Пианиновые сны

Дни после конкурса протекали также странно и трудно, как и тридцатого ноября. Син Цю не понимал, что с ним происходит: апатичное состояние, подавленное настроение совсем не хотели его покидать. Не хотелось делать абсолютно ничего, даже играть на пианино. Второго декабря Цю впервые за долгое время не сыграл перед уроками, чем немного озадачил учителей. Юноша тух прямо на глазах, полностью поменявшись в поведении за очень короткий период. На следующий день после конкурса Син Цю в школу не пошёл из-за решения отца. Видимо, это было рекомендацией врача оставить темноволосого дома, чтобы наверняка убедиться в его самочувствии. В тот день Цю также выглядел понуро, но папа списал это просто на его усталость и волнение из-за конкурса. Наверное, он просто плохо знает его, раз подвёл такой итог, ведь в прошлые разы после побед Син Цю вёл себя совсем иначе: ходил с высоко поднятой головой и даже не думал о том, чтобы тревожиться о чем-то. При встрече с Чун Юнем Син Цю впервые не нахамил, не ответил с сарказмом, хоть они и были наедине. Юнь первым делом искренне поздравил его с победой, а позже спросил, почему тот решил играть ”Лунную Сонату”. Син Цю коротко ответил «Я не знаю» и поспешил уйти в класс. Стоять рядом со светловолосым было некомфортно. При нахождении рядом с ним Син чувствовал себя ещё хуже. Наверное, он просто сожалел обо всем, что было связано с Юнем, из-за чего чувство вины тут же увеличивалось. В последующие дни Чун Юнь иногда пытался с ним заговорить, но заметив его потрёпанный вид, решил не надоедать собой, лишь изредка обеспокоено поглядывая на него. Дни первой недели декабря были одинаково серыми, холодными и тоскливыми. Син Цю больше не практиковался с Чун Юнем, а Юнь, в свою очередь, не заговаривал с ним просто так, исключительно только по делу. У светловолосого самого было много своих забот: он пытался восстановить свою успеваемость. Во второй половине ноября она резко пошла на спад, что ввело его в ступор уже тогда. Учителя говорили что-то о том, что тот постоянно забывает сдавать тетради, однако Юнь точно помнил, что сдавал все вовремя. Сколько бы парень и сами преподаватели не искали его тетради, половину из них они так и не нашли. Остальная часть странным образом обнаруживалась в стопках других классов. Сначала учителя давали Юню шанс исправить плохие оценки, просто прося наконец принести нужную работу, но их расположение к светловолосому становилось все слабее и слабее с каждым днём. Тетради не переставали пропадать, а терпение преподавателей заканчивалось. Они перестали верить тому, что Юнь сам не знает, что происходит, грозя ему очередными двойками, которые уже будет нельзя исправить. Сейчас же подобное перестало происходить и Юнь смог облегченно вздохнуть. К тому же, в связи с тем, что ему недавно изрезали руки, преподаватели подобрели к нему. Похоже, жалели. Сейчас все, должно быть, налаживается, ведь Юнь наконец перестал получать неудовлетворительные оценки, а Син Цю перестал над ним глумиться, но его не покидало чувство, что что-то все-таки не так. Он пытался найти причину сначала в себе и своей жизни, но позже осознал, что ему просто непривычно не выслушивать грубые слова Син Цю каждый день, непривычно не видеть его взгляд, от которого по спине бежали мурашки. Да просто непривычны кардинальные изменения в Син Цю, будто парня кто-то подменил. Несмотря на это, он так и не нашёл в себе смелости спросить Син Цю в лоб о произошедшем. Дни тянулись бесконечно долго, и вот уже десятое декабря. Син Цю по-прежнему ходил серой тучей и, казалось даже, ему становилось только хуже. Учителя просили его оставаться после уроков, чтобы поговорить о том, почему тот не смог ответить на уроках и проваливается на тестах; почему больше не играет по утрам и выглядит настолько плохо. Они даже предлагали взять ему пару выходных, чтобы тот пришёл в норму, но он вежливо отказывался, а сам и не знал, почему. Может быть, взяв он эти самые выходные, ему бы и стало полегче, а может и нет, ведь дом целиком и полностью напоминал о матери. Получается замкнутый круг: дома юноша оставаться не хочет из-за воспоминаний о маме, а в школе-из-за снижения своей трудоспособности и из-за Юня. Теперь же он ясно понимал, что ощущает по отношению к Чун Юню: стыд. Ему было искренне стыдно за все перед ним, ведь он делал это из-за своей зависти и страха, а Юнь просто был его жертвой, на которой было удобнее всего отыгрываться. У Син Цю будто открылись глаза. Не чуждое ему ранее сожаление теперь пожирало его каждый день и он тонул в чувстве вины. Совесть ли это в нем говорит? Наверное, да. Двенадцатого декабря, в понедельник, Син Цю вновь остался дома. Обеспокоенный состоянием своего ребёнка