронзительные и дикие, наполняли комнату, будто эхо его разбитого разума. Наркотик наконец начал действовать, и реальность начала искажаться. В его глазах снова появились слёзы, но теперь они текли в перемешку со странным, невнятным смехом. Ему казалось, что в груди образуется огромная дыра, всепоглощающая пустота. Он хотел кричать, уничтожить всю мебель, разбить окна, сжечь всё дотла, но его тело было парализовано, словно окаменело от ужаса и боли. Директор повернулся, услышав этот безумный смех. Он шагнул ближе, его тень накрыла Сынмина, как тёмное облако. Тело не слушалось, будто отказываясь подчиняться его воле. Он продолжал хихикать, но теперь этот смех был смесью истерики и отчаяния.       — Ты сходишь с ума? — мужчина с ухмылкой прищурился, наблюдая за ним.       Сынмин не отвечал, только хихикал, слёзы катились по его щекам, смешиваясь с судорожным смехом. В голове гудело, будто тысячи голосов кричали одновременно, а он не мог заставить их замолчать. Боль в груди разрасталась, становилась невыносимой, но его тело оставалось неподвижным, словно закованное в лёд. Директор снова склонился над ним, его руки снова обжигали тело прикосновениями, но Сынмин уже не чувствовал этого так остро. Он был поглощён своим внутренним хаосом, в котором смех и слёзы сливались воедино. Он чувствовал, как его ноги снова раздвигают, но это казалось чем-то далёким, происходящим в другой реальности. Сынмин закрыл глаза, пытаясь спрятаться от этой жуткой реальности, но звуки и ощущения преследовали его. Он хотел, чтобы всё это прекратилось, чтобы исчезли и боль, и смех, и эта всепоглощающая пустота в груди. Но ничего не менялось, и он продолжал смеяться, его тело оставалось парализованным, а душа разрывалась на части.       В один момент истерический хохот перерос в пронзительный крик. Это был крик, который резал воздух, заполняя комнату невыносимой болью и страхом. Он чувствовал, как его трогают там, где трогать нельзя, и этот контакт был подобен раскалённому железу, оставляющему ожоги на его душе.       — Нет! — кричал Сынмин, его голос разрывался на части.       Но директор только ухмылялся, наслаждаясь его страданиями. Он больше не мог контролировать себя, его тело содрогалось от боли, смешанной с безграничным ужасом.       — Пожалуйста, остановитесь! — умолял он, но ответа не было.       Его крик заполнял всё вокруг, отзываясь эхом в его голове. Он чувствовал, как его трогают, как насмехаются над его бессилием, и это сводило его с ума. Каждый новый контакт был пыткой, разрывающей его на части.       — Пожалуйста! — вопил Сынмин, его голос хрипел от крика, но директор не обращал внимания на его мольбы.       — Вот так Минхо касался тебя в твоих выдуманных воспоминаниях?       Сынмин замер, его крик застыл в горле, превратившись в ком, который не позволял ему сделать ни единого вдоха. Его глаза расширились от ужаса, он попытался что-то сказать, но не смог. Воспоминания о Минхо, которые были для него спасением, медленно становились ещё одной пыткой.       — Ну что, он так же тебя трогал? — повторил директор, его голос был полон злорадства.       Сынмин не мог ответить, его тело окаменело, а ком в горле душил его. Он чувствовал, как всё внутри него разрывается, как пустота в груди становится невыносимой. Каждое слово директора было как удар, лишавший его последних сил.       — Ты думал, что твои фальшивые воспоминания спасут тебя? — насмешливо продолжал директор, его прикосновения становились грубее. — Но реальность гораздо хуже, не так ли?       Сынмин молчал, не в силах даже дышать. Его тело содрогалось от боли и страха, но он больше не мог кричать в надежде на спасение. В его глазах снова появились слёзы, но они не могли смыть того ужаса, который он испытывал.       — Ответь мне, Сынмин, — директор наклонился ещё ближе, его лицо было рядом, и горячее дыхание обжигало кожу Сынмина. — Минхо трогал тебя так же?       Сынмин только задрожал, чувствуя, как ком в горле становился ещё больше, не позволяя ему дышать. Он был раздавлен, уничтожен, лишён даже возможности защититься словами.       Внутри него всё разрывалось. Его тихая гавань теперь горела, лишая его навсегда одиноким и грязным.       Директор наблюдал за Сынмином, его губы искривились в жестокой усмешке. Он наклонился ближе, его рука крепко сжала челюсть Сынмина, заставляя его посмотреть ему в глаза.       — Ты такой жалкий, — прошипел он, впиваясь пальцами в его кожу. — Но я задам тебе ещё один вопрос.       Мужчина резко наклонился и, прежде чем Сынмин успел осознать происходящее, поцеловал его прямо в губы. Это был грубый, насильственный поцелуй, наполненный презрением и властью. Сынмин почувствовал, как холод и отвращение пробежали по его телу, но он не мог сопротивляться.       Когда директор отстранился, его глаза сверкнули злобой и насмешкой.       — Минхо целовал тебя так же? — спросил он, ещё крепче сжимая челюсть Сынмина, заставляя его смотреть прямо в глаза.       Сынмин захлебнулся, ком в горле не позволял ему ни вдохнуть, ни ответить. Слёзы текли по его щекам, он чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Ему хотелось кричать, бежать, спрятаться, но он был полностью парализован страхом и болью.       Внезапно Сынмин ощутил, как его тело начало терять связь с реальностью. Это было похоже на погружение в туманную, вязкую субстанцию, откуда не было выхода. Он не знал, что с ним происходило — то ли это была физическая слабость, то ли его разум снова поддавался влиянию, но в один момент всё вокруг будто потускнело. Тело стало словно ватным, и его взгляд затуманился, как если бы мир вокруг расплылся в непроницаемую пелену.       Казалось, что облако эйфории, противное и обволакивающее, захватило его разум, окутывая его лёгкостью, которая лишала его всякой воли. Эмоции, боль, страх — всё это медленно уходило, оставляя за собой пустоту, которую нельзя было заполнить ничем, кроме отупляющей безразличности. Голова закружилась, и он едва различал контуры кабинета, стены, лицо директора, которое теперь сливалось с фоном. Он почувствовал, как всё его существо погружается во что-то вязкое и тёмное, как если бы его тело больше не подчинялось ему, и он оказался заключённым внутри собственного сознания.       Директор всё ещё наблюдал за ним, но Сынмин больше не видел его ясно. Его веки стали невыносимо тяжёлыми, и в следующее мгновение он окончательно потерял сознание, позволив телу отдохнуть там, где всё оставшееся ощущение жизни угасло вместе с остатками его воли.

