Дуракам везёт

      Казалось, что даже напольная плитка вибрировала в такт раздающейся из-за двери, оглушающей музыке. Для Розарии это было далеко не в новинку (да и для ее соседей — тоже), она лишь, чуть скрипя зубами, вытащила из кармана обтягивающих блистающих брюк связку ключей от собственной комнаты-общежития и потерла слегка побаливающую голову. За ней, непрерывно говоря что-то не совсем разборчивое из-за жуткой смеси рока с немецким рэпом, раздающейся из-за двери, семенила невысокая девчушка, в белом легком платье, которое было весьма опрометчиво надето в столь пасмурную погоду, висевшую над Берлином уже несколько дней. За стенкой слышались приглушенные мужские и женские голоса, которые то и дело кричали о чем-то, смеялись, а затем утопали в звонких ударах бокалов друг об друга. Этот день не был особенным. Устраивать попойки Розарии никогда не нравилось, но всегда получалось, что в те редкие моменты, когда вся компания собиралась оттянуться, свободно было только у нее. Правда, что-то ей каждый раз подсказывало, что остальные просто были не в восторге от последующей уборки в собственных халупах.       Она не была тем человеком, который будет без надобности разбрасываться словами, но Люмин Гесс, или как ее изначально приноровился называть Венти — «Люми», была одной из немногих, с кем говорить по-настоящему нравилось. Нравилось рассуждать, а не вести пустые светские беседы. Вот и сейчас они стояли минут пятнадцать у входа в многоквартирный дом, пока вокруг накрапывал грибной дождь. Правда, очень скоро девушки начали получать навязчивые звоночки от ребят, что были в квартире, и пришлось вернуться, чего Розарии, честно признаться, очень не хотелось. Зачастую эти вечные крики, дым от электронных сигарет со вкусом винограда, который так обожал Кэйя, и идиотские, пьяные разговоры становились омерзительны. И на следующий день девушка просто не понимала, как могла впустить это городское быдло в пусть и временное, но свое собственное жилище.       Как только дверь отворилась, в нос ударил приторный аромат чьих-то ядреных духов и апероля. Люмин простодушно засмеялась и, не медля ни секунды, пробежала в комнату, на ходу скидывая кроссовки. Венти где-то месяц назад раздобыл диско шар (а скорее безвозмездно позаимствовал у кого-то из своих подозрительных знакомых), и теперь в глаза долбили эти ослепляющие разноцветные отблески. Из-за этого белки напрягались до тянущей боли, пытаясь уловить расплывающиеся силуэты товарищей, похожих больше не на людей, а на мигающую синим, размазанную массу. — Вы там переспать что ли успели? — ехидно усмехнулся Кэйя с таким довольным выражением лица, что захотелось в него плюнуть. Розарию с ним связывали крайне неопределённые отношения, граничащие с внутренним непониманием и одновременно своеобразной формой страсти. Сейчас он сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и вальяжно, как умел только он, потягивал из кривого, когда-то битого стакана, смешанный коктейль. — Мне жалко твою девушку, если для тебя это долго, — женщина решила не начинать бесполезных, пусть и шуточных перепалок, потому что то самое настроение «обосрем друг друга как в стендапе» пропало вместе с хорошей погодой. Она с размаху плюхнулась на угловой диван рядом с двумя не местными девочками, причина нахождения которых тут до сих пор оставалась загадкой. Вроде как Люмин, назначенная ответственной за социализацию приезжих студентов на ее направление, решила, что будет отличной идеей сразу посветить их в то, как отрываются здешняя молодежь. Имя первой Розария не узнала до сих пор, но она была забавная, бойкая, с автозагаром и крашенными в красный редкими прядями волос. Она много кричала, смешила Венти кривыми рожицами и на удивление красиво подпевала немецким песням. А вторая явно не чувствовала себя здесь в своей тарелке, заламывала руки, залипала в телефон и изредка хихикала, смотря на свою хмельную подругу. — Мы говорили о том, что не приемлет лишних ушей. — У Люмин был невероятно проникновенный голос, что невольно ее делало тем самым человеком, который мог не кричать, а его все равно все слушали. Она всегда была душой компании, к которой тянулось практически все. Она могла даже толком не