песни полярной ночи

      Минхо не любит здешнее лето. Днем слишком жарко, что подошва липнет к асфальту. Зато к вечеру резко холодает, вся мошка из тени вылезает и в глаза въедается, да и простыть раз плюнуть. Утром по улицам то и дело носятся дети, вечером слоняются подростки, предвкушающие кураж от ночных вылазок. Зрелище то еще. Каждый день проходят мимо открытого окна Минхо, и у всех стандартно-банальный набор из закусок, соджу, сигарет и ментоловых жвачек, чтобы потом скрыть следы веселой ночи. Все как один, думает Минхо каждый раз, бросая беглый взгляд на улицу. С отвращением задергивает штору и гасит свет. Он для такого слишком стар. Да и дешевые развлечения у кого-то в гараже не для него, слишком не по-светски, но по-свински. Он городской, привык к роскоши.              Еще Минхо не любит то, что ему приходится на своих двоих добираться из одного конца этого «поселка-городского-типа» в другой, хотя от «городского» здесь только автобус, который раз в неделю ездит на вокзал в сторону настоящего города. Из «такси» только проезжающие мимо тракторы или пикапы с прицепами, набитыми овощами, фруктами и всякой утварью. На самый крайний случай есть велосипеды, но последний раз Минхо садился на велосипед года в четыре. Колеса тоже было четыре. Все желание учиться кататься пропало после того, как он навернулся на булыжнике и вывихнул лодыжку. Даже сейчас обходит велосипеды стороной. Да и на кой ему, если так подумать, велик в городе, когда под пятой точкой все удобства комфортабельного такси.              Но, вероятно, больше всего он терпеть не может этого улыбчивого парня за стойкой. Стоит, пересчитывает монетки от стоящего впереди клиента, выписывает чек и отдает сдачу. Попутно успевает что-то спросить, о чем-то пошутить, что-то рассказать. Слишком приветливый и радостный для кого-то, кто работает в таком захолустном общепите с восьми утра.              Минхо тяжело вздыхает. Очередь не двигается: старик перед ним так и не отходит от кассы, все болтает с тем кассиром о погоде, о ценах на бензин, обо всем, что даже и близко не интересует Минхо. Лишь на нервы действует. Хочется просто купить уже эту чертову бутылку воды и уйти восвояси. Минхо с пяти утра не спит: сначала на электричку пришлось бежать с вещами, самую раннюю, чтобы успеть на автобус до села. Вот только на автобус он не успел, приехал на пятнадцать минут позже. Вызвал бы такси, но никто не попрется в шесть утра бог знает куда, чтобы довезти Минхо до дома своей бабушки. Так и пришлось идти пешком почти два часа. Повезло, что обещанный дождь так и остался лишь тучами. Минхо и без того хватило сырой травы по колено, песка в кроссовках и больной головы. Он шел по памяти и до последнего надеялся, что та его подведет.              Минхо любит свою бабушку. Да и место, может, любит, как-то по-своему. Вот только любовь эта осталась у того пятилетнего мальчика, которого забрали отсюда еще до начальной школы. Он приезжал сюда время от времени, но так и не смог обратно пригреться. Деревня так и осталась мутным серым пятном в памяти и местом передержки, когда родители уезжали по работе. Вынужденным лагерем, куда Ли периодически ездил, чтобы помочь бабуле и не висеть прицепом на шее родителей во время командировок.              Поначалу все было не так плохо, даже прежний азарт остался, Минхо с утра выполнял поручения своей бабушки, днем бегал с соседскими ребятами на речку, а вечером они, бывало, собирались у кого-то на заднем дворе. Взрослые жарили мясо и пили домашнее вино, дети носились по влажной траве или травили байки. Детский смех потрескивал вместе с углями в мангале.              Было весело, но Минхо очень быстро из всего этого вырос. Вернее будет сказать «город пророс в нем быстрей, чем этого хотелось». Да и ребята со временем разъехались, кто поступать, кто так же, как Минхо захотел полноценной городской жизни. Они не поддерживали связи в Сеуле, и, наверное, встреть их Минхо на улицах в центре, вряд ли бы он их узнал. Урбанизация, казалось, задела его бесповоротно.              Даже в этом году Минхо приехал не по своей воле. Попытался бы отмазаться учебой, не будь это заочка. Оставалось только перетерпеть пару месяцев, подготовиться к сессии, а там уже и в Сеул пора, хочешь-не хочешь, а ехать надо.              