***

      Всё началось тихо. В тот день Джисон шёл по коридору, как обычно, пытаясь не думать о том, что творилось у него в голове. Толпа вокруг казалась некой абстракцией — люди двигались, разговаривали, но их лица и голоса сливались в одно безликое пятно. Он был словно в густом тумане, где всё происходящее вокруг теряло значение. Сначала это было ощущение лёгкой отчужденности, как будто он смотрел на мир через мутное стекло. Но что-то было не так. Внутри начало копиться напряжение, будто что-то тёмное, глубокое, медленно поднималось из его сознания, тянулось к поверхности.       Взгляд Джисона невольно скользил по лицам проходящих мимо людей, но он больше не видел в них просто знакомых или случайных «пациентов». В них было что-то другое, что-то неприятное, что вызывало раздражение. Их движения казались ему замедленными, гротескными, словно они насмехались над ним, не произнося ни слова.       Он почувствовал, как его дыхание начало учащаться. Сердце забилось быстрее, а голова стала как будто тяжёлой, мысли — липкими и тягучими. Джисон остановился у лестничной клетки, крепко сжав перила, стараясь успокоиться. Но внутри уже было что-то, что не поддавалось контролю. Чужие лица, чужие голоса — все они начали наполняться новым значением. В них виделись не просто люди. Они все были его потенциальными жертвами.       Нахлынувшее чувство сначала было лишь тенью, лёгким шёпотом в сознании, как будто далёкий сигнал тревоги. Но чем дольше он стоял на месте, пытаясь не смотреть на окружающих, тем быстрее тьма внутри него набирала силу. Внутри что-то сломалось, и мысль о том, что он мог причинить вред, начала расползаться в его сознании, как чернила по воде. В эту секунду Джисон понял — это больше не поддаётся его воле. Сначала он пытался бороться с этим. Но чем больше он сопротивлялся, тем сильнее становилось давление внутри. Всё это нарастало, как волна, стремящаяся сорваться с края. И вот, в один момент — резко и без предупреждения — эта волна обрушилась на него. Его дыхание стало прерывистым, словно внутри него что-то сломалось и не могло вернуться на место. Он чувствовал, как что-то тёмное поднималось из глубин его разума, медленно и настойчиво заполняя всё его существо. Люди вокруг перестали быть просто людьми. Они превратились в силуэты, в пустые оболочки, в... жертв. Каждый шаг отдавался в его голове, ритм сбивался с его биением сердца. Лестничные пролеты казались бесконечными, как спираль, которая вот-вот затянет его в бездну.       Он попытался остановиться, совладать с этим ощущением. Пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, но это был слабый способ заглушить рвущееся наружу желание. Его собственное тело казалось чужим, как будто он больше не мог им управлять.       В этот момент он услышал лёгкие шаги позади себя.       — Джисон? — голос Черён прозвучал мягко, но его восприятие уже исказилось. — Как ты? — её слова, предназначенные для ободрения или заботы, превратились в раздражающее жужжание, как будто комар настойчиво кружил у уха, отказываясь отступить.       Она сделала шаг ближе, словно не чувствуя исходящей от него угрозы.       — Всё нормально? — её слова смешались в однообразный гул, лишённый смысла. Это вызвало резонанс в его голове, словно кто-то поднимал рычаг усиления раздражения на максимум.       Джисон моргнул, и мир вокруг будто сжался в одну точку — только Черён, её голос, её шаги, её дыхание, её взгляд. Внутри него всё перевернулось. Без предупреждения вспыхнула агрессия — яркая, резкая, обжигающая. Он не осознавал своих действий, не думал о последствиях, не чувствовал себя виноватым. Всё происходило слишком быстро. В одно мгновение он поднял руку и резко толкнул её.       Её глаза расширились от ужаса, но она не успела ни вскрикнуть, ни ухватиться за перила. Тело Черён полетело вниз, её хрупкая фигура закрутилась в воздухе, как сломанная кукла. И всё, что Джисон почувствовал в этот момент, было странное облегчение. Как будто груз, давивший на его грудь, вдруг исчез. Он медленно подошёл к ступенькам и посмотрел вниз. Черён лежала на бетонном полу, её тело нелепо скрючилось, а под головой медленно расползалась лужа крови. Тёмная, густая, она покрывала пол, впитываясь в трещины и щели. Джисон посмотрел на это с каким-то странным чувством удовлетворения. Небольшая, едва заметная улыбка растянулась на его лице. Теперь всё было иначе. Теперь он чувствовал свою силу.       Джисон продолжал стоять на месте, ощущая, как волны удовольствия захлёстывают его, тёплое чувство власти медленно растекается по его телу. Его взгляд всё ещё был прикован к Черён, лежащей на полу, к этому неподвижному телу, к медленно растущей лужице крови, которая казалась такой спокойной и безмятежной. Внутри него что-то затихло, но с каждым вздохом это чувство было... приятным. Ему казалось, что весь мир остановился в этот момент — только он и его сила.       Но вдруг эта дымка стала рассеиваться. Его грудь начала сжиматься, как будто невидимые руки начали давить на его лёгкие. Удовольствие стало исчезать, как утренний туман, рассеиваясь под светом нового дня. Его взгляд затуманился, и он моргнул несколько раз, пытаясь вернуться в реальность, но реальность встретила его леденящим страхом. Его дыхание сбилось, и мир вокруг резко изменился. Последнее, что он помнил — это как он сидел в столовой, бездумно глотая тёплый, почти остывший чай. Вкус был неприятным, горьким, но он пил его просто для того, чтобы чем-то занять рот. Он смотрел на трещины в стене, избегая взглядов других людей, потому что они всегда вызывали в нём тревогу, раздражение. Он всегда старался не смотреть на них, не видеть их лиц. И вот сейчас... сейчас он смотрит на тело Черён.       Джисон не мог понять, что произошло. Его сердце заколотилось, а в голове зазвучали вопросы, один громче другого.       — «Это я..? Я снова отключился?» — мысль молнией пронзила его сознание, и холодный пот пробежал по спине.       Это чувство — он знал его слишком хорошо. Это уже случалось. Эти провалы, когда всё вдруг становилось пустым и отдалённым, а потом — трупы, сломанные тела, кровь.       — «Я снова... убил».       Его взгляд не мог оторваться от Черён. Её неподвижное тело словно тянуло его вниз, в бездну вины и ужаса. Он снова совершил то, чего больше всего боялся. Он отнял жизнь. И на этот раз — жизнь невинной девушки, которая просто подошла к нему с заботой.       — «Как... как это случилось?» — Джисон судорожно искал в памяти триггер, причину, но всё было в тумане. Её голос, тихий и спокойный, её мягкий шаг — что из этого вызвало в нём такую агрессию? Что заставило его снова потерять контроль?       Страх охватил его полностью. Он больше не мог оставаться на месте. Джисон резко развернулся и побежал, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Сердце колотилось в груди, казалось, вот-вот выскочит. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь за собой и прислонился к ней, тяжело дыша, ощущая, как его колени подгибаются. Он медленно опустился на пол, чувствуя, как в голове нарастает паника.       — «Я больше не могу контролировать себя... — его мысли метались, не находя выхода. Он боялся себя, своих собственных рук, того, что способен на такие вещи, даже не осознавая этого. — Что, если это случится снова?» — тело начало дрожать, словно он находился в каком-то кошмаре, из которого не мог проснуться.       Он не знал, что делать дальше. Страх, стыд, вина — всё смешалось в одно. Но вдруг... в его голове что-то щёлкнуло. Идея вспыхнула, как искра. Она была пугающе ясной. Давно нужно было это сделать.

