Breakfast at birdy's

      Столас поднялся с кровати и накинул на себя халат. На месте, где он сидел, остался влажный след от вытекшей из него смазки и спермы. Взяв с прикроватной тумбочки сигареты и зажигалку, он пошел на балкон.       Блиц не любил маленькие откровенные разговоры на перекурах. Экзистенциальный ужас, который они могли приносить с собой – морально добивал. Но сейчас, прячась в одеяло, чтобы отдышаться от натягивания своего трехметрового партнера, казалось, что он похож на девственницу после первого секса из-за того, что остается самозабвенно в кровати, пока Столас в халате с липкими перьями на внутренней стороне бедер умиротворенно выдыхает космический дым.       Блиц засуетился, сполз с матраса и, напялив на себя трусы, так же поперся на балкон. Он молча взял пачку и зажигалку с широкой периллы и тоже затянулся, отходя от края балкона.       На столике рядом с пепельницей Блиц заметил книгу, открытую на странице с заголовком «поиск родственной души через сновидения». – Техника на родственную душу для смертных, если тебе интересно, – ответил Столас, увидев, что Блиц замер над книгой. – Здесь она, конечно же, не работает. Это так, почитываю. Мне кажется, что искать партнера гораздо проще. Все сразу ясно, когда твои мысли и шутки понимают с полуслова. И это уже не магия или духовные практики. – Да, это называется одна извилина на двоих, – сказал Блиц, так же выпуская дым, но никаких причудливых узоров или ускользающего в небо туманного млечного пути, естественно, не было.       Столас был прав, особенно про шутки. Юмор Блица был специфический с самого детства, еще тогда было понятно, что ни карьеры клоуна, ни стендап комика, ничего другого из сферы шоу-бизнеса ему не слепить. Единственным, кто в начале его пути посмеялся с шутки – был Столас. Блиц тогда даже не знал, что такое ламинит, но то, что к его панчу придумали лайн, вызвало симпатию и запомнилось. Следующей персоной, которой нравился такой юмор, была Веросика, но его приколы заходили ей только под пиво.       Блиц вспомнил, как его хрипатая троюродная тетка как-то ляпнула, что если вы одинаково пошутили или искренне посмеялись с шуток друг друга, то нужно сразу хватать этого чертилу за хвост и тащить расписываться – ведь одинаковое чувство юмора это залог крепких отношений на века. К слову, тетка была единственной из всего его тогдашнего окружения, у кого были самые счастливые отношения – поэтому советы были явно дельными. Однако ирония заключалась в том, что все родственники ее ненавидели. Возможно, потому что она никогда не лупила дюжину своих маленьких чертят и не пыталась на них зарабатывать. А может, им просто не нравилась ее жена, с которой они так сильно расплодились и уехали далеко-далеко, чтобы никому не мозолить своей идиллией глаза. – Если уж извилина одна на двоих, то удобнее ее использовать вместе. Я думаю, что мы могли бы съехаться когда-нибудь, точнее ты переехать ко мне, взять с собой Луну... – начал Столас, смущаясь и отворачиваясь куда-то в сторону, опять затягиваясь, быстро выдыхая что-то тревожное и глазастое в дыму вместо космических узоров.       Блицу даже показалось, что, когда он случайно попал под дым, к нему в голову проник тихий жуткий шепот. Это отрезвило и напомнило, что перед ним сильный демон.       Столас продолжил: – Вы бы тогда ни в чем не нуждались, может быть, они даже с Вией ходили бы вместе на шоппинг, а мы полностью посвятили время друг другу, не считая моих королевских обязанностей.       Столас думал даже предложить им вместе немного полежать в дурке; Блиц бы под транками пораскрашивал антистресс-раскраски, а он – в наркологичке с капельницей от алкоголизма. Но это было бы уже слишком, даже если и нужные меры для обоих. – Это, конечно, все супер-классно, и я думаю, Луна будет ахуеть как рада, что ей станут выделять деньги не на одну кофту и пару стринг, а на дорогие сумки, но блять! – такой прямоты Блиц не ожидал, в нем еще оставались мысли, что они просто любовники, но тут ему буквально предлагают не просто сожительство, а переход из статуса «бизнесмен шобла-ебла конторы» в отчима-содержанку. Находиться на полном иждивении в его планы не входило, и он решил ответить честно. – Я люблю свое дело и, как бы я ни любил сильно деньги, мне в кайф убивать за них. Рушить жизнь своих сотрудников я не собираюсь. А как же пушки? Я готов дрочить ими, настолько я люблю эту хуйню. Ну и еще подсматривать за Милли и Мокси.       