отец решил взять все в свои руки. Серьёзный разговор с Син Цю не дал никаких плодов: юноша, сидя с глазами на мокром месте, не отвечал на его вопросы и даже не поднимал на него глаз. Мужчине ничего не оставалось, кроме как оставить Цю в тот день в покое. Следующая попытка: тринадцатого числа. Син снова дома, снова молчит. Папа взял на работе выходной и вытащил его из четырёх стен в город проветриться. Кажется, это их первый день вместе вне дома за последние несколько лет, не считая редких поездок в больницы. Городской парк, непринужденная болтовня папы о всяком и обсыпанная снегом поверхность улиц. Задубевшие пальцы они грели бумажными стаканчиками с горячим чаем, купленном в парковом ларьке. Шутки и забавные истории папы смогли на время облегчить общее состояние Син Цю. Они даже вместе смеялись, бросаясь друг в друга снежками из сырого, рыхлого снега. Этот день был чем-то вне течения времени, чем-то особенным и по-настоящему тёплым, несмотря на то, что они оба сильно замёрзли. Цю смог передохнуть от груза негативных чувств, что сам возлагал на свои плечи. Он будто на несколько часов стал тем же ребёнком, каким был восемь-десять лет назад: ещё не понимающим жизни, беззаботным и смотрящим на мир большими глазами. Ещё не узнавшим чувства ненависти и зависти. Вечером Син Цю вновь вернулся в своё прежнее состояние, но он уже знал, что ему нужно делать. Знал, в чем состоит его искупление. *** Четырнадцатое декабря: день, поделивший жизнь надвое. Вечером этого дня Син Цю признался во всем папе. Крики, битая посуда, пощечина. Слёзы, но уже отцовские, извинения и объятия. Трудно пришлось всем: Син Цю, что весь день собирался с силами к разговору, и отцу, что узнал сына настоящим. Больше никакой фальшивости, никакой недоговоренности. Син Цю испытывал облегчение от того, что наконец признался в том, как сильно он скучает по матери, о том, как портил жизнь Юню и о том, как он по-настоящему чувствовал себя все это время. Отец тоже в некотором роде скучает по матери Цю, но он также обозлён на неё за ее уход из семьи. Пусть они и не любили друг друга, но все же они были семьей, прожившей много лет вместе, прошедшей как плохие, так и хорошие моменты жизни. Дыру в груди, что была у обоих, они изо всех сил игнорировали, делали вид, что ее не существует. Они с отцом никогда не обсуждали уход мамы, ведь от этого было бы больно обоим. Не обсуждали, но это нужно было делать. Не без труда, не без усилий, но папа принял Цю. Он поддержал его, как и его желание. Желание это сильно шокировало его, однако он прекрасно понял, почему Син Цю хочет поступить именно так. В тот день они оба решили начать жить по-другому: папа решил перестать бежать от реальности, делая вид, что все в порядке и их маленькая семья идеальна, а Син Цю решил распрощаться с прошлым и прошлым собой. Долгожданное облегчение и наконец-то спокойная ночь. *** Пятнадцатое декабря: признание перед всем ”миром”. Родные коридоры школы почему-то вызывают грусть и ностальгию. Но грусть выражается широкой улыбкой на лице, а ностальгия совсем не такая, от которой хочется вернуться в прошлое. Лица одноклассников больше не кажутся противными, уродливыми и надоедливыми. Син Цю медленно гуляет по школе, в которой провёл десять лет своей жизни, в последний раз. Сегодня он наконец исполнит то, что должен был ещё очень давно. Уверенным, размеренным шагом заходит в кабинет директора. За ним шагает отец, и оба расслабленно опускаются на кресла перед столом. В кабинете кроме них троих также находится и классный руководитель Син Цю, что смотрит сначала с замешательством, а после того, как Син Цю начал говорить — с ужасом. Юный пианист вновь повторяет то, что говорил вчера отцу: о своём вранье как до перехода Юня, так и после него; о том, что это он виновен в порезах Чун Юня. Час разбирательств, ещё полчаса на бумажную работу, и Син Цю официально больше не учится в этом учебном заведении. Син Цю понятия не имел, что сделают учителя с информацией о том, что это он нанёс травмы Чун Юню в конце ноября. Он оставил это папе, о чем они с ним договорились ещё вчера. Классный руководитель ушёл ещё тогда, когда Син Цю закончил говорить. Уроки, судя по всему, а может и что-нибудь другое. Син Цю решил в последний раз навестить любимый музыкальный класс. Большие окна, книжные шкафы, и все те же два бесполезных стола. Бесполезных, но таких замечательных, блестящих стола из красного дерева. Школьное пианино цвета сажи, которому уже почти три с половиной месяца, но оно все ещё считалось новым. Син Цю аккуратно поднимает крышку и мягко проводит пальцами по ряду клавиш, не нажимая. Слегка наклоняется к нему и дует. Привычка до сих пор. — Син Цю! — Знакомый голос следует