***

      Сынмин откинулся на стуле, глядя в сторону, задумчиво крутя стакан в руке. Голос его был мягким, словно воспоминания накрывали его тёплой волной, погружая в прошлое.       — Знаешь, я в детстве увлекался бейсболом. Моя команда... — он сделал паузу, как будто те времена были чем-то из другой жизни, далёкой и недостижимой. — Я был питчером. Чувствовал себя королём поля. Каждый бросок, каждый удар — это было что-то... настоящее.       Джисон сидел напротив, молча ковыряя ложкой в своей тарелке. Он не слышал ни слова, полностью погружённый в свои мысли. В голове крутились обрывки воспоминаний и эмоций, которые он никак не мог собрать в одно целое. Трещины на стене напротив вдруг стали интереснее, чем история Сынмина, словно в этих линиях был зашифрован ответ на вопрос, что же послужило триггером для его недавней отключки, и кого он видел тогда вместо Черён.       Внезапно тишина была нарушена резким вопросом:       — Как ты после смерти Черён?       Сынмин посмотрел на него прямо, его взгляд был тяжёлым, а слова — словно выстрел в упор. Джисон замер. Рука с ложкой замерла в воздухе. Его глаза медленно поднялись на Сынмина, и в этот момент всё вокруг как будто остановилось. В голове моментально вспыхнула одна мысль: «Как много он знает?«       Сынмин, не дождавшись ответа, продолжил, его голос стал тише, почти интимным:       — Вы были с ней близки до потери твоей памяти... и до этого центра.       Джисон почувствовал странное покалывание в кончиках пальцев. Это было как электрический заряд, пробегающий по его телу. Мысли в голове смешались в хаос. Не успев осознать, что говорит, он вдруг резко, как удар, бросил:       — Это тебя насиловали прошлой ночью? В следующий раз кричи потише, мешаешь спать.       В тот же миг стакан выскользнул из руки Сынмина и со звоном разбился об пол. В его глазах вспыхнула дикая, неуправляемая агрессия, которая захватила его целиком, как пожар. Словно одно неосторожное слово подожгло фитиль, и вот уже никто из них не контролировал ситуацию. В следующую секунду всё превратилось в хаос. Они бросились друг на друга, как хищники. Кулаки встретились с телами с болезненной силой, удары сыпались один за другим. Это была не просто драка. Оба били так, как будто пытались убить, будто вся ненависть, которую они копили внутри, вдруг вырвалась наружу. В каждом движении было что-то первобытное, животное. Сынмин, задыхаясь, прижал один из осколков разбитого стакана к шее Джисона. Острие чуть касалось кожи, готовое разрезать её. Джисон в ответ сжал его горло одной рукой, надавливая всё сильнее. Они замерли, оба на грани, оба ощущая хрупкость момента. Тело каждого кричало об опасности, но ум — молчал. Оба были готовы нажать на спусковой крючок.       И вдруг Сынмин отступил, взгляд его был затуманен, но в нём проскользнула мысль — вокруг никого не было. Он был уверен, что видел нескольких сотрудников центра и «пациентов» неподалёку до их стычки. Но теперь помещение было пусто, будто их изолировали. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Потом неожиданно раздался тихий смешок. Сперва Джисон, потом Сынмин, и через мгновение они оба рассмеялись, как будто это была самая абсурдная шутка на свете. Сынмин, всё ещё тяжело дыша, протянул руку Джисону и помог ему встать. Их руки сжались в странном, напряжённом рукопожатии, но они не размыкали пальцы, стоя друг напротив друга.       — Я ненавижу тебя, — с улыбкой сказал Джисон.       — А я тебя, — ответил Сынмин, его голос был полон горечи, но на лице играла улыбка.       Они стояли, держа друг друга за руки, всё ещё с улыбками на лицах, как два человека, оказавшиеся по разные стороны бездны, но по какой-то причине не способные оторваться друг от друга.       Когда они вышли из столовой, всё ещё держась за руки, небрежно оглянулись по сторонам. В коридоре стояла гнетущая тишина, как будто в воздухе повисло что-то невидимое и зловещее. Улыбки на их лицах начали увядать. Джисон первым почувствовал странное напряжение, которое разливалось в атмосфере. Он едва успел моргнуть, как на него внезапно направили электрошокер.       — Не двигайся! — резко выкрикнул один из сотрудников центра, держа шокер наготове.       Джисон застыл, его взгляд замер на устройстве. Всё внутри него мгновенно сжалось, инстинкты взыграли, но он знал, что сопротивление в этом случае будет бесполезным. Пальцы Сынмина вдруг холодно разомкнулись, когда сразу несколько человек подбежали к нему, обездвиживая в считанные секунды. Джисон стиснул зубы, наблюдая за происходящим, но оставался неподвижен. Сынмин почувствовал, как чужие руки скользят по его телу, сковывая движения. Они были холодными, бесчувственными. Он напрягся, мышцы инстинктивно дёрнулись, но их хватка была сильной, стальной. Он не успел даже осознать, что происходит, как его уже отрывали от Джисона и вели куда-то прочь, получая огромную фора засчёт реакции его тела на такие прикосновения.       — Что... что вы делаете? — выдохнул Сынмин, его голос звучал хрипло и прерывисто.       Ответа не последовало. Эти люди были безмолвны, словно механизмы, выполняющие команду. Он чувствовал, как его тащат через коридоры, и с каждым шагом в нём росло тревожное предчувствие. Их маршрут был необычным, не тем, что он привык видеть. Вокруг становилось всё тише, всё темнее, и каждый этаж, который они проходили, казался ему всё более чужим. Его дыхание участилось, когда они оказались на несколько этажей ниже, где воздух стал странно холодным, несмотря на июльскую жару. Тёмные, узкие коридоры с облупившимися стенами тянулись, словно лабиринт. Сердце Сынмина билось чаще, напряжение нарастало с каждой секундой, когда его привели к двери, которую он никогда не видел раньше. Её тяжёлая металлическая поверхность выглядела, как вход в чёрную пропасть.       — Стойте... что... — он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, когда его внезапно втолкнули внутрь.       Дверь громко захлопнулась за ним, и мир погрузился в абсолютную тьму. Холод резко ударил в лицо, пронзил кожу, словно осколки льда. В комнате не было ни одного окна, и казалось, что от света здесь давно отказались. Тишина давила со всех сторон, как будто это пространство само по себе было мёртвым, лишённым жизни. Сынмин остановился посреди комнаты, его дыхание превращалось в облака пара. Он не понимал, как здесь могло быть так холодно в такую жару. Он попробовал двинуться, но темнота была настолько густой, что он не мог различить, где заканчивается комната. Стены будто бы сжимались вокруг, а холод проникал в кости, не оставляя шансов на тепло. Наверное, это были те самые «одиночные» комнаты.       — «Что потом..?» — мелькнула мысль, когда он почувствовал, как его руки дрожат.       Потом...       