Пока они курили и откровенничали, снизу из под балкона пошел запах арбузного вейпа. В непонимании Блиц и Столас переглянулись и наклонились через периллу. Это была Октавия, которая вышла попарить со своим подом. Она, взглянув наверх, застыла, срочно вдыхая все обратно и остатки разгоняя быстрее руками. – Все в порядке милая, продолжай. Дядя Блиц разрешает вейпить ночью до тошноты от солевого никотина, – помахав ручкой, выкрикнул Блиц.       Столас пихнул его локтем и отмахнулся, мол, все нормально, он в курсе. В ответ Октавия поперхнулась паром. Это было ужасно неловко не из-за того, что ее заметили, а из-за того, что она увидела в очередной раз отца с любовником, который еще и назвал себя «дядей» обращаясь к ней.       Чтобы больше не смущать Вию, они ретировались обратно в спальню. – Но ты реально подумай над этим. Я не тороплю, – сев на тахту, сказал Столас. – У меня освободилось семь комнат, три гардеробные и постамент для аметистовой жеоды... может, ты найдешь, что поставить на ее место, лошадь какую-нибудь.       Вот за это Блиц и не любил разговоры на перекурах. На них всегда решалось все самое важное. Играла ли теперь роль в его восприятии их отношений книга? Она все еще сдерживала его, чтобы опять не сбежать от серьезного на личном фронте. Но если этот разговор продолжится, то он за себя уже не сможет отвечать и опять сольется домой и будет там рыдать в подушку от того, что он такой долбаеб. Поэтому нужно было срочно переводить тему.       Они мило расположились на тахте. Блиц лежал на Столасе, а тот гладил его по рогам, смотрел в никуда, словно и не ожидая ответа. – Блять, почему от тебя всегда ахуенно пахнет? Даже после алкоголя, секса и перекура, – зарываясь лицом в перья на груди, прошептал Блиц. – Что за одеколон, дезодорант? Поделись секретом. – Никакого секрета, Блитси – обводя пальцем широкие черно-белые полосы, произнес Столас. – Я не пользуюсь ни тем, ни другим.       Блиц напрягся. Что это значит? Особые демонические феромоны, пахнущие вербеной и анисом? Магия приворожения? Сейчас ему заявят какую-то мерзость, наподобие «естественных выделений из птичьей киски», или оставят в тайне? Столас склонился над ухом чертенка, все так же продолжая водить пальцами по его рогам. И с наигранной загадочностью прошептал, словно открывает ему самую большую тайну: – Я просто принимаю очень долгие ванны с эфирными маслами.       Блица отпустило, никаких неожиданностей или грязных разговорчиков. А в долгих ваннах, от которых перья пропитываются ароматами масел, был даже какой-то эротический шарм. – Звучит сексуально, – простонал Блиц, потеревшись бедрами о ногу Столаса и обвив ее хвостом. – Хочешь еще один заход на свое лицо? – Нет, просто остаться пока. – Еще пару часов? Я уже не буду предлагать тебе оставаться на завтрак, – задумчиво вздыхая, смотря в потолок и крепко сжимая один из бесовских рогов, сказал Столас, – ты же никогда не остаешься, даже если мы валяемся до утра. – Блять, а я хотел остаться, – Блиц ликовал внутри себя. Их разговор складывался идеально, его предложение остаться на завтрак выглядело победно.       Он уже мог спокойно выкидывать из своей головы отрепетированные в машине варианты речи с такими тезисами, как «я тут подумал...», «наши отношения переходят на новый уровень» и «я остаюсь пожрать утром». Как же он тогда бился башкой об руль от кринжа с самого себя. В итоге решил действовать экспромтом и не прогадал.       Лицо Столаса растянулось в улыбке. Ему показалось интересным, как еще могут работать безобидные манипуляции Блицем. Значит, не обязательно строить из себя принцессу в беде, убеждать чертенка, что ему нужна помощь и защита, чтобы тот смог погеройствовать и потешить свое эго. Оказывается, Блицу еще просто можно сказать «нет», чтобы он это воспринял, как вызов, и в знак протеста сделал что-то вопреки. У него проблемы, он не хочет выглядеть послушным и подчиняться. Думает, что это проявление слабости. – Знаешь, Блитси, у тебя есть скрытый талант действовать вопреки. – Не поверишь, это тоже получается не очень, – Блиц поднял голову с мягких перьев, и, ухмыльнувшись, дополнил: – Я талантлив лишь в двух вещах. Это убийства и кунилингус.       В ответ Столас лишь хохотнул: – Есть еще третий. Быть очень миленьким. – Пиздишь! – Блиц резко отстранился и вскочил с тахты. Он сделал недовольное лицо, сложил руки на груди и раздраженно вильнул хвостом. – Меня не могут обманывать мои четыре глаза, – с легкой снисходительностью ответил Столас, указывая пальцем на верхнюю пару глаз. – Ты милый. – Нет, – Блиц всем своим естеством показывал отрицание и давил смущение. – Да. – Нет. – Да.       