Мысли Минхо вновь возвращаются в реальность, когда стоявший перед ним дед наконец-то отходит. На часах пятнадцать минут девятого, и все, что хочет Минхо — это выпить кофе и лечь на кровать. От мысли, что ему придется идти почти через всю деревню до дома бабушки, ноги связывает колючим узелком.              Думается…              — Давно тебя здесь не было, — кассир, тот самый надоедливый, улыбчивый пацан, поправляет закатанные рукава и приветственно кивает.              — Ага, — отвечает Минхо. Еще бы столько же не было, додумывает про себя. — Кофе есть?              — Быстрорастворимый и в пакетиках. Какой будешь?              — Тогда просто воды без газов, — тушуется старший. Достает телефон, чтобы оплатить покупку, и мысленно отвешивает себе подзатыльник. Мать не раз ему говорила носить с собой хоть какую-нибудь наличку, но Минхо бумажные деньги не любит. И весь его кошелек — это электронная карточка в телефоне. Вся жизнь в принципе у него в телефоне, начиная от банальных расходов и заканчивая учебой и связями с другими людьми. А здесь из связи дай бог почтовые голуби. Едва высвечивается вторая полоска.              — У нас только наличка, — кассир, тот самый надоедливый, улыбчивый пацан, записывает в тетрадь покупку и сразу же выписывает чек.              — Я уже понял. Тогда не надо, — Минхо раздражен на мир, на себя и на это место. На то, как криво на столе стоит салфетница. На приоткрытую форточку, из которой поддувает ветер и раскачивает тюль. На перешептывания и разговоры за двумя единственными столиками. На звук пишущей ручки. На то, как на него смотрит кассир и как ему снисходительно улыбается. Будто Минхо выпрашивает эту милость.              — Ничего. Занесешь как-нибудь, — тот протягивает рукописный чек и бутылку холодной воды Минхо. Ли молча на это смотрит с несколько секунд, будто выстраивает в своем мире вероятность такой ситуации, а потом напыщенно внимательно смотрит на прицепленный к нагрудному карману бейджик. Ведет себя так, будто нарочно не знает его имени.              — Спасибо, Хенджин. Я занесу, — он уходит, не оборачиваясь, будто выплывает из забегаловки.              — До встречи, Минхо, — голос парня догоняет Ли следом, просачивается сквозь тонкую щель двери и остается фантомной оплеухой на щеках. Горящих не то от стыда, не то от раздражения. И даже как-то пить перехотелось, но Минхо настойчиво осушает всю бутылку сразу, сминает с жестоким хрустом и выбрасывает в мусорку за углом. Чувство собственного достоинства трещит по швам.              К дому Минхо идет быстро, не озираясь и не обращая внимания на пролетающие мимо дома, с соседями здоровается лишь кивком; и то не со своей подачи. Поговорить с кем-то не останавливается, на вопросы отвечает, что торопится. Домой, в душ, а потом в кровать, чтобы доспать свои пропущенные из-за утренней электрички часы. Бабушка уже ждет его, вероятно, с самого утра. Он это понимает по запаху в прихожей: пахнет свежей выпечкой, тушеным мясом и кофе. Ботинки грязные, и Минхо оставляет их на крыльце, а сам плетется внутрь. Сумка с вещами кучкуется у порога. Госпожа Ли стоит у окна и поливает цветы. Она их всегда любила, некоторые даже росли с Минхо с его малых лет.              Минхо останавливается в дверях, упирается плечом в проем и смотрит. Просто смотрит. Потихоньку оттаивает. Бабушка, не оборачиваясь, кивает в сторону обеденного стола.              — Что встал, садись. Стынет с самого утра, — женщина ставит лейку обратно на подоконник и поворачивается, вытирает полотенцем руки. — Запаздываешь, — говорит совсем как Минхо, не то недовольно, не то сердито. И все же смотрит мягко и с тенью улыбки на губах. Ли младший хмыкает, трясет головой, чтобы скрыть ответную улыбку, и проходит к столу:              — На автобус не успел. Пришлось пешком.              — Спать меньше будешь, — женщина беззлобно шлепнула Минхо полотенцем по шее.              — Да ладно тебе, не проспал я. Просто электричка не по расписанию отъехала. Я же не виноват, что у вас один единственный автобус раз в неделю ходит до станции.              — Ой, посмотрите на него. Мне еще спасибо сказать, что ты сюда приехал? Вообще нет совести, хоть бы раз позвонил. Ешь давай, — бабушка Ли села напротив, сложив перед собой худые, слегка потрескавшиеся от сухости руки в замок.              — Было бы неплохо, — отшутился Минхо, взял палочки в руки.              — А-а, что сказал? — госпожа Ли Ен снова замахнулась полотенцем.              — Очень вкусно, говорю, — Минхо выставил перед собой руки в знак поражения, губы вытянул в тонкую линию и вскинул брови. Женщина сощурилась, но ничего не ответила. Молча с несколько минут попереставляла всякие склянки на столе, салфетницу, затем, видимо, махнула на все рукой и встала из-за стола.              — Я принесу тебе чистое полотенце, — ответа не дождалась, — он и не последовал — вышла из маленькой светлой кухни и шумно проскрипела наверх, было слышно, как под ней танцуют деревянные доски. Минхо досидел на завтраке в тишине, не считая шелеста листьев за окном и протекающего крана — сколько его ни чини, каждый раз одно и то же. Он быстро сполоснул тарелки, залпом выпил остывший кофе, неспешно прошелся взглядом по кухне. Тут мало что изменилось, даже за несколько лет отсутствия. Казалось, будто время здесь застыло еще со времен его рождения. Менялись только люди: рождались, взрослели, умирали, снова рождались, разъезжались по городам. И то не все.              Минхо прошелся по коридору не спеша, пальцами пробежался по шершавым выцветшим обоям и взглядом ловил отголоски своего детства здесь. Отзывалось как-то глухо и не так трепетно, как ожидалось. Будто и не отзывалось вовсе.              Он просто правда отвык от этого места. Его и домом теперь не назовешь. Так, лагерь, место передержки.              В его комнате тоже ничего не поменялось. Казалось, будто даже на кровати осталась та самая вмятина, которую он продавил несколько лет назад. Чудеса да и только.              Минхо пролежал около получаса, но сон так и не шел. От попыток уснуть тело только сильней уставало, а разум начинал раздражаться. Невольно в голову забредали мысли сумасшедшего. Будь Минхо в Сеуле, в такие моменты он мог бы сходить в тренажерный зал, отдохнуть в кофейне с Бан Чаном — его сокурсником — или посидеть в библиотеке. Да на крайний случай можно было бы даже поделать университетские проекты. А тут… в голове — и за окном — перекати-поле. Из доступных развлечений прогулка от одного конца села до другого, купание в пока еще холодной речке да сомнительные гаражные посиделки.              Нет, можно, конечно, постараться, а если свезет — найти подработку на минимальную ставку, лишь бы не стухнуть.              С улицы тихо доносятся трели птиц и звуки встряхивания белья. Бабушка, видимо, затеяла воскресную стирку с утра пораньше. Минхо решает помочь от большого сердца или от нечего делать. И он выходит на крыльцо, выглядывает из-за угла и смотрит, как госпожа Ли Ен складывает вдвое простыню и сильно ее скручивает, выжимая. Под ногами шуршит трава.              — Давай я, — тянет Минхо, выставляя перед собой руки.              — Зачем? Я тут и сама справлюсь. Сходи лучше за молоком, как раз уже десятый час. Корову точно подоили.              — Корову?              — Корову-корову. Давай быстрей, пока все молоко не разобрали.              — Куда идти хоть?              Госпожа Ли осмотрела внука с ног до головы непонимающим взглядом. Только спустя время она вспомнила, что Минхо не здешний и никогда не ходил за утренним молоком раз в три дня. Даже когда ребенком был. Он это время досыпал в постели.              — Идешь по этой тропе, — она указала пальцем на небольшую тропинку между частников. Минхо по ней сюда пришел, помнит. — Выйдешь на дорогу. До первого перекрестка дойдешь, налево сворачивай и иди до самого конца по дороге. Увидишь двухэтажный дом с крышей из красной черепицы. Тебе туда. Заблудиться не должен, сейчас как раз туда народ собирается, подхватит кто-нибудь, — женщина смахнула испарину со лба и снова принялась за белье. — Все, иди уже. Возьми трехлитровку.              — А с деньгами что?              — Я в конце месяца плачу за все. Главное в тетрадку там запишись. Сколько взял.              Минхо кивнул, больше самому себе. Идти не хотелось, придется снова встречаться с соседями, некогда бывшими. Но и делать нечего, скоротать бы так часок, уже неплохо. Самый бесполезный час в жизни. За городской час можно успеть сходить в магазин, забежать за хот-догом, вызвать такси и доехать до дома, разобрать пакеты и начать готовить обед.              За бесконечный час здесь можно успеть сходить за молоком. Для Минхо это даже звучит абсурдно. Но делать нечего во всех смыслах, и он сосредоточенно идет по указанной тропинке до дороги. По пути ему то и дело встречается всякая мелюзга, да соседи с пакетами и банками. Точно по пути, думает он, и идет вразвалку, подальше ото всех. Лишь бы не пристали.              