Время потеряло всякий смысл в этой комнате, холодной и мёртвой, как его собственные мысли. Сынмин лежал на полу, свернувшись в позу эмбриона, тщетно пытаясь согреться. Прошли ли дни или уже недели, он не знал. Он слышал только своё прерывистое дыхание и стук сердца, который казался слишком громким в абсолютной тишине. Мир вокруг него будто слился в одно сплошное пятно. Стены этой темницы давили на его разум, изолируя его от реальности. Тьма обволакивала его, как удушающий плащ, и он больше не знал, бодрствует он или спит. Всё смешалось: время, пространство, его мысли, воспоминания, кошмары. И каждый раз, когда он пытался отличить одно от другого, ему казалось, что он теряет частичку себя.       Минхо часто приходил к нему. Вначале это было утешительно, как если бы он действительно был рядом. Тот Минхо... который самый первый. Сынмин мог почти ощущать его присутствие, слышать его голос, мягкий, заботливый. Но с каждым разом этот образ искажался. Сначала Минхо улыбался ему, а потом его лицо начинало искажаться в мучительной гримасе боли. «Ты должен был пойти со мной» — шептал Минхо, и его голос становился холодным, почти обвиняющим. Сынмин простирал руку, пытаясь коснуться его, но его пальцы проходили сквозь призрачную фигуру, как сквозь дым.       Порой в углу комнаты появлялись другие тени, неузнаваемые и пугающие. Они были здесь, но не приближались, просто стояли в темноте, их силуэты излучали угрозу. Сынмин пытался не смотреть на них, отворачивался, но чувствовал их взгляды, пронизывающие его насквозь. Они ждали. Ждали его ошибки, его слабости.       Он раз за разом возвращался в тот день, когда Минхо исчез, как будто это происходило снова и снова. Он видел, как Минхо уходит вдаль, его фигура растворяется в тумане, а Сынмин кричит ему вслед, но тот не оглядывается. Он снова видел вскрытые вены Чонина, тот всегда обвинял Сынмина в бездействии и игнорировании. Сынмин снова переживал тот момент, когда сердце Хёнджина остановилось. Весь мир вокруг застыл, а боль переполняла и его грудь, как будто воздух не доходил до лёгких. Он пытался дышать, но мог только ощущать, как время вытягивает из него последние крупицы надежды. Он возвращался и в тот день, когда Джисон забыл его. Когда их взгляды встретились, и Джисон смотрел на него, как на незнакомца. Между ними больше не было той тонкой нити, что связывала их в прошлом. И теперь каждый раз, когда он пытался найти ответ в глазах Джисона, — того, кто представлялся Джисоном, — он встречал лишь пустоту.       Сынмин сидел в углу комнаты, его взгляд становился всё более пустым. Он почти всё время бормотал что-то бессвязное, повторяя одно и то же. Он говорил с собой, смеялся, плакал, но его собственный голос казался далёким, будто чужим. Он больше не сопротивлялся, не кричал, когда его брали силой, его тело казалось чужим, бесполезным. Он просто лежал, в полном отрешении, будто это происходило не с ним.       Однажды, когда всё было особенно болезненно, он смог почувствовать свою кровь на бёдрах. Боль была нестерпимой, пронизывающей до самой сути. Но в тот момент он уже не мог отличить её от боли внутри себя, той, что разъедала его разум. Он лежал на холодном полу, сжимаясь от каждого удара боли, и вдруг его губы начали шептать одно имя, которое он больше не мог удержать внутри.       — Минхо... — тихо прошептал он, снова и снова. Его голос становился всё слабее, пока не слился с тишиной вокруг.

Минхо нет.

Минхо не существует.

Так говорят и говорили все вокруг.

      Сынмин сидел на краю кровати, его тело казалось пустым, словно лишённым всякого смысла. В комнате было тихо, лишь редкие шумы снаружи доносились сквозь приоткрытую щель в двери, что пропускала немного света, но они не трогали его. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд был расфокусированным, как будто он смотрел не на мир, а сквозь него. Где-то внутри его сознания что-то сломалось, и теперь всё, что оставалось — это бесконечная пустота. Он попытался осознать свои чувства, хотя бы понять, что происходит внутри. Но вместо эмоций перед глазами начали всплывать образы. Они сменялись один за другим, как в старом кино, плёнка которого была уже повреждена и изношена временем. Лица... Лица людей, которых он когда-либо знал. Некоторые близкие, другие — лишь тени в его памяти. Он видел их всех, но ничего не чувствовал. Не было ни радости, ни боли, ни даже лёгкого тепла воспоминаний. Каждый человек, каждая ситуация, каждый миг его жизни — всё это казалось настолько отдалённым, настолько чужим.       Перед ним пронеслось детство, семья, друзья, те моменты, которые когда-то, наверное, были важными. Он видел лица родителей, но не мог вспомнить, любил ли их, чувствовал ли что-то к ним. Были и друзья, с которыми он проводил время, но теперь их имена казались ему лишь словами без смысла. Воспоминания о старых отношениях — все они расплывались в сером тумане безразличия. И каждое лицо, каждый голос, каждое прикосновение — всё, что когда-то могло бы вызвать эмоции — просто исчезало. Сынмин ощущал только пустоту.       Он попытался вспомнить что-то значительное. Что-то реальное. Но всё словно ускользало. Было ли что-то по-настоящему важное? Было ли что-то, что заставляло его чувствовать? Он задал себе вопрос: «Что из этого правда?» Но и этот вопрос остался без ответа. В его голове не было разницы между реальностью и вымыслом, как будто всё его прошлое было соткано из одной бесконечной иллюзии. И эта иллюзия больше не имела никакого значения.       Сынмин встал с кровати, его движения были механическими, словно он перестал быть человеком и стал просто функцией, машиной, выполняющей свои базовые задачи. Он подошёл к двери и прислушался к разговорам сотрудников. Их голоса сливались в однообразный гул, и он не чувствовал ничего. Ни зависти к их жизни, ни жалости к себе — только безразличие. Он попытался подумать о тех, кто был рядом с ним. Был ли кто-то важен? Минхо? Хёнджин? Миён? Никто не вызывал в нём ни малейшей искры. Всё стало плоским, как старая картинка, утратившая цвет. Он не знал, что было реальным, а что — просто плодом его воображения. Это тоже не имело значения. Он не мог больше отличить правду от лжи, свои мысли от чужих, настоящие чувства от тех, что он когда-то, возможно, заставлял себя испытывать.       Он беззвучно закрыл дверь, лишая себя освещения, снова сел на кровать, чувствуя, как с каждым вдохом эта пустота только усиливается. Он не понимал, как дошёл до этого момента. Что привело его к этому полному отупению? В голове крутились лишь бессмысленные обрывки мыслей, но ничего из них не цеплялось, всё падало в ту же тёмную пустоту.       — «Ничего. Ничего не осталось» — подумал он, но и эта мысль не вызвала у него ни страха, ни грусти. Она просто существовала, как и он — по инерции.