И такой детский сад мог продолжаться до бесконечности, пока Блиц не сдался после слов, что он милый еще, потому что смешно шутит про своего отца. А потом Столас сказал, что ему комфортно с ним.       И если комплименты Блиц принимать наотрез отказывался, то откровение Столаса о том, что он единственный, с кем ему комфортно близко и неформально общаться, его прямо зацепило за живое.       Не стоит думать, что Столас жил в четырех стенах с женой и дочерью. Когда он в разгоряченном состоянии ляпнул Блицу про первого и единственного друга, он имел ввиду немного другое. Вокруг него было много демонов из высшего общества, постоянные мероприятия, балы, светские вечера. Общения хватало. Но что это было за общение? Переполненные формальностями разговоры, заученные, как по шаблону – только и подставляй слова. Одинаковые постные каламбуры и разговоры про погоду на разных кругах ада просто доводили. Становилось более-менее весело, когда аристократическая публика, накушавшись клубники вымоченной в эфире*, доходила до определенной кондиции. Тогда и начиналось веселье; какой-нибудь граф не постесняется штырнуться золотым шприцом морфина, пьяный губернатор сцепится с маркизом из последнего десятка, а вокруг будет стоять восторженный аристократический хохот, гогот и чириканье. Но и в этом Столасу с его пониманием юмора и грязным флиртом не было места. Такие шоу происходили только за закрытыми дверями дворцов, замков, поместий и выносились строго сплетнями. Столасу хотелось простого обычного общения, как это было в детстве, когда папаша привел ему из цирка чертенка, чтобы они поиграли, и он перестал ходить грустный и плаксивый. Его отца это раздражало. В дальнейшем он продолжил поступать со Столасом по отработанной схеме. Любые просьбы о знаках внимания заканчивались фразой «сколько тебе выписать денег, чтобы ты от меня отъебался?».       Когда Столаса уже подросшим выводили на балы, он стал встречать там кучи своих сводных братьев. У него точно должны были появиться друзья, но ничего подобного не случилось; Каждый сам по себе, боялся ступить неверно шаг или слишком фильтровал речь. Зато начинать бухать из водочных и ликерных фонтанов никто не стеснялся.       Проблема Столаса еще заключалась в том, какого он был статуса. Он был тридцать шестой – твердый середнячок в огромном роду. Говорят, что середина золотая, но не в его случае. Скорее, тут больше было уместно выражение «ни рыба, ни мясо». Тех, кто стоял через десяток перед ним – любили и обожали, боготворили и ценили просто за то, что они есть, а от тех, кто был через два десятка после него, сильно ничего не требовали, в чем-то прощали, давали больше свободы. А он относился к той категории несчастных, кто был посередке. Их замучивали правилами до абсурда. Потому что они не слишком гениальны и сильны, но и не те, кому можно все простить и забыть.       По мере взросления общение не менялось, все те же вопросы; как ваши легионы? Как ваши обязанности? Не хотите ли сегодня на вечерний променад?       Натянув улыбку, Столас лаконично на все отвечал, а от променада вежливо отказывался. Он просто уходил в коридор, звонил прислуге, говоря, что возвращается во дворец через десять минут и чтобы ему прочистили курительную трубку, нарвали травки в оранжерее и принесли свежие порнографические романы, а то такой скуки он просто не вывозит.       И не вывез бы.

***

      На кухне в дальнем углу стола тихо сидела Октавия в наушниках. Она медленно ела и смотрела в телефоне какой-то обзор на палетки, даже не обращая внимания, как любовник отца прошел к столу и сел рядом. – Доброе утро, Блитси, будешь яичницу? – спросил Столас, подливая сливочный ликер себе в кофе. Проблемы с алкоголем продолжались.       Он поставил перед Блицем тарелку, на которую тот без раздумий жадно набросился. Оторваться от еды его заставило лишь одно: – Сука, я пью только кофе со льдом и молоком, а не эти эспрессо-хуессо, – Блиц с презрением поднял фарфоровую чашечку с орнаментами в стиле арт-деко. – А к кофе с молоком тебе сигаретку и туалетную бумагу сразу не добавить? – Столас очень многозначительно ухмыльнулся. – Блять, тонко-тонко, – ответил Блиц, искоса взглянув на него и покачав пальцем.       