Нормальным шагом идти минут пятнадцать, но Минхо тратит на это все тридцать, бездумно разглядывая под собой гравий и над собой — белесую полосу облаков, что осталась от утренних туч. На перекрестке он тормозит только на мгновение, взгляд как-то автоматически цепляется за вывеску из забегаловки. Внутри все также сидят завсегдатаи, о чем-то болтают и перестукивают ложками по тарелкам. Минхо отворачивается и идет налево — в противоположную сторону от забегаловки. В кармане все еще предательски лежит чек на покупку воды, кто бы мог подумать. Ли Минхо и должник. Думается, что неплохо было бы съездить до первой заправочной и снять там деньги, в них всегда есть автоматы. Но куда ехать и на чем добираться — Минхо не представляет. До Сеула дорогу найти будет проще, всего-то идти вдоль дороги до вокзала, а потом сесть на первую электричку.              Из дум его выводит выглянувшая из-за деревьев красная крыша, та самая, о которой говорила бабушка. Да и народу тут набралось достаточно, можно было бы забить автобус, не целиком, конечно, но сидячих мест точно не осталось бы. Знакомых лиц мало, да и Минхо старательно представляет их незнакомыми. Встает в очередь и ждет.              — И снова здравствуй, — окликают его из-за спины. Минхо прикрывает глаза и в сердцах вздыхает, на деле — поворачивается и смотрит. Хван улыбается скромно, губы складываются в прямую полосу. Снова небрежно закатывает рукава и заправляет выбившуюся прядь за ухо. Волосы у него светлые, немного жженные, собранные в низкий хвост и дважды перевязанные черной резинкой с висюлькой-бусинкой. Слишком слабо, от того и выбиваются постоянно.              — Хватит таскаться за мной, отдам я тебе деньги, — цыкнул старший, отвернувшись. Очередь двигалась со смертельной скоростью. В городе жизнь всё же лилась водопадом.              — Таскаюсь? — усмехнулся Хван и мотнул головой. — Я за молоком пришел. Мы закупаемся для кафе тут, — Ли повел плечом и провел по затылку. Неловко не то слово. В ответ он решил промолчать. Люди впереди о чем-то болтали, кажется, о хозяйстве, о ценах в городе, о своих детях. Одним словом — скукота, которая для Минхо звучала как ветер в голове.              — Хенджин, и ты тут, — женщина, что стояла перед Минхо, повернулась и заметила работника забегаловки. — Ты в кафе, наверное, опоздаешь. Проходи вперед, — она немного отошла, чтобы пропустить парня, но тот улыбнулся и мотнул головой.              — Ничего страшного, спасибо. Я тут не один, — Минхо вперил в него слишком долгим и острым взглядом, но Хван лишь вскинул брови, мол, что тут такого? Я же не соврал?              — Ты не боишься, что у тебя кафе вынесут?              — Не вынесут.              Они двинулись чуть вперед, с мертвой точки.              — С чего такая уверенность?              — Мы тут все друг друга знаем. Если что-то пропадет, найти виновника будет не сложно. Да и зачем кому-то что-то забирать без предупреждения. Если что-то берут взаймы, записывают в тетрадь, а потом приносят и вычеркивают свое имя. У нас тут совсем не как у вас, — Минхо повел бровью, мол, к чему ты ведешь. — Да и ты сам же знаешь, ты тут жил все детство, да и приезжал после. Неужели настолько отвык? — усмехнулся Хенджин и положил руку на плечо Минхо, двигая вперед. — Интересно, сегодня будет Чанбин или его матушка.              — Чанбин?              — Внук госпожи Со. Они переехали сюда несколько лет назад, как раз через пару месяцев после твоего последнего визита. Ей сильно нездоровилось, они ухаживали. Два года назад похоронили.              — Понятно. Не знал.              — Ну, да. Тебя не было… Чтобы не соврать, года четыре?              — Ну, да.              Они замолчали на какое-то время. Солнце разливалось по земле и светило в глаза, но едва ли припекало. Ветер гонял по небу серые тучи недовольства. Очередь сдвинулась с мертвой точки и быстро редела впереди. Хенджин рассматривал небесное полотно, двигал головой в разные стороны — от этого мышцы на его шее иногда напрягались и также быстро расслаблялись. Минхо смотрел куда-то в сторону, лишь изредка взглядом искоса посматривая на Хвана.              