***

      Сынмин шёл по светлому коридору, его ноги слегка подкашивались, и он изо всех сил пытался сохранить равновесие. Свет, исходящий от люминесцентных ламп, резал глаза, вынуждая его постоянно щуриться и отводить взгляд в пол. После долгих дней, проведённых в одиночной, тёмной комнате, этот ослепительный свет казался невыносимым, словно он вышел из мрачного подвала на залитую солнцем улицу. Его глаза отказывались привыкать к новой реальности, слишком яркой и резкой по сравнению с тем тусклым полумраком, который стал для него привычным.       Коридор был длинным, казалось, он тянулся бесконечно. Сынмин чувствовал себя как призрак, который просто следует за фигурами, ведшими его куда-то, не задавая лишних вопросов, не оборачиваясь. Каждый шаг отдавался странной пустотой в его груди, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё существует в этом мире, который теперь казался ему чужим.       Свет резал его глаза, и он снова опустил голову, позволяя себе следовать за тенью, которая шла впереди. Но в какой-то момент, когда его взгляд непроизвольно поднялся, он вдруг заметил что-то странное. Чужие лица проходили мимо него, но одно — одно лицо выделилось среди остальных. В конце коридора кто-то стоял, неподвижный, как статуя, словно тоже не мог двигаться.       Это лицо... было знакомым.       Сынмин замер. В его голове что-то сдвинулось, будто зацепилось за ускользающее воспоминание. Он напряг зрение, заставляя себя сосредоточиться, несмотря на слепящий свет. Это лицо, эта фигура вдалеке... Казалось, он знал этого человека, но память отказывалась сразу выдавать ответ. Человек в конце коридора сделал шаг вперёд, и Сынмин почувствовал, как что-то внутри него кольнуло и он пошёл навстречу. Лицо становилось всё более чётким с каждым приближением, и вместе с этим к нему начало возвращаться странное, смешанное чувство. Непонимание. Тревога. И... знакомая отстранённость. Это лицо он видел не раз.       Внезапно к горлу подступила паника. Его ноги невольно замедлили шаг, и всё внутри сжалось, как перед чем-то неизбежным. Сынмин не понимал, что он чувствует — радость? Страх? Или просто ещё одно пустое безразличие? Но этот человек...       Он снова взглянул прямо и увидел, как фигура приближается. Тени становились короче, а свет — ярче.       — Джисон? — прошептал Сынмин, вспоминая, как они втроём сидели на крыше, делясь самым сокровенным. Он вдруг почувствовал, что Джисон может помочь ему убрать последнюю торчащую нитку, что всё ещё мозолила глаза. — Минхо... он существует? Я ведь не мог его выдумать. Пожалуйста... Скажи, что не мог...       Но Джисон молчал.       Сынмин видел, как тот порывался ответить. В его глазах скрывалась истина, которую Сынмин так жаждал услышать. Но истина ускользала от него, как мираж, когда его резко дёрнули за угол, уводя прочь из этого коридора. Он бился и извивался, стремясь вырваться, вернуться к Джисону, чтобы тот отрезал эту нитку, подтвердил реальность Ли Минхо, реальность тех одиннадцати месяцев, реальность их чувств, или опроверг всё, чтобы сказал, что Сынмин действительно всё выдумал. Но все попытки прекратились, когда он почувствовал укол иглы в своей шее.       Они сделали это с ним снова.       Как и в прошлый раз, Сынмин открыл глаза, лёжа на кушетке в кабинете директора. На нём снова не было одежды, низ живота горел болью, а на бёдрах проступали болезненные синяки под засохшей кровью, смешанной со спермой.       Он сделал это с ним снова.