Только Луна знала о его мимолетных ванильных замашках после очередного пересмотра «Спирит. Душа прерий», когда он ночью сидит на подоконнике, курит в форточку и пьет латте, а потом под утро превращается в мем: «батя опять оккупировал туалет на четыре часа». – так у тебя есть лед? Молоко? – сказал Блиц и бесцеремонно полез в холодильник. Как только он его открыл, даже не дойдя до морозилки, первое, что его удивило это не карамелизированные крысы со вчерашнего ужина. – Ого, какие большие яйца. – Нравятся? Это мои, – с некоторой гордостью произнес Столас, от чего Блиц поперхнулся, – те серо-синие мои, лавандовые Октавии, пыльно-розовые были у Стеллы, их сейчас нет, как видишь. – То есть ты хотел скормить мне свои месячные?!       Слово «скормить» в случае Блица было неправильным, ведь он сам набросился на завтрак, съел половину, и его остановило только непонравившийся кофе. Ему хотелось бы еще упомянуть Столасу о том, как по-гейски тонко он разделяет цвета скорлупы, но это было меньшее, что его потрясло. – Странный вопрос, тебе же нравится место, из которого они выходят, – снисходительно прищурился Столас, а потом добавил. – Слушай, просто продолжай есть, дорогой. Тебя все устраивало до этого уточнения. У меня такое происходит не часто.       Не часто у Столаса – это последний раз восемь лет назад. Все эти годы он думал, что уже потерял способность воспроизводить пустышки, но после развода что-то стало происходить, налаживаться. Он не признается в том, что запаниковал, когда с ним это вновь случилось, ведь совсем забыл, каково это по ощущениям и как это вообще делается. Столас тогда проснулся среди ночи с тугим тянущим ощущением внизу живота, и это ощущение заставляло поддаться птичьему рефлексу откладывания. Когда все закончилось, он не мог поверить своим глазам, на шелковых простынях под ним лежало три некрупных яйца покрытых слизью. Уже через час они красовались в холодильнике в подставке для яиц. Позже, заметив их, Октавия поняла, что у них с папой все начинает налаживаться.       Конечно же, Блиц не знал, что у демонов-птиц поедание своих собственных пустых яиц считается самой базовой нормой. И о том, что это чьи-то месячные, никто как-то и не задумывался.       Блиц выдохнул и сел обратно за стол, налил молока в чашку кофе. Он посмотрел в тарелку Октавии, чтобы убедиться, что это не какой-то дурацкий прикол – там тоже лежала наполовину съеденная яичница с рукколой и даже чем-то жареным, похожим на крысиные хвосты.       «Значит так, остаться на завтрак – я остался. Первый шаг выполнен. Второй шаг, видимо, не облажаться и доесть этот завтрак из яиц любовника» – Подумалось Блицу. Все же, когда он начал ее есть, ничего подозрительного по вкусу не заметил. Обычная яичница, просто крупнее размером. – Демоны-птицы любого пола могут как снести яйца, так и оплодотворить их. Когда я только женился, то из-за сильного стресса у меня их просто не было, в итоге Октавию снесла Стелла, – Столас задумчиво посмотрел в свою кружку. – Потом они иногда бывали, но восемь лет назад все полностью прекратилось. Для меня было удивлением, что я могу снова делать кладки.       Блиц опять посмотрел в сторону холодильника и почему-то как-то поник: – А что, если в них что-то есть? – Ох, Блитси это исключено, – отмахнулся Столас, – они бы были гораздо больше.       Блиц ничего не сказал, ему стало очень грустно от слов Столаса, он задумался о том, насколько тот был несчастен в браке, и о том, как беспечно об этом рассказывает, как о чем-то нормальном, как о данности, которая у него была. – Ты что-то так расстроился после моих слов, – заметил Столас, а затем, прикрыв рот ладонью, чтобы не было видно ухмылки, добавил. – Тебе что? Хотелось общих деток?       Блиц покраснел и закрыл лицо руками, повторяя: «заткнись, заткнись, просто блять заткнись». – Оу, какая прелесть, Блитси.       Проблема отношений Стеллы и Столаса крылась еще и в специфической нормативности в аду. Нормы тут были совсем другие – все наоборот. Считалось, что чем больше, выше, крупнее, агрессивнее и жестче женщина, тем она лучше, но обратная сторона этого крылась в том, что такое просто могло закончиться сюжетом спаривания пауков или богомолов – с печальным концом для демона с диагнозом: пол мужской, если пол в принципе имелся.       Часто происходило и так, что склонность к садизму путали с сильным характером. Так было и в случае со Стеллой. Еще в детстве отец Столаса счел, что его мягкохарактерному, спокойному мальчику требовалась жена, за которой он будет, как за каменной стеной, и девочка, которая даже перед камерой не постеснялась продолжать душить собачку – лучшая кандидатура. Он считал, что это самое прекрасное из всех его родительских решений. А что там дальше будет происходить, его вообще не ебало. – А че ты сам все делаешь? Куда пропал дворецкий? – Блиц посмотрел с непониманием на Столаса, кормящего с рук кусками замороженного мяса хищные растения. – Он сейчас на больничном, – коротко ответил тот, как-то напряженно поглаживая лепестки одного из цветков. Эту тему он поднимал неохотно.       