сразу после звука открытия двери. — Син Цю, что ты наделал? Почему ты решил уйти из школы? — Чун Юнь выглядел расстроенным. Парень доходит до Цю, остановившись в двух метрах от него. — Юнь, — Син Цю спокойно поднимает на него глаза. Без ненависти, без зависти — с искренней дружелюбностью и тёплом. — Хорошо, что ты пришёл. Я как раз хотел тебя увидеть в последний раз. Не перебивай, послушай, пожалуйста, — Юнь хотел что-то сказать, но Син Цю опередил его. — Не знаю, заслуживаю ли твоего прощения за всю ту боль, что я причинил тебе, но меньшее, что я могу сделать — это извиниться и исключить возможность повторения подобного. Прости меня, Юнь. — Тебе не нужно было ради этого рассказывать все учителям и отчисляться из школы, — Чун Юнь хмурит брови. — Я же давно сказал, что не держу на тебя обиды и совсем ни в чем тебя не обвиняю. — Знаешь, Юнь, — Син Цю мягко улыбнулся. — Наверное, уйти из школы — это мое самое правильное решение за всю жизнь. Это не только из-за тебя, это просто из-за всего. Я, наверное, счастлив. По-настоящему счастлив, — Син Цю молчит несколько секунд, а после вдруг торопливо тянется к своему полу-пустому рюкзаку, что стоял около банкетки. Юноша достаёт оттуда несколько тетрадей и протягивает их Юню. — Держи. Прости меня и за то, что портил твою успеваемость и репутацию. Не знаю, помогут ли тебе эти тетради теперь, но там, по крайней мере, твоя домашка, — Чун Юнь неуверенно забирает тетради из рук Сина и тоскливо смотрит на своё имя, написанное на них. — Чун Юнь, сыграешь со мной в четыре руки? Син Цю под удивленный взгляд Юня опускается на банкетку, оставляя место для светловолосого и пригласительно похлопывая по нему. Юнь неуверенно помялся несколько секунд, но все же сел рядом. Син Цю не сказал названия произведения, но Чун Юнь опознал его с первых нот. Людовико Эйнауди — ”Experience”. Син Цю часто просил играть это произведение на практиках, именно поэтому Юнь хорошо знал его и помнил. На самом деле, оно играется лишь в две руки, а не в четыре, но это совсем не значит, что его не могут играть сразу два человека. Как только Юнь приблизил свою руку к клавишам, Син Цю убрал одну из своих, позволяя светловолосому играть вместо него. Чун Юнь отдаленно понимал поступок Син Цю, но он не хотел его принимать. Он все ещё надеялся, что они смогут найти общий язык и, в конце концов, подружатся, однако Цю сейчас полностью разбивал его надежды и мечты. Специально или ненароком — неважно, он просто рушил все, на что Юнь надеялся. Была ли у него возможность повлиять на решение темноволосого? Не поступил ли бы Син Цю так, как поступил сегодня, если бы светловолосый все же поговорил с ним в самую первую неделю после конкурса? Чун Юнь понятия не имел, но все равно жалел, что не воспользовался этой возможностью как можно раньше. — Может, все же есть другой выход? — Тихо произносит Юнь после завершения игры. — Ты же ещё можешь вернуться в школу? — Было бы все так просто, — Немного грустно усмехается Син Цю. — В этой школе очень легко потерять уважение, и очень сложно его заслужить. Меня вряд ли возьмут обратно, даже если я захочу. А я, честно говоря, и не очень то этого и хочу. — Бессмыслица какая-то. Ты же, кажется, лет так восемь добивался того, что есть у тебя сейчас, но только ради чего? Все это значит напрасно, Син Цю. — Думаю, я делал это ради мамы. Но я согласен, что все это было напрасно. Одни лишь мои успехи в школе не вернут ее в семью. Юнь, я больше не хочу стараться ради мамы, я хочу стараться ради себя, но в этой школе это было бы уже невозможно. — И что ты будешь делать? — Чун Юнь посмотрел на Син Цю. — Пока что не знаю. Да и какая теперь уже разница? Буду стараться жить как все, доучусь в обычной школе и поступлю куда-нибудь. Скорее всего, даже переедем с отцом, — Син Цю глубоко вздыхает и, улыбаясь, поворачивается к Юню. — Может быть, ещё встретимся, если судьба тому случиться позволит. Спасибо тебе, что не оттолкнул меня в тот день, мне этого не хватало. — Син… — Юнь с трудом сдерживает появившиеся вдруг слезы. — Мне пора идти. Наверное, папа уже ждёт меня. Пообещай мне, что попадёшь на конкурс в следующем году, ладно? Ты точно там выиграешь, ты прекрасно играешь. — Обещаю, что сыграю ”Лето” Вивальди. *** У ворот школы Син Цю в последний раз оборачивается на здание. Здание, в которое он входил на протяжении десяти лет. Почти родное, почти второй дом. Прощаться невероятно трудно, непривычно, но юный пианист не позволяет себе грустить. Он вновь глубоко вздыхает, пропуская в легкие морозный воздух, и улыбается. Взгляд чьих-то небесно-голубых глаз с крыльца школы провожает его до самого конца. Взгляд, который Син Цю будет вспоминать с искренней благодарностью и нежностью.