***

      Сынмин сидел на краю ненавистной кушетки, его запястья ещё сохраняли следы от тугой верёвки, которая оставила болезненные синяки на коже. Он осторожно массировал их, пытаясь вспомнить, каково это — быть свободным. Внутри него что-то кричало, требуя внимания, но он не знал, как это успокоить. С каждой минутой одиночество вокруг становилось всё более угнетающим, и когда он поднял взгляд, образ Минхо возник перед ним с презрительной улыбкой.       — Ты никому не нужен, Сынмин, — произнёс он, его голос звучал хрипло и пронизывающе, как шёпот ветра в тёмной комнате. Это точно не первый Минхо. — Ты грязный, как и всё, что ты сделал. Зачем продолжать это мучение? Может, пора покончить с этим раз и навсегда?       Словно навязчивый муравей, этот образ плёлся в его сознание, обрабатывая убитые страхи и самоотвращение. Сынмин закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этих слов, которые как острые шипы впивались в его душу. Он не мог позволить себе сдаться снова.       Время шло медленно, но он начал одеваться, чувствуя, как ткань касается его кожи, успокаивая его на мгновение. Каждый предмет одежды — это новая броня против внешнего мира, который был полон страха и ненависти. Однако стоило ему сделать первый шаг, как неуверенность затопила его, и он чуть не упал. Но он заставил себя идти дальше, даже когда его тело противилось. Каждый шаг был похож на восхождение по скользкой лестнице, уходящей в бесконечность.       — Ты всё равно не сможешь избавиться от нас, — продолжал Минхо, который теперь кружил вокруг, как назойливый комар. — Ты не понимаешь? Ты был предназначен для этого, для страданий, для одиночества.       Сынмин чувствовал, как за ним следуют его галлюцинации, как тени, от которых он никогда не может избавиться. Они не были ни добрыми, ни злыми; это были просто отражения его собственного презрения к себе и нежелании остаться одному в полной тишине. Он снова закрыл глаза, стараясь не позволить себе оглядываться, хотя внутри него бушевал хаос.       Когда он вошёл в комнату, его взгляд встретил Джисона, который сидел на кровати Чонина, неподвижный, как статуя. В его глазах не было ни злости, ни сочувствия, только холодное наблюдение.       — Выглядишь хреново... — произнёс Джисон, его голос прозвучал как резкий удар.       Сынмин молчал, лишь смеряя его безразличным взглядом, но Джисон, казалось, не замечал этого. Он продолжал смотреть прямо перед собой, словно там скрывалась истина, которую Сынмин так старательно избегал.       — Сегодня 665 день, как ты тут... С днём рождения, Сынмин, — произнёс он, переводя свой взгляд прямо в глаза. — Тебе пора уходить отсюда, — в этих словах не было радости, только пустота, как если бы Джисон говорил о том, что должно было произойти, но не произошло.       Сынмин продолжал молча смотреть на него, не понимая, как реагировать. Его разум, затуманенный галлюцинациями, не мог собрать мысли в чёткий ряд.       — Ты говорил, что ты старше меня примерно на неделю, — наконец произнёс он, надеясь, что это сдвинет разговор с мёртвой точки.       — И я не соврал тебе в тот момент, — ответил Джисон, но в его голосе вдруг послышалась тень сомнения.       — А когда ты соврал?       — Когда сказал, что ничего не помню. Я лишь хотел убедить себя в том, что ничего не помню... У меня не получилось, — сказал он, и в его голосе звучала такая же печаль, какая терзала и Сынмина.       В этот момент Джисон ощутил, как внутри него что-то сжалось, как будто во взгляде Сынмина пролетела тысяча осколков боли, оставляя за собой только тишину и холод. Тот понимал, что ему не нужно было этого слышать, что вопросы, которые, как он думает, не имеют ответов, только углубляют страдания.       — Тебя интересует настоящий Минхо или нет... Он... — начал Джисон, но вдруг его голос оборвался.       Сынмин, не желая слышать правду, быстрым шагом подошёл и закрыл его рот рукой, отчаянно произнося:       — Я больше не хочу знать ответ ни на этот вопрос, ни на какой-либо другой.       Эти слова повисли в воздухе, словно гром в безоблачное небо, и Сынмин почувствовал, как тяжесть вновь сжимает его грудь, словно он закрылся в своём собственном мире, где свет уже точно никогда не вернётся. В его сознании снова возникли образы, и он, охваченный страхом, стал осознавать, что его собственное существование стало борьбой, от которой не было спасения.       Джисон молча кивнул, принимая слова Сынмина, словно понимал, что дальнейшие разговоры ничего не изменят. В тишине между ними витала тяжесть их прошлого, их настоящего, того, что они видели и пережили в этих стенах. Пауза затянулась, но затем Джисон, будто взвесив свои мысли, произнёс, глядя куда-то в сторону:       — Сынмин, нам нужно уйти отсюда. Вместе мы не сможем. Но ты должен это сделать первым.       Сынмин прищурился, его мысли путались, словно его пытались выдернуть из кошмара в реальность, которую он уже не мог распознать.       — Ты прав, мы уйдём. Но мы уйдём вместе. Ты не можешь остаться здесь один, — его голос звучал приглушённо, словно сам он не верил в свои слова до конца.       Джисон лишь покачал головой.       — В день отсюда может уйти максимум один человек. Так устроено. Я выйду завтра, Сынмин, ты должен идти первым. Это твоя возможность.       Но Сынмин не сдавался. Его взгляд был полон упрямства, как если бы это упрямство было последним, что его поддерживало.       — Ты должен идти первым, Джисон. Я не могу позволить тебе остаться здесь, когда ты давно должен был сбежать.       На этот раз Джисон взглянул прямо в глаза Сынмину, его лицо было спокойным, словно он уже принял всё, что с ним произошло, и больше не собирался бороться.       — В отличие от тебя, меня больше не насилуют, Сынмин, — его взгляд болезненно обводит фигуру Сынмина, останавливаясь на многочисленных пятнах крови на одежде. — Так что ты уходишь первым. Пойми это.       Эти слова будто разрезали воздух, словно острый нож, и Сынмин ощутил, как внутри него всё обрушилось. Он не знал, как ответить, не знал, как спорить с этим. Он видел в глазах Джисона правду, ту правду, от которой нельзя было убежать.       — Пожалуйста... — голос Сынмина ослаб, как если бы в нём закончились силы. Но Джисон не поддавался. Он шагнул ближе, бережно взяв Сынмина за локоть, и медленно повёл его к выходу. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре, свет будто пронизывал их до костей, делая всё вокруг ещё более отчуждённым.       Когда они подошли к двери, которая вела наружу, Сынмин остановился, не зная, что сказать. Слова застряли в горле. Прощание, которое чувствовалось окончательным, висело над ними. Джисон не торопился. Он выпустил руку Сынмина и, взглянув на него с едва заметной улыбкой, сказал:       — Прощай.       Сынмин открыл рот, чтобы что-то ответить, но ничего не вышло. Джисон развернулся и пошёл обратно вглубь центра. Сынмин смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то внутри него сжимается от боли, а потом, будто что-то пронзило его, он заметил, как в глазах Джисона промелькнула странная смесь надежды и полного покоя. Это было необычно, почти чуждо для Джисона, и в этот момент Сынмин осознал, что это их конец. Словно что-то в пространстве изменилось. Этот момент казался столь реальным и окончательным, что у Сынмина не осталось никаких сомнений: они больше никогда не увидятся.       