Потом, спустя некоторую паузу, Столас почему-то начал, о, казалось бы, не связанной с вопросом вещи: – Знаешь, не думай, что я захотел развестись только из-за тебя, мы со Стеллой постоянно дрались. – Мама тебя била, – вытащив наушник и небрежно бросив на стол вилку, вставила Октавия. Она словно читала по клюву отца, когда он говорит слово «развод» и поэтому решила вклиниться. – ...у нас были недопонимания, – попытался сгладить такой вброс Столас. Он сильно напрягся, все перья на его теле поджались, и казалось, что он стал тонким-тонким. – Она его била. И дворецкому руку сломала тоже она, прямо перед уходом, – громче сказала Октавия смотря на Блица. – Маме похуй над кем издеваться: над прислугой, над мужем, я думаю, что, если бы у нее была возможность, она бы попыталась подраться даже с Люцифером. – Принцесса! – Окликнул ее Столас.       Если он называл ее по статусу, то это означало крайнее недовольство поведением. Возразить все равно не мог. В чем дочь была не права? Она просто выпалила все, к чему он бы долго подводил издалека. – Открытый перелом, пап. У него блять кость из руки торчала!       Блиц нервно сглотнул от такой информации. Конечно, он понимал, что развод штука сложная, особенно когда ты богатый, с ребенком и у тебя есть ,что делить. Странное чувство по этому поводу у него закралось еще несколько месяцев назад, при посещении дворца после развода. Все стало каким-то полупустым; убавилось количество декора, растений. Прислуга ковырялась около оставшихся плотоядных цветов, что-то шепча про то, что они до сих пор находят мелкие осколки от горшков, когда подметают здесь.       Сегодня он шел на кухню и видел, что привычных гигантских портретов на стенах не было, либо висели покосившиеся багеты со рваными торчащими кусками полотен, было видно, что срывали их с таким диким остервенением, что рядом оставались следы от когтей.       С самого начала брак Стеллы и Столаса шел по наклонной. И если Столас как-то пытался искать компромиссы, то Стелла только и делала, что выводила на эмоции и сеяла негатив. Сначала он себя успокаивал, думая, что она очень властолюбива и доминантна – почти все демонессы были именно такими. Он думал, что он, конечно же, привыкнет, другие же как-то живут – тем более эта женитьба его долг как члена семьи Гоэтии.       Только вот простым доминированием Стелла не ограничилась. С каждым годом все становилось хуже и хуже, она продавливала Столаса все сильнее и сильнее. Надо признать, он частично и сам был виноват, постоянно шел ей на уступки в ущерб своим личным границам. Однако не нужно думать, что Столас ничего не делал. Он пытался с ней поговорить о том, почему она себя так ведет, но никаких внятных ответов не получал, кроме обвинений в свою сторону в ничтожности и газлайтинга. Точка невозврата была пройдена, когда Стелла решила, что ей дозволительно заниматься рукоприкладством, и если на жестокость в сторону их прислуги Столас еще пытался закрывать глаза, то в какой-то момент она дала пощечину уже и ему, а потом в его сторону полетела посуда, горшки с цветами, книги. Последнее, чего он очень сильно начал бояться, так это того, что она однажды замахнется и на Октавию.       В итоге Стелла сама превратила тридцать шестого демона Гоэтии в то «непутевое ничтожество», на которое бесконечно жаловалась своим подружкам. Столас начал спиваться. Сначала на балах и светских вечерах, заливая в себя одну бутылку вина, вторую, третью и так до состояния блюющей тряпки. Следом в дело пошел коньяк и абсент. Он мог не просыхать неделями, теряя полную связь с реальностью. Утро у него начиналось с рюмки или бокальчика. Стелла, конечно же, это просто так не оставляла, она начинала устраивать разносы с рваньем одежды и ломанием мебели, параллельно крича, что от него стоит такая вонь, что она отказывается спать с ним в одной кровати, что из-за него дворец в перегаре.       