Просьба сердца

      На выходе из школы нас застал ливень. Как и Антон, я не обеспокоился тем, чтобы узнать прогноз погоды, и теперь мы топтались на крыльце в ожидании чуда.       Двери отворились, и наружу выбрался неповоротливый и отзывчивый трудовик. Он медленно раскрыл зонт, также медленно проверил худой чемодан. Не забыл ли чего?       — Сергей Степанович! У вас нет ещё одного зонта? — спросил я со всей растерянностью, на которую был способен.       — Нету, ребятки, нету. Далеко ехать-то?       — Далеко, — отозвался Антон.       — А мне — нет.       — Не повезло, — сказал Сергей Степанович. — Выхода два — нестись сломя голову или дождаться, когда перестанет хлестать. Хотя вряд ли вы дождётесь. Зарядил надолго, лужи не пузырятся.       — Что ж, спасибо за совет.       — Приятного вечера, — пожелал он на прощание и спрятался под зонтом.       Пройдя пару шагов, он поскользнулся на влажных ступенях. Я перепугался, что его придётся поднимать или вызвать скорую помощь, если он что-нибудь сломает. Но Сергей Степанович успел сохранить равновесие. Расслабившись, я недовольно ткнул пальцем в серость, которая подступала к школе.       — Было же так хорошо!       — Не особо.       — Любишь, когда темно и сыро?       — Только если не надо выходить на улицу.       — Ты правда далеко живёшь?       — Ага. Раз трудовик сказал, что не дождёмся, то я побегу к остановке. Не сахарный, не растаю, — проговорил он с вызовом.       Остановка тоже была не близко. К тому же у многих заканчивалась работа. В автобусы набивались потные, раздражённые, голодные люди, жаждущие принять горячий душ и как следует отдохнуть. А что хорошего в том, чтобы мокрым и холодным держаться за ледяной поручень, а затем преодолеть ещё сколько-то метров, «наслаждаясь» колючим ветром и хлюпающей обувью?       Антон был уже на низком старте. Видимо, прикидывал шансы.       — Погоди. Вдруг пронесёт?       — Не погодю.       — Давай ко мне? Позвонишь своим, чтобы не волновались.       — Ещё чего!       — Папа допоздна, поэтому вы с ним не пересечётесь. Ну, если, конечно, дождь закончится.       — В друзья набиваешься? Из-за кружка или Фёдора Леонидовича?       Почему он всегда был таким? Таким… проницательным? Я и поспорить не мог, привести убийственный аргумент в свою пользу. А когда подобное случается, я робею и зажимаюсь, будто пружина. Правда, даже она рано или поздно выпрямляется…       — Какая разница?       — Большая.       — Не ищи подвоха, — соврал я неуверенно. — Просто прими помощь.       — И не попросишь ничего взамен? — безмерно удивился Антон.       — Зачем? У меня, вроде как, всё есть. Чужого мне не надо.       — Хорошо, — произнёс он с внимательным прищуром. — Показывай куда бежать. Я сразу за тобой.       Обрадованный тем, что его удалось-таки уговорить, я глубоко выдохнул. Накрыл голову портфелем, чтобы макушка осталась сухой. И с криком миновав крыльцо, столкнулся с холодной стеной дождя. Костюм быстро намок, ступни замёрзли. Асфальт утопал в грязно-серой жиже. Вокруг ни души. Все, наверное, сгрудились под навесами или скрылись в магазинах.       Антон прибавил скорость, чтобы бежать наравне со мной.       — Скоро?       — Скоро!       Заскочив в подъезд, мы отряхнулись и поднялись в квартиру. Наконец-то! Сухо и тепло. Я ощутил привычный запах глины, лапши с курицей и ещё чего-то невесомого, беззащитного. Пока я искал чистые полотенца, Антон стоял в передней. Под ним натекла приличная лужа.       — Будем сушиться.       — А можно? — спросил он растерянным тоном.       — Конечно!       — Ну, если так…       И, раздевшись, поймал пушистое полотенце, отдающее хозяйственным мылом.       — У тебя кончики завились, — заметил Антон, показав на волосы, и начал обтирать склеенные пряди.       — Дождь постарался.       — Баран.       — Чего сразу баран? Не обзывайся, а не то выгоню и позвонить не дам!       Угроза на Антона не подействовала. Вернее, подействовала, но не так, как я ожидал.       — Вообще-то… — он замялся. — Это не обзывательство.       — Тогда что? Комплимент?       — Да, — серьёзно ответил Антон. — Я не настолько ужасный, чтобы грубить без причины. Но если не нравится, заберу барана себе, а тебе дам барашка. Идёт, барашек?       В спешке я отвернулся. Как-то глупо вышло. Не зря говорят, чужая душа — потёмки. Что нами движет, когда не остаётся выбора? Когда отчаянно пытаешься подобрать слова, чтобы поблагодарить, но слова растворяются?       — Дуй на кухню.       — А позвонить?       — Ладно, сначала позвони. Вон аппарат!       Пока грелась лапша, из коридора доносились звуки пылкой речи. Мам, всё замечательно, посижу у одноклассника! Он разрешил. Я, конечно, дрожу, но это пока. Аж зубы стучат, представляешь? Что, Сашка? Он не меняется! Кремень! Ты его сильно не ругай, он уже достаточно взрослый, чтобы решать, что делать, а что нет. Сыновья тоже имеют право… Ой, перестань! Пить не будем! Я что, сумасшедший, чтобы требовать вина? Я уже пробовал — не вкусно. Дядь Вова выпивал, вот и я подключился. И передай ему, чтобы не подбивал Сашку! Он когда выпивает (хотя в праздники позволительно), то затевает ссоры. Всё, ухожу, спасибо передам. Пока!       