Его рука медленно опустилась, когда Джисон исчез в глубине коридора. Глухие шаги того уже не слышались, оставляя Сынмина в звенящей тишине. Он знал, что это был прощальный момент, окончательный и необратимый. Тревога нарастала в груди, как глухой рокот далёкого грома.       Он сделал первый шаг, неуверенно, будто под ним разверзалась пропасть, готовая поглотить его целиком. Слабость охватила его тело, каждое движение давалось с трудом, как будто воздух вокруг стал плотным, почти вязким. Сынмин сжал кулаки, чтобы хоть как-то подавить это чувство, но вместо облегчения оно становилось всё сильнее. С каждым шагом его тревога усиливалась. Он чувствовал, как мурашки бежали по спине, а в голове звучал какой-то тихий шёпот, болезненно знакомый. Это было как эхо тех мыслей, что он так старательно загонял вглубь сознания.       — «Что-то не так. Что-то должно произойти».       Сынмин замедлился, его шаги стали ещё мельче, он почти шаркал по асфальту, теряя ощущение времени и пространства.       Тьма нарастала внутри него, словно вязкий, тяжёлый туман, заполняя каждый уголок сознания. Он не мог от неё избавиться, даже когда пытался сосредоточиться на чём-то простом, на ритме своих шагов, на звуке дыхания. Однако мысли продолжали ползти в голове, как ядовитые змеи, шепча:       — «Ты оставил его там...»       — «Что, если ты никогда не увидишь его снова?»       — «Ты уверен, что это не был его конец?»       Сынмин остановился, пытаясь отдышаться, хотя его ноги и не проделали долгий путь. Он обернулся через плечо, на тот коридор, где исчез Джисон, и тревога вдруг нахлынула с такой силой, что его руки начали мелко дрожать. Его внутренний голос кричал о том, что что-то случится. Что-то ужасное. Но что именно? Каждый его шаг в сторону выхода казался предательским. Он хотел бежать обратно, схватить Джисона, вытащить его из этой тюрьмы, но что-то удерживало его, что-то не позволило сорваться с места. Он чувствовал себя загнанным, как если бы у него на ногах были цепи, которые тянули его назад.       Он должен был уйти, Джисон был прав. Но почему же тогда внутри всё кричало, что он не успеет, что у него больше не будет шанса исправить что-то?       Сынмин продолжал идти, каждый новый шаг отдавался в его теле пульсирующей болью, а тревога росла, грозила поглотить его целиком. В один момент он в панике оглянулся, и его взгляд зацепился за что-то шокирующее. Его сердце застыло, и он почувствовал, как сжалось в груди, когда увидел Джисона, медленно вылезавшего через окно шестого этажа. Его горло было окружено верёвкой, привязанной к торчащей арматуре, которая угрожающе торчала из стены здания. Джисон выглядел как будто в полном сознании, хотя его движения были замедленными и неестественными.       Тело Джисона было уязвимо, не защищённое, и Сынмин увидел, как он встал на край подоконника. Секунды казались часами, когда Джисон, будто под воздействием каких-то невидимых сил, ступил с подоконника. В этот момент Сынмин ощутил, как земля уходит из-под ног, а весь мир вокруг него сжался до размеров этой трагедии. Сынмин попытался оторваться от этого зрелища, но ноги словно стали каменными. Он чувствовал, как дрожь проходит по его конечностям, и каждый шаг давался с трудом. Он облизал пересохшие губы, а изнутри его горло сжималось от ужаса. Руки задрожали, и он поспешно попытался уйти от этого кошмара, но страх привязал его к месту.       — Это галлюцинация, — шептал он себе, пытаясь заглушить реальность. — Это просто галлюцинация... — но ни одно повторение не помогало. Каждое слово было похоже на детские попытки утешения, которые не могли скрыть ту разрушительную истину, которую он видел.       Его дыхание стало более тяжёлым, и он невольно обернулся. Взгляд снова упал на Джисона, который висел там. Его тело было неподвижным, и шея, затянутая верёвкой, выдавалась болезненно явно на фоне стены. Джисон не пытался бороться или кричать; он просто висел, и этот жестокий покой был ещё более ужасным, чем сама смерть. Сынмин почувствовал, как его мир окончательно разрушился. Глаза начали наполняться слезами, которые текли, не сдерживаясь, из-за невозможности принять происходящее. Каждое движение Джисона, каждый вдох, который, казалось, был последним, пробивалось сквозь его ранее холодное сознание, оставляя за собой лишь трещины. Он снова и снова шептал «галлюцинация», но это стало лишь ещё одной ложью, которая не могла защитить его от правды.       С трудом оторвав взгляд, он попытался шагнуть к зданию, но всё внутри него протестовало. Каждый шаг был мучением, как будто он погружался в трясину, которая затягивала его ещё глубже. Боль от увиденного ощущалась как физическая; она охватывала его тело, превращая каждую часть в источник невыносимого страдания. Сынмин попробовал позвать на помощь, но его голос был слабым, почти неразборчивым. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются, а сердце бешено стучит в груди, будто пытаясь вырваться наружу. В его сознании сплелись образы Джисона, висевшего неподвижно, и образ его разрывающейся души. Он снова посмотрел на Джисона, и его взгляд пронзил ещё один жгучий взгляд смерти. Этот ужас был невыносимым, и Сынмин почувствовал, что его собственные силы покидают его. Ему не оставалось ничего, кроме как снова и снова пытаться вцепиться в ложную надежду, что это всё ещё может быть обманом разума.       Он словно оказался в ловушке, и каждое движение стало тяжёлым испытанием. Он облизал пересохшие губы и, с трудом оторвавшись от увиденного, зашагал в сторону, стараясь уйти от этого ужаса. Его внутренний голос, трепещущий и испуганный, повторял, что это просто галлюцинация, что это не может быть реальностью. Но реальность оказалась более жестокой, чем он мог себе представить. Каждый шаг давался ему с невероятным усилием, и он ощущал, как земля под ногами становится всё более зыбкой. Дрожь пробегала по всему телу, и страх, казалось, сковывал его, лишая способности действовать адекватно. Ноги, как будто вырывались из-под него, двигались медленно, и в каждом шаге он чувствовал удары страха и отчаяния.       Подойдя к забору, он вновь невольно обернулся. Тело не двигалось, не дёргалось, не издавало ни звука. Джисон был полностью неподвижен, как марионетка, лишённая нитей. Это зрелище, полное безмолвного ужаса, ещё больше углубило беспокойство Сынмина. Сердце забилось в бешеном ритме. Он попытался отвернуться, снова и снова шепча себе, что это просто галлюцинация, что всё это плод его воспалённого разума. Но в глубине души он знал, что это не так. Реальность была гораздо более жестокой и беспощадной. Сынмин вновь обернулся, и снова увидел Джисона. В этом мёртвом молчании Сынмин почувствовал, как его сознание начинает распадаться. Ужас и страх начали разрывать его внутренний мир на части, и он почувствовал, как его реальность постепенно начинает разваливаться.       В голове Сынмина царил хаос, слова и мысли путались. Он не мог представить, как это случилось, почему это случилось. Его взгляд был скован, и он наблюдал, как Джисон остаётся висеть, его тело полностью неподвижно, как и все его мысли, которые теперь переплетались в тумане страха и разочарования.       