Казалось, что Столас не боролся и реально оказался слаб, но позволительно ли было ему вообще как-то отвечать? Сначала он защищался, хватал и держал ее за руки, когда она налетала на него в неконтролируемом желании расцарапать когтями. В такие моменты Стелла превращалась в великую актрису-симулянтку, дико визжа и рыдая на весь дворец, что ее муж такая сволочь, издевается над ней, сломал ей все перышки на запястьях. Потом она закрывалась в комнате и часами скулила по телефону своему брату Андреальфусу о том, как ее все ненавидят и издеваются, параллельно смешивая с дерьмом своего мужа и крича на служанку, чтобы та не тыкала ей ебучей салфетницей в лицо. После таких концертов Столас перестал даже защищаться, он просто терпел – на светских мероприятиях и так смотрели на него косо. Мысли о разводе посещали его давно, но он был настолько морально подавлен, что на такой шаг просто не хватало уверенности и сил, пока появление Блица не подтолкнуло его к этому. Бракоразводный процесс шел тяжело, половина дворца опустела из-за дележки имущества, Стелла умудрилась запросить у него обратно деньги за духи «страдания душ №5», которые она дарила семь лет назад на кровавую луну. А еще отсудить и уволочь огромную аметистовую жеоду, которую когда-то маленькая группа ведьм принесла Столасу как дар в обмен на знания о травничестве. Нахера она ей была нужна, не могли понять даже судья и юристы с обеих сторон, занимавшиеся расторжением брака. Столас просто хотел, чтобы его с дочерью все наконец оставили в покое и был согласен отдать ей все, что она хочет, лишь бы бывшая жена отъебалась и исчезла из его жизни.       В аду была своя система различных служб. Они многое позаимствовали у грешников, но перекроили на свой лад. Блюстителей порядка сочли в аду бесполезной хуйней для душнил. Зачем они нужны, когда существуют негласные принципы и понятия?       Зато аварийные, спасательные службы и суды прекрасно адаптировали. Первое в аду посчитали нужной вещью, потому что они могут спасти от пожаров, наводнений и смерчей чье-то имущество, ведь ценнее материального ничего быть и не может. А суды - это просто весело, ведь с их помощью можно забрать это самое материальное у кого-то, либо проучить, предав публичному позору. На суды в аду публика стекалась, как на ток-шоу. Ничто так не обожали жители преисподни, как разведение грязи в медиа, желтую прессу и сплетни.       О том, какое трэш-шоу происходило во время бракоразводного процесса и суда между членами семейства Гоэтии, знали на всех кольцах. Луна тогда в социальных сетях решила заделаться инсайдершей, чтобы собрать больше подписчиков, заранее убедив всех, что информация достоверна, ведь это ее приемный батенька стал фигурирующим лицом в деле, прямиком через птичью клоаку. Блиц тогда был вне себя от ярости и заставил ее удалить все подчистую.       Суд и правда напоминал театральное представление. Чего только Стелла не делала; строив домиком бровки, пыталась вызвать жалость у публики и даже разрыдалась, когда поняла, что Столас больше не заговорит с ней никогда.       В их последней ссоре, запись которой прослушивали в суде, он зарекся, что больше никогда ей не скажет и слова. Ведь если все это время Стелла считала его пустым местом, то пускай для нее это будет по-настоящему. Пустое место же не может разговаривать.       Стелла тогда начала делать то, что она умеет лучше всего – устраивать драматические сцены. Она делала вид, что сейчас упадет в обморок, умоляла поговорить с ней, не делать ей больно и ответить хотя бы на пару слов.       Нет.       За Столаса отвечал только адвокат, а сам он просто смотрел на истерящую Стеллу и качал головой.       Стелла рыдала не от моральной боли. Стелла рыдала от утраченного контроля и потери источника энергетической подпитки, ведь ей теперь не над кем издеваться. Она билась в истерике, как маленький ребенок, у которого отобрали чупачупс, стучала по столу, рвала документы и вытирала ими слезы.       Актерские рыдания Стеллы на заднем плане, пока судья зачитывала вердикт о разделе имущества, выглядели чистым сюром; ей доставалась курортная усадьба на кольце лени, половина банковских счетов и фамильных драгоценностей, дизайнерская посуда, искусство с аукционов, некоторые книги, часть растений, большая аметистовая жеода и много разной мелочи, делить которую было просто абсурдно.       В середине зачитывания судья не постеснялась остановиться, посмотреть на Стеллу и сказать: «Блять, эта истеричная сука меня даже заводит».       По мере перечисления Стелла плакала тише и тише, вслушиваясь. Ее маска страдалицы начинала съезжать, открывая ликующее злорадство. Однако когда позже озвучили, что из полученных банковских счетов ей все равно придется отдать 30% за физический и моральный ущерб принцу.       