Зайдя в кухню, Антон неловко улыбнулся.       — Мамы одинаковые, — сказал я. — В большинстве своём.       — Да не говори! Твоя, наверное, входит в большинство.       — Не угадал. Она как раз исключение из правил. Но меня это устраивает. Необычная, а всё равно любимая.       Я снял кастрюлю с газовой плиты и разложил еду по тарелкам. Передал Антону ложку с выпуклыми линиями, которые переплетались.       Ранний ужин прошёл в абсолютном молчании. Мы не знали, что сказать, чем поделиться, поэтому время от времени поглядывали в окно — вдруг выползет солнышко? Но оно ни в какую не хотело согревать землю, а дремало за низкими тучами, которые превратились в сплошную кашу.       — Слышишь? — спросил я, как только покончил с лапшой. Поставил локти на стол и переплёл пальцы.       — Что?       — Просто слушай. И не перебивай, потому что это касается лепки.       — Опять двадцать пять, — пробормотал Антон. — Ладно уж, валяй. Что надумал?       — Я бы сделал женский бюст.       — Какой-то определённый? Ой, забыл, что нельзя говорить!       — Именно, что определённый. Бюст женщины, которая мне дорога.       — Сколько ей лет? — полюбопытствовал Антон.       — А что?       — На всякий случай. Любая информация в хозяйстве пригодится. Фёдору Леонидовичу наверняка понравится, с грамотным-то подходом. Да и не только ему. Полезное качество — внимание к деталям.       — Сорок три, — сообщил я нехотя.       — Неужели? — спросил Антон, кинув ложку в опустевшую тарелку, которую покрывали жирные пятна.       — Хороший возраст!       — Возраст и впрямь хороший, — кивнул он, — но я не предполагал, что тебе ближе взрослые. Она замужем? Дети есть? Вы хоть общались?       Поняв, к чему он клонит, я нелепо замахал руками. От двусмысленных намёков у меня часто заболевал живот. Вот и сейчас он забурлил зловеще. Наверное, сам был в шоке, что его хозяина посчитали влюблённым идиотом. Причём влюблённым не в ровесницу или девушку из училища, а женщину, которая старше примерно в два с половиной раза. Не страшно, конечно, и вовсе не стыдно, ведь любви все возрасты покорны! Но я ещё не знал, как к этому относится Антон, поэтому выразил предвзятое мнение.       — За кого ты меня принимаешь? Она же из другого поколения! Мы не подходим друг другу! Не подходим ни на грамм!       — Всего лишь поколение, — отмахнулся Антон. — «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь», — прочёл несколько строк нарочито томно.       — Поэзия зачастую подражает реальности. Всё в ней и страстно, и печально, и светло. У нас иначе.       — Я бы не утверждал. Жизнь не менее красочная. Сколько тонов, сколько оттенков! — заступился Антон. — Что насчёт чувств, то у всех они разные. Кто-то просто не желает принять. Проще же обидеть, осудить.       — Что мы с тобой о ерунде болтаем? Как влюбимся, может, и поговорим. А сейчас перейдём к делам насущным. Ну ты как, не против женщины?       — Она красивая?       — А то! Не веришь?       — Верю. Покажешь фотографию?       После того как самая красивая ушла, папа убрал альбом. Закинул далеко-далеко, чтобы не одолевала ностальгия. Жалко выкинуть, всё-таки мы столько усилий приложили! Снимали на плёнку, проявляли фотографии, сушили, любовались ими на стареньком диване и показывали родственникам. Те, в свою очередь, рассказывали истории, как по молодости катались на мотоциклах (скорость бешеная, дух захватывает) или забирались в чужие огороды за спелыми яблоками да грушами.       — Фотографии были, а теперь нет, — соврал я ради папы. И так куча забот — радио проверяй, телевизоры чини!       — Были да сплыли.       — Поэтому я попрошу Костю нарисовать. Надиктую, какие у неё скулы, брови, ресницы. Получится, как настоящая.       — Что-нибудь ещё?       — Бюста вполне достаточно. Мы же не декорации готовим, чтобы их было много.       — А если не понравится?       — Кому?       — Мне, — твёрдо заявил Антон.       — Как только увидишь Костин рисунок, то убедишься, что я прав. У самого-то нуль планов!       — Не нуль, а целых два. Я хотел вылепить кошку или паука.       — Паук? Чтобы девчонки в обморок упали?       — Пауки, между прочим, символизируют мудрость, а кошки независимость.       — Не спорю, они замечательные. Но вряд ли выйдут особенными. Пускай насекомые и звери достанутся ребятам.       — Мы должны быть заодно! — запротестовал Антон. — Или ты забыл?       — Не забыл, а вот ты, скорее всего, забываешь! Либо делаем по-моему, либо вообще ничего не делаем!       Ливень обернулся мелким дождиком, и Антон ушёл. Я не стал его догонять.