говорить, но само ее нутро было сгустком не совсем добра, но чего-то светлого, что манило на подсознательном уровне. Так, по крайней мере, для себя этот феномен объясняла Розария. В конце концов у каждой неординарности должна быть своя причина. Потому что например с не менее харизматичным Венти такого не происходило — его знакомым не было предела, но лишь немногие отзывались хотя бы немного лестно. — Ну ничего себе. И даже мне не скажешь? — Хотя, смотря сейчас на сие нетрезвое чудо природы, Розария начинала понимать почему. — Люми! — протянул, улыбаясь во все тридцать два, Венти, чуть ли не падая. — Она не обязана ничего тебе говорить. — Янь Фей, та самая спокойная девочка, приехавшая в Германию по программе обмена, крайне снисходительно подала голос, скрещивая на груди руки. Розарии она казалась чужой, но приятной, невероятно образованной и умной — взгляд, немного томный, из-под густых ресниц, был всепонимающим и не по годам мудрым, одновременно отягощенный какой-то длительной мыслью. — Ой, да ладно вам! — интуитивно сказала Люмин, кажется, вообще не замечая, что происходило в тот момент вокруг, и продолжила смотреть в светящийся экран телефона, на котором был высвечен профиль одного из ее многочисленных иностранных кавалеров. Она любила порой забежать к кому-нибудь в гости с криком: «Мне перевел сто баксов тот араб!», и всем было смешно до чертиков. И завидно, потому что только Люми всегда ходила во всем новом и с последней маркой смартфона. — А неужели все в Китае такие зануды? — промямлил Венти, уже совсем бесстыдно разлеживаясь на коленях Альбериха. — Что ты имеешь в виду? — На лице Янь Фей пробежало что-то вроде раздражения. — Хотя Синь Тянь вроде веселая, — при упоминании своего имени, пусть и исковерканного, Синь Янь вскинула голову, забавно озираясь по сторонам. — Правда по-немецки слова сказать не может. — Поэтому ей и весело, что тебя, идиота, не понимает. — Хва-атит вам.       Все замолчали. Розария часто замечала, что вся эта их «компания» держалась лишь на инициативности Люмин, и это немного удручало. Исчезни в один момент она, вся их дружба так же быстро закончится, будто ее никогда и не было. Если с Кэйей ее связывало хоть что-то, то с Венти у них не было ничего общего в корне. Этот мальчик казался ей крайне безответственным и легкомысленным, хотя, наверняка, это было не совсем так. Он заплетал детские косички, обрамляющие худые феминные щеки, но во взгляде его она видела лишь равнодушие; ни капли озорства, которое должно быть присуще его показушному образу. И будто бы затаенную печаль. Будто этот человек уже давно понял истинную суть этой жизни, разочаровался в ней, и сейчас, словно старик, пытался хоть как-то отвлечься от постоянной скуки и отягощенности.       Кэйя откинулся на спинку дивана и, натянув рукава черной водолазки пониже, затянулся. На лице Янь Фей пробежало еле уловимое отвращение. — Когда учеба начнется? — спросила Розария, желая поддержать китаянку и хоть как-то не дать ей окончательно заскучать. — Боже, нашла о чем говорить. — проговорил искаженным от пара голосом Альберих. — Недели через две. Пока нас по консультациям погоняют. — А кстати, Янь Фей, а что вы будете изучать в этом году? — Синь Янь не знаю, я буду делать уклон на общественные науки. — У китаянки был очаровательный акцент, который было крайне сложно охарактеризовать. Она тянула гласные, подобно тонам в своем родном языке, и ее немецкий был больше похож на какую-то древнюю шаманскую песню. — Скоро спрос на юристов должен возрасти, поэтому всегда буду при работе. Тем более в международном праве. — Ее энтузиазм к диалогу сразу вернулся, как только разговор зашел о ее прямых интересах. Розария всегда уважала тех, кто знал чего хочет от жизни, потому что сама таковой не была. Она плыла по течению, не боялась будущего, но и не стремилась к чему-то. Училась, потому что так было нужно и потому что это давало ей право на несколько лет отсрочить неизбежный выбор; но нравилось ли ей? Наверное, нет. — Юристы-шмуристы… — протянул Венти, вытягивая правую ногу вверх.       