Она опять картинно разрыдалась. Свидетелями проходила вся прислуга в их доме. Тогда Стелла тысячу раз пожалела, что раздирала их когтями до крови. Потому что если синяки и ссадины на телах бесов можно было оправдать несчастными случаями, то следы от когтей на шее и лице - явно к этому не относились. Особенно когда идентичные свежие были под перьями и на руках Столаса. Фото демонстрировались в качестве доказательств в насилии с ее стороны.       Последней каплей для Стеллы было, когда Октавия заявила, что хочет жить с отцом. Тогда она из милой доченьки в момент превратилась в предательницу.       СМИ мгновенно переобулись, и в заголовках из блядующего алкаша Столас превратился в несчастного страдальца и героя. Первые обложки журналов после решения суда были с многозначительными фотографиями злой, растрепанной, с потекшей тушью Стеллы, а сами заголовки звучали примерно так: «Как принц терпел это? Шок! Откровенные признания», «3А демонического брака: Абьюз. Алкоголь. Антидепрессанты», «Истеричная сука – даже судья была в шоке». – В любом случае, ретроградные моменты мы уже пережили, – приободряюще обратился к Октавии Столас, она мелко улыбнулась и кивнула. – Нихуя себе словечки «ретроградные» ебать, – закинув руки за голову после трапезы, прокомментировал Блиц. – Дорогой, ты хотел услышать что-то другое от того, кто занимается астрологией? – Столас вопросительно выгнул бровь и сложил руки на груди. – Не-не, это реально работает, – добавила Октавия. – У папы так и выпадал ретроградный марс в соляре* на тот период времени, зато щас полный чилл, красота.       Лицо Блица вытянулось. Комментировать тему, в которой не разбирался, он не решился, и дело не в том, что это ему казалось бредом – наоборот эзотерика, всякого рода магия, астрология и предсказания в аду работали, однако покорить эти науки удавалось далеко не каждому. Блицу астрология казалась просто очень запутанной и сложной, слишком математической с какими-то домами и асцедентами. Где-то на подкорке сознания у него промелькнула другая мысль. Мысль о том, что Луна его так никогда не дополняла и не защищала. – Вот, выбираем новые шелковые обои в коридор. Еще я хотел съездить в оккультный аукционный дом, присмотреть разное проклятое искусство, а то пустовато, – сказал Столас, присаживаясь рядом с бесом. – Хочешь поехать со мной? – Это какое-то мероприятие, где мажоры соревнуются, кто больше бабла выложит за холст, измазанный дерьмом? – Блиц не мог не поиздеваться над богатыми, когда дело заходило о чем-то связанном с их образом жизни. – В качестве телохранителя, определенно, да. – Как прекрасно, Блитси, – коснувшись его руки, проворковал Столас. – Представь, как бы мы трахались там в туалете под крики «сто тысяч, сто двадцать, сто пятьдесят» и быстро собирались, вытирая с себя сперму, словно ничего не было. И это прямо перед торгами за самый соблазнительный лот. – Ох блять, это бы было тихо, быстро и очень грязно, а потом ты бы пошел и с десятой ставки заполучил какую-нибудь скульптуру ссущего маленького суккубчика или что-то типа того... обожаю тратить деньги на хуйню. – Все, я отключаюсь от ваших дебильных разговоров, – обратно вставляя наушник, сказала Октавия, понимая, что начинается разведение сплошного испанского стыда. – Хорошо, моя звездочка.       После завтрака уходить уже совсем не захотелось. Наверное, все остальные разы, когда Блиц сбегал под утро, он чувствовал, что если останется, то уже никуда не уйдет. Он ощущал понимание, он мог не сбегать от себя, не казаться лучше, чем есть. Блиц подумал, что на него так странно повлияла яичница его названного бойфренда. – Мне кажется опыт секса в общественном месте интересным, – Столас оказался предельно близко к бесу, в паре сантиметров до возможного поцелуя. – Да-да, когда кто-то может за тобой подсматривать через щель под кабинкой, – пошло рассмеялся Блиц в лицо Столаса и стукнул хвостом по столу так, что тарелка Октавии задрожала, а телефон с видео про косметику упал с подставки.       Она, раздраженно цокнув и закатив глаза, ушла с кухни, взяв с собой кружку и какие-то печенюшки. – Ты вчера ночью рассказывал, что тебе нравится подсматривать за своими сотрудниками, – прищурился Столас. – Тебя как-то возбуждает наблюдение за чужим сексом? – В какой-то момент мне хотелось быть третьим. Но они ебаные моногамы, не в обиду им, это просто досадно для меня.       