Подумать только, четыре года. Минхо знал, что давно сюда не приезжал, но чтобы настолько, даже представить себе не мог. Как помнит, что отмахивался постоянно: сначала старшая школа началась, выпускные экзамены, потом поступление в университет, зачеты, вся эта суета. Не сказать, что он был сильно загружен, только первые два курса, потом перешел на заочку. Но времени все равно как-то не хватало. То подрабатывал, то проектами занимался, то еще чем-нибудь. В городе время сквозь пальцы утекало. Что не скажешь про время тут. Жизнь тут и правда замедлялась. Сюда, наверное, можно переехать, чтобы никогда не стареть. Либо стареть настолько медленно, что и через сто лет не заметишь. Тут ничего не меняется. Даже его бабушка почти не изменилась за четыре года.              — Ты чего? Задумался о чем-то? — спросил Хенджин, когда до Минхо дошла очередь, но он не сдвинулся с места.              — Нет, — ответил он и подошел к маленькому окошку. Никто его не встретил, зато лежала одинокая старая тетрадка, уже почти полностью исписанная неизвестными (или нарочно забытыми) ему именами, и ручка.              — Пиши свое имя в левой колонке, в средней количество, а в последней дату. Потом туда иди, — Хван кивнул в сторону. — Там за углом раздают. Сегодня, видимо, госпожи Со нет. Она обычно тут сидит, а Чанбин по бутылками разливает.              Минхо заторможено кивнул, записал сначала имя бабушки, но потом приписал рядом свое в скобочках, поставил дату и пошел, куда ему указал Хенджин. За углом, в тени, и правда сидел крепкий, косая сажень в плечах, парень. Во всем черном, словно хотел притянуть к себе все тепло солнца, вытирал руки о полотенце и, видимо, считал количество банок. Минхо замедлился, когда тот поднялся и отошел в соседний сарай.              — Пойдем, — Хван подтолкнул Минхо вперед за плечи. Чанбин вернулся меньше, чем через минуту, принес еще несколько банок, а в подмышках зажал бутылки с молоком. — Приветики, — махнул Хван и улыбнулся.              — Здарова, — в ответ кивнул Чанбин и уселся обратно.              — Это Минхо. Ли Минхо. От госпожи Ли Ен, — пропел Хенджин, и Минхо приветственно кивнул. Чанбин ему, кажется, понравился — молчаливый, серьезный, занимается своим делом и не жужжит над ухом в отличие от Хвана. — Это Со Чанбин. Он тебе, кстати, хен, — с последним он обратился уже к Чанбину.              — Привет, — Минхо указал на трехлитровую банку. — Мне одну, пожалуйста.              Чанбин поднял банку, подписал на ней маркером дату и «Ли», затем запнулся.              — Ли Мин- как?              — Мин-хо. Могу написать сам.              — Валяй, — Чанбин протянул ему маркер, и Минхо быстро написал свое имя. Хван достал из кармана два пакета и сказал что-то вроде «мне как обычно».              Минхо пошел вперед. Он не хотел ждать Хвана, но шаг как-то сам замедлился. И Хенджин быстро его нагнал, поравнялся. В обеих руках по пакету, в них — по две бутылки молока. Вероятно, только с одного кафе семейство Со имеет большой доход.              — Чем займешься тут? — с нескрываемым любопытством спросил Хенджин, очередной раз за день.              — Не знаю. Проект доделаю, к сессии подготовлюсь.              — О-о-о, — с гордостью не к месту ответил младший. — Ты на каком курсе?              — Последний заканчиваю. А ты? — то ли из вежливости, то ли из интереса спросил Ли. Наверное, все-таки второе. Они все-таки четыре года не виделись, да и не последние люди друг другу.              — Я не учусь. Так вышло, — с грустной улыбкой ответил Хван. Наверное, Минхо стоило поинтересоваться, почему так вышло, но он промолчал. Они дошло до перекрестка в млечной тишине. Кафе все еще было полно людей, и не будь там окон, можно было бы слышать их беспрерывную речь. — Ну, я пошел, — Хван кивнул в сторону кафе. — Заходи на завтрак. Они за полцены. Тосты правда вкусные.              — Как-нибудь, — ответил Ли, чтобы не давать ему пустых обещаний, а себя не нагружать бессмысленной ответственностью.              — На следующей неделе, кстати, Феликс приедет. Помнишь его? — Минхо кивнул. Феликса было трудно забыть. Даже, наверное, невозможно. — Ну и хорошо. До встречи.              — Пока.              Хван пошел в сторону кафе и быстро скрылся за дверью, только Минхо этого уже не видел. Пошел домой, пребывая в каком-то странном и непонятном ему состоянии. Четыре года все еще казались нереальными.              А еще Минхо очень долго пытался вспомнить причину, почему его так долго не было. Но так и не смог.              Наверное, все-таки просто не захотел.