Вдруг, как будто реальность решила ещё больше унизить его, он увидел, как руки Джисона по инерции пытаются оттянуть верёвку, но уже слишком поздно что-то предпринимать. Это было мучительное подтверждение, что смерть не была мгновенной и безболезненной. Джисон всё ещё был жив, он страдал в своём собственном адском мире, пока его тело висело на верёвке, и этот факт разбивал сердце Сынмина ещё больше. Он упал на колени, издавая беззвучный крик в пустоту. Его разум погружался в тьму, и каждое мгновение казалось вечностью. Он пытался собрать силы, чтобы помочь, но тело отказывалось двигаться. Он был парализован своим страхом и отчаянием, и эта неподвижность только усугубляла его внутреннюю боль.       Крики Сынмина, истошно рвущиеся из его горла, казались звуками, отражающимися в пустоте, мрак, который полностью поглотил его. Он ощущал как страх и ужас поглощают его сознание. Это был конец его мира, и он не знал, как выбраться из этого ужаса, который поглотил его целиком. Каждый вдох был мучением, и каждый выдох был полон горя. Он смотрел на Джисона, и эти образы страха и ужаса в его сознании только усиливались. Сынмин закрыл глаза, желая только одного — чтобы всё это закончилось, чтобы он больше не видел этот бесконечный ад. Но когда он снова открыл их, реальность не изменилась, и перед ним всё ещё висел Джисон, напоминание о том, что их трагедия не закончена. Сынмин в панике осмотрелся по сторонам, его сознание отчаянно искало объяснение тому, что он видел. Лёгкое головокружение и ослепительная яркость окружающего мира лишь усиливали ощущение нереальности происходящего. Каждый звук, каждое движение казались ему неуместными в этом безумии, и он старался убедить себя, что это всего лишь плод его воображения.       Глаза, полные слёз, не могли оторваться от этого ужасающего зрелища. Он видел, как жизнь покидает тело Джисона, каждое движение верёвки, как её натяжение вытягивает последние силы из его друга. Сынмин чувствовал, как внутри него что-то разрывается, но часть его разума отчаянно цеплялась за мысль о том, что это всего лишь галлюцинация.       — Это просто галлюцинация, — шептал он себе, его голос был дрожащим и полным отчаяния. Он прижал руки к лицу, стараясь игнорировать тот ужас, что был перед ним. Но каждый раз, когда он снова смотрел на Джисона, видение становилось только более ярким и болезненным. Его пальцы сами собой потянулись к шее, и он с ужасом начал расчёсывать кожу, оставляя на ней следы от ногтей. Мучительная боль отрезвляла его, но не могла скрыть ужас от происходящего. — Это просто галлюцинация! — он повторял это уже громче, его голос прерывался на крики. Слова начали вырываться из него, как мольба о спасении, и он снова и снова повторял эту фразу, пытаясь убедить себя, что всё это нереально. Он хихикал нервно, почти истерично, в попытке выдавить из себя смех, который, как ему казалось, был единственным способом справиться с этой всепоглощающей болью. — Это просто галлюцинация! — его крик был полон отчаяния и паники.       Он продолжал расчёсывать свою шею, оставляя глубокие раны, пока кровь не начала капать на землю. Его разум уже не мог справиться с этим кошмаром. Сынмин обернулся, и его мысли стремительно начали крутиться вокруг одной идеи: он просто сошёл с ума, всё это привиделось, и Джисон на самом деле жив и отдыхает в комнате. В его сознании возник образ Джисона, сидящего в комнате, улыбающегося и отдыхающего. Сынмин отчаянно цеплялся за эту мысль, надеясь, что это всё лишь плод его извращённого воображения. Он продолжал смеяться и плакать одновременно, словно в судорожной попытке заглушить реальность.       — Это всё не по-настоящему, — всхлипывал он, глядя на Джисона.       Его ноги подкашивались, и он ощутил, как тряска охватывает всё его тело. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, которая уже застыла на руках. Но несмотря на все его усилия, он не мог оторвать взгляд от Джисона, висящего неподвижно, и этот зрелищный ад продолжал одолевать его сознание. Время будто замедлилось, и каждый момент тянулся в бесконечность. В его мозгу, всё еще бурлило сумасшествие, и он продолжал повторять слова, как заклинание, стараясь оградить себя от мучительной истины.       — Это галлюцинация... Это галлюцинация... Это просто галлюцинация! — кричал он, его голос становился всё более искажённым и отчаянным.       Но реальность была неумолима, и несмотря на все его мольбы, Джисон продолжал висеть там, его тело было в покое, лишённое жизни. Он сделал, что хотел. Сделал за себя и за Сынмина, которому нужно жить, которому нужно встретиться с Минхо. Настоящим Минхо.

***

      Сынмин сидел на своей кровати в пустой комнате, глядя в окно на тусклый свет уличных фонарей. Тишина давила, как тяжёлая пелена, и в этой тишине мысль о «нормальной жизни» крутилась у него в голове, как колючий шар, который не давал покоя. Он никогда правильно не понимал, что значит быть «нормальным». В его мире, полном боли, фальши и нескончаемой борьбы, само понятие нормальности казалось чем-то чуждым, почти враждебным. Его все просили стать нормальным. Сынмин прижал ладони к лицу, пытаясь спрятаться от этой мысли, но она лишь сильнее вонзалась в его сознание. Все вокруг, все эти люди — они жили по правилам, установленным обществом. Но разве в этих правилах была жизнь? Он не мог вспомнить ни одного человека, которого бы можно было назвать по-настоящему «нормальным». Каждый из них скрывал под маской что-то своё — страх, боль, отчаяние. Нормальная жизнь — это всего лишь иллюзия, способ скрыть своё безумие, своё настоящее «я».       «Нормально» — это жить, притворяясь, что ты не чувствуешь того, что разрывает тебя изнутри. «Нормально» — это улыбаться, когда твой мир рушится, и говорить, что всё в порядке, когда в действительности ты задыхаешься от собственного существования. Но разве это жизнь? Разве это не пытка, не бесконечный цикл страданий?       Сынмин выдохнул и посмотрел на свои руки. Они сильно дрожали, и в этом была вся суть его реальности. Он всегда был другим, всегда не вписывался в этот мир, но теперь ему это казалось естественным. Он не был «нормальным» — и в этом была его сила. Ведь настоящая жизнь — это жить так, как ты чувствуешь. Быть «ненормальным» означало быть собой, а не тем, кем тебя хотят видеть.       Он вспомнил людей, которых встретил на своём пути: Минхо, Чонина, Хёнджина, Джисона. Каждый из них был «ненормален» по-своему. Но именно в их странностях, в их боли и сломанных судьбах Сынмин находил что-то реальное. Что-то живое.       Настоящая свобода приходит тогда, когда ты принимаешь свою ненормальность. Когда перестаёшь стремиться к тем стандартам, которые тебя калечат.       Это нормально порой ошибаться, падать, ломаться, собирать своё разбитое сердце вновь и вновь. Это нормально — не доверять людям после того, как ты один раз доверился, и в итоге тебе сделали больно. Нормально — плакать после ухода кого-то очень важного в твоей жизни. Это нормально — быть ненормальным.       — Это нормально — быть ненормальным, — произнёс он тихо, словно пытаясь убедить самого себя. Он встал с кровати, чувствуя, как его тело, наполненное болью, возвращается к реальности. Его мир всегда был хаотичным, наполненным страданиями, но это был его мир. И именно в этом хаосе он находил то, что не мог найти в «нормальности» — правду.