С началом завязавшегося разговора они вышли с кухни и направились обратно в спальню, опасаясь, что в какой-то момент они договорятся опять до такого, что кроме как сексом это не закончится.       Блиц догадывался, что в глубине него сидит не просто фетишист, жаждущий подсматривать за потрахушками других. Ему хотелось, чтобы перед ним трахались или мастурбировали те, с кем он эмоционально связан – он это назвал легким налетом куколдизма. – Если бы я нанял элитную шлюху и она меня ебала так, что я не смог бы после этого ходить неделю, – Столас провел рукой по покрывалу на кровати. – Тебя бы это возбудило? – Я бы сидел в шкафу и подсматривал, а потом твоя горничная бы заебалась отмывать его от кончи, – ехидно захихикал Блиц, а потом резко остановился, словно до него дошло что-то, что вызывало вопросы: – Кстати о конче. Когда у тебя следующая кладка? Ничего, что я трахнул тебя вчера вечером?       Столас странно посмотрел на Блица, будто не понимая, о чем он вообще говорит: – Не волнуйся ты так, оплодотворенных яиц у меня уже не будет никогда. Кладка должна быть через неделю, – он пожал плечами и достал телефон. – Я уже и забыл, каково это отслеживать.       Столас открыл приложение для демонов, откладывающих яйца: – Точнее она будет уже через шесть дней.       Он погладил низ живота и предложил Блицу тоже потрогать. – Вот, они даже чувствуются сквозь кожу. Скажи? – направляя руку беса, и позволяя ему немного надавить на кожу под перьями, произнес демон. – Блять, это очень странно и необычно. Я впервые щупаю такое, хоть трогал очень многое и много куда что засовывал, – Блицу показался этот жест чем-то слишком интимным, он колебался между удивлением и восхищением, ощущая как под его пальцами двигается небольшая выпуклость, совершенно незаметная визуально из-за оперения. – Теперь у меня так будет каждые тридцать дней, если что-то опять не вгонит в сильный стресс, – Столас многозначительно посмотрел на Блица. Тот в ответ съежился и поджал хвост, будто заранее ощущая вину.       Столасу кладка яиц не приносила ни пользы, ни вреда, но морально ему становилось легче. Это создавало ощущение спокойствия и гармонии, говорило о том, что даже тело солидарно с ним. Означало, он все делает правильно. – Я хочу на это посмотреть, – ляпнул Блиц. Он представил, как яйца растягивают клоаку, медленно выскальзывают из нее и как это по-своему возбуждающе выглядит. Ему показалось, что раз они начали рассказывать про свои фетиши, то нужно идти до конца.       Он уточнил: – как из тебя они выпадают. – Блитси, тебе реально хочется видеть такое? Тебя этот факт как-то заводит? – Столас заинтересовался таким поведением. Буквально час назад бес фукал на яичницу, но все съел и сейчас просит взглянуть на кладку. – Если тебе этот процесс не приносит боль и страдания, то меня это возбудит. И в любом случае если тебе потребуется помощь вытащить их... – Блиц очень замялся и раскраснелся. Тупая просьба, тупое предложение, тупой он сам. Как Столас вообще согласиться показать? Это, наверное, что-то слишком личное.       Откуда ему, простому бесу знать о том, как устроено тело демонов-птиц? Он без пяти минут назад сделал для себя открытие, что, оказывается, они несутся вне зависимости от пола. Он только что попробовал эти яйца и узнал, что поедать всей семьей их считается у них нормой. Что если то, что он спросил, считается чем-то оскорбительным и неуместным? – Ты беспокоишься обо мне, это так мило, Блитси, – хохотнул Столас. Ему стало казаться, что после их ссоры Блиц хоть продолжал быть колким и отталкивающим, но что-то в нем явно начинало меняться в лучшую сторону. – Мне интересно, что ты чувствуешь в этот момент и как выглядишь, – Блицу начал оправдывать свое странное и внезапное желание.       Ему казалось это невероятно сложным; терпеть как из тебя выпадают яйца каждый месяц, следить за этим, чтобы не попасть в странные ситуации и не отложить их где-нибудь пьяным в туалете стрипушника или в торговом центре прямо на кассе во время оплаты покупки. Он хотел понять, что переживает Столас, чтобы просто стать наконец ближе и заодно подрочить на экзотику. – Это сложно объяснить, оно по ощущениям варьируется от полного ничего до дискомфортного сокращения. И я не думаю, что мне понадобится какая-то помощь, хотя мне было бы очень приятно просто увидеть тебя рядом в этот момент и показать только-только появившиеся яйца. Считай это вип-доступом, как самый близкий, – Столас подмигнул и ухмыльнулся.       Блиц не раздумывая согласился. Это было заманчивое предложение.