Венти продолжал действовать на нервы достаточно долгое время, настолько долгое, что это начало раздражать уже и Розарию, будто он специально нарывался. Хотя, обычно он был вполне дружелюбным и безобидным мальчиком-бардом (так его прозвали за старинные песни допотопных времен, в которых он не чаял души), который не обидит и мухи, был всегда открыт к новым, а тем более межнациональным знакомствам. — Он немного умственно отсталый, не обращай внимания. — Обе девушки попытались выдавить сочувствующие улыбки друг другу. — Зато я умею расслабляться, — парировал Венти. Расслаблялся он и правда знатно. Стабильно четыре раза в неделю, а если повезет, то и все пять. И расслаблялся всем без разбору — пиво по акции, шампанское, коньяк, сидр, а ром любил в особенности. Умел мешать джинн тоник, а особенно хорошо — пинаколаду, только вот дорого, зараза, выходило. Лишь в руках держать себя не умел периодами. Но, надо заметить, даже будучи в стельку, коктейли он продолжал делать отменные. — И морально разлагаться. — Люмин рядом встрепенулась и наконец начала обращать внимание на все возрастающее напряжение между ребятами. Она покрутила головой и закатила глаза. — Возможно! Но я не прихожу на тусовки, где тебе не рады. — Венти! — прокричала Люмин, пока на лице Янь Фей появлялась непередаваемая гримаса удивления, а затем сменяющаяся снисходительной ухмылкой. Она неспешно поднялась, сказала не менее удивленной Синь Янь несколько слов на китайском, а затем схватила маленькую барсетку с дивана. — Что ж, мне и правда пора. — Она улыбнулась. — Спасибо за столь увлекательный вечер. — Остановившись взглядом на Розарии, она дернула уголками губ чуть сильнее и еле-еле кивнула в знак уважения. — Мы такого не говорили! Пожалуйста, не слушай этого балбеса, — Люмин попыталась удержать ее за рукав широкой красной кофты, но та ловко вывернулась и замахала головой, пробираясь к выходу. Розария смотрела на нее с облегчением, будто это она сейчас вырвалась из чего-то очень ее тяготившего. — До встречи, ребят.       Как только дверь за будущей юристкой захлопнулась, разговор зашумел с новой силой. Люмин несколько раз упрекнула Венти в бестактном поведении, но очень скоро совсем забыла об этом инциденте и принялась рассказывать о каком-то сумасшедшем русском, с которым они познакомились на сайте знакомств. Говорила, что он даже грозился приехать в Берлин, как только выдастся возможность между учебой, и это было даже отчасти мило. Плавно разговор перетек к политической ситуации, Венти сразу проснулся и принялся очень активно спорить с Кэйей, в принципе, особо без повода, наверняка даже не сильно представляя кто такие Ширак и Буш. Казалось, что он сам не понимал, что именно доказывал и какую позицию отстаивал, но делал это настолько уверенно и принципиально, что все почти согласились.       Неожиданно в двери звякнула связка ключей, и все, как один, заткнулись и так же беззвучно обернулись к проходу, ведущему к обитой кожей двери. Лишь музыка продолжала кричать непозволительно громко что-то о немецких женщинах. Как только на пороге появилась миниатюрная белокурая девочка, Розария вобрала грудью воздух и отвернулась, Кэйя присвистнул, а Люмин виновато опустила глаза, перед этим окинув взглядом беспорядок, что они устроили за эти несколько часов бедокурия в чужой квартире. Барбара, эта самая девчушка, что сейчас стояла на пороге с двумя громадными пакетами продуктов из ближайшего круглосуточного супермаркета, была соседкой Розарии вот уже год и давно привыкла к подобным собраниям, но смиряться даже не думала. И ее личико, выражавшее сейчас крайнее негодование, было тому подтверждением. Хоть ей было уже давно восемнадцать, она продолжала выглядеть совсем как подросток, с округлыми чертами лица и большими, детскими глазами. И одежду носила соответствующую, платья в стиле «лолита», цветастые комбинезоны и банты в волосах; поэтому однажды Розарию даже перепутали с ее старшей сестрой, а потом и вовсе с опекуншей.       Барбара грозно уперла руки в боки, предварительно кинув сумки с характерным хрустом на паркет, и, не произнося ни слова, кивнула головой в сторону двери с немым намеком. Уже через несколько минут вместо компании из пяти приятелей, в комнате остались лишь непосредственные ее хозяйки. Розария не спешила разъяснять ситуацию, а молча, проклиная друзей, принялась за уборку.

