осень

Арахабаки смеялся. Он любил это делать, жаль, большинство пугалось его хохота. Даже он. Чуя, даже его Чуя привык далеко не сразу. Честно, бог разрушений слабо помнит свою жизнь до того, как их с мальчишкой души сплелись клубком. Его сознание было запечатано, он воплощал собой хаос, а хаосу мысли в целом не нужны. Арахабаки убивал, разрушал, ломал и не мог остановиться. Он и не умел, и не хотел, ведь у черной дыры не может быть желаний. А потом был Чуя. Так его звали в прошлой жизни, первой, когда они впервые поделили одно тело. Так Арахабаки продолжал звать его сотню жизней спустя, принципиально отказываясь запоминать бесконечно новые имена. Мальчишке было чуть проще — он забывал. Вторая жизнь, шестая, с седьмой по тридцать восьмую — они вовсе не остались в его памяти. Наверное, так было правильно. Маленький человеческий мозг никогда не был рассчитан на вечную реинкарнацию. Впрочем… является ли Чуя человеком — сложный вопрос, почти философский. Арахабаки предпочитал смеяться и не рассуждать на эту тему — вдруг рыжий обидится? К слову, да. Рыжий. Во всех жизнях — рыжий. Этот пожар на голове уже давно им прискучил, и пару десятков раз Арахабаки удавалось убедить Чую покраситься. Небесно-голубой был определенно лучшим вариантом, жаль, тогда они быстро умерли. А больше мальчишка не соглашался. Он уже и сам забыл, отчего, но Арахабаки-то помнит, о, он все помнит, и, черт побери, начинает верить в судьбу. До чего же иронично! Серьезно, сотая жизнь? Бог разрушений не может сдержать истерического хохота. — Иди к черту! Это нихера не смешно! — Чуя зло смотрит на разлетевшиеся белые листки бумаги, переводит взгляд на прохожего, толкнувшего его, но тот уже затерялся в толпе. Арахабаки пытается выговорить хоть слово, но получаются лишь невнятное бульканье. Сотню жизней спустя. После всего, что между ними было… Толкнуть? Он ведь не может не помнить. Он точно все помнит, он знал, кого толкает, он… Пара бумаг уже опустилась на мокрый асфальт, моментально пропитываясь грязной водой. Дазай Осаму не изменял привычкам.