***

— Ну давай, Люми-и? — Дул приятный освежающий ветерок, который бывает лишь по ночам, и темное бескрайнее небо казалось гораздо ниже, чем обычно, будто бы так и норовило окорябать крыши высотных домов. Пахло сыростью и трухлявой древесиной. Ребята, сидящие на ветхой лавочке во внутреннем дворе дома Розарии и Барбары, будто бы сговорившись, не произносили ни слова, только Синь Янь что-то напевала себе под нос. Голос Венти раздался в абсолютной тишине, нарушаемой лишь почти беззвучным шарканьем обуви о асфальт.       В его голове идея о поездке на фестиваль зародилась еще достаточно давно, месяца два назад, во время каникул проведенных у дальних родственников, когда он неожиданно набрел на просторах интернета на видео с колесом обозрения и церемонией открытия. Поехать с клюющими мозг дядей и тетей он отказался наотрез, а вот с выпивающими друзьями — другое дело.       «Октобер Фест» — самый масштабный народный фестиваль в Германии. Каждый уважающий себя немец, да в принципе, каждый уважающий себя человек, любящий путешествия, обязан хоть раз в жизни увидеть это грандиозное празднество. Нескончаемое пиво, льющееся из бочек, головокружительные аттракционы, ночные гуляния, яркие мирные шествия, стилизованные каждое под разную тематику, — одно лишь упоминание приводило Венти в немой восторг. — Он же совсем скоро. Мы не успеем, наверное. — Люмин потерла руками друг об друга, чувствуя как прохлада пробирается под кожу. Захотелось вновь в теплое, обогреваемое место, где все доверительно жмутся друг к другу. — Успеем, Люми, успеем. — Венти легонько похлопал ее по плечу. В его движениях больше не было той развязности и рассеянности, навязанной алкоголем — выглядел вполне трезвым и готовым на великие свершения. Он развернулся к сидящей рядом китаянке и тыкнул ее в плечо. — Да, Синь Янь? — Она очень обрадовалась, улыбнулась и кивнула головой, хотя явно ничего не поняла. — Эх-х, не понимает меня, музыкантка. — На вопросительный взгляд Люмин он поднял указательный палец и гордо продекларировал, — родственная душа все-таки.       Гесс тихо хихикнула и уткнулась в телефон. Венти облокотился на спинку лавочки и тихо запел: «Сюзи, милая Сюзи…». Синь Янь тотчас подхватила, на удивление точно имитируя слова песни. Кэйи не было уже минут десять; он сказал что-то о неотложном деле и сбежал — лишь пятки сверкали. В принципе, никто даже не удивился; он никогда не распространялся о том, что у него происходило, больше чем того хотел бы. Даже пьяный контролировал себя так, будто бы его готовила к пыткам немецкая разведка. Лишь обворожительно улыбался и крайне умело переводил тему, лишь речь заходила о неудобных ему вещах. Он был настолько скрытен, что даже Розария, знавшая его еще со школьной скамьи, узнала откуда он заработал шрам на глазу во всех подробностях лишь спустя год. А Люмин не знала до сих пор — не спрашивала даже у третьих лиц; невежливо, все-таки. — Неловко получилось с Розарией, — заметила вдруг девушка. — Одна там убирается. — Ей было ужасно стыдно за то, что ситуация обернулась именно таким образом. Она была в курсе о натянутых отношениях между соседками и никоим случаем не хотела оказывать еще более пагубное влияние. — Знаешь, а она когда-то хотела поехать в Мюнхен. Никогда там не была, прикинь. Это будет лучшее искупление нашей вины. — По Венти было не сказать, что его терзала совесть, но Люмин теперь уже всерьез задумалась о поездке. — Подарок ей такой на день рождения. Пусть немного раньше, и все-таки. — Поражаюсь. Ты протрезвел только чтобы поговорить о бухле. Но вообще, блин, я загорелась. И Розарии давно пора отвлечься от здешней тоски. Я была там совсем в детстве, еще с родителями и Итэром. Хорошее было время. — Люмин посмотрела в небо, окунаясь в нахлынувшие воспоминания. Тогда ей было лет семь, родители не в разводе, Итэр совсем маленький, вечно крутится рядом и заставляет играть в алхимиков. Их продолжали активно путать каждый день; раздражало обоих. В один из дней, когда бестактность родительских друзей достигла своего апофеоза Люмин решилась на крайние меры: отрезала себе волосы маникюрными ножницами. Итэр был в восторге, отец чуть не умер от смеха, а мама оставалась недовольной еще несколько дней и все ворчала себе под нос. С той поездки в Мюнхен Гесс младшая больше не отращивала, а Итэр наоборот; и это стало своеобразной традицией в их семье, даже спустя столько лет, когда от былой сплоченности мало что осталось. — Поехать куда? — Низкий голос Альбериха раздался откуда-то сверху. Он стоял, перегнувшись через спинку лавочки и озорно, даже слишком, смотрел поочередно в лица товарищей. — Ты где был? — Интимными делами занимался, а что? — Фу, пошляк. — Люмин закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки.       С Кэйей всегда было так. Он был крайне обходительным и харизматичным человечком, наделенным странным, но чрезвычайно притягательным и одновременно неприятным чувством юмора, иногда переходившим границы дозволенного. Вся его речь состояла из сарказма, иронии и, будто бы, безучастности и равнодушия ко всему окружающему его. Оставаясь с ним наедине и начиная философские разговоры, что случалось крайне редко, Люмин вдруг находила перед собой совсем зрелого мужчину с таким грязно реалистичным взглядом на жизнь, что невольно хотелось узнать, что именно сделало его таким; а уже в следующее мгновение перед ней был снова молодой, вечно улыбающийся Кэйя. Обладая некоторой проницательностью в людях, Гесс видела в нем неприкрытые травмы: он улыбался. Однажды, еще на первом курсе, в университете случился несчастный случай: кто-то слетел с лестницы и свернул себе шею. Всех тотчас выгнали через запасной ход, и пока мимо пробегали ошалевшие друзья погибшего, Альберих зажимал рукой рот и еле сдерживал нервный смех. Он тоже знал этого парня и даже был с ним в неплохих приятельских отношениях, если про него вообще можно так говорить. Люмин беспрекословно доверяла ему, видела в нем взаправду надежного человека, который не сделает гадости и исполнит любое данное обещание; и ей очень не хотелось однажды в будущем посмотреть на него и подумать: «Как же я ошибалась».       К нему ведь тянулись люди. Любили его брутальный внешний вид, его голос и манеру речи. Но опасались подходить ближе. И наверное в связи с этим, у Кэйи и не осталось толком никого, кроме них с Розарией. Думая об этом, становилось немного тоскливо. — Ну чего ты, — он вновь рассмеялся, — в туалет не успел сходить, а нас уже очаровашка Барб выставила. Так куда поехать? — Помнишь я тебе говорил о Мюнхене? Нашей монашке подарок сделать. — Спрашиваешь! — У Кэйи тотчас загорелся его единственный глаз, он даже подпрыгнул на месте и издал громкий писклявый звук радости. — Да хоть завтра первым поездом в Баварию. Местные сосиски это высшее блаженство.       Пока парни принялись обсуждать отличия в кухнях, Люмин размышляла об организационной части их возможного путешествия. Обычно так и рождались самые яркие и запоминающиеся идеи — спонтанно, в каких-то захолустных закоулках, в туалете или на балконах старых зданий. Спустя долгое время планирования воодушевление будто изживает само себя, и уже и не хочется никуда ехать. А когда до путешествия изначально остается несколько дней, в голове лишь будоражащее кровь возбуждение и экстаз. — Нам бы на машине, — заметила девушка. — Поезда нынче дорогое удовольствие. Даже слишком. Особенно в эти даты цены на проживание и билеты вырастут. Если за какой-нибудь хостел мы заплатим, то сотню за билет лично я не готова. — Она развела руками и помотала головой. — Справедливо. Я не сильно много выручаю с нынешней подработки. — Кэйя присел на корточках перед лавкой. — На машине? А у кого-то есть машина? — В ответ на слова Венти, участники диалога отрицательно покачали головой. — А у тебя Синь Янь? — Китаянка вновь встрепенулась и удивленно уставилась на парня, а затем расплылась в ничего не понимающей улыбке. — А Дилюк? — Серьезно? — Люмин выгнула правую бровь и скрестила на груди худые руки. — А почему нет? Ради Розарии кое-кто может и потерпеть. — Сказано это было с явным намеком.       Альберих неспешно поднялся и показательно закатил глаз, поправляя рукой повязку. Сделал он это так театрально, что Венти захихикал, а Люмин неприятно пихнула его локтем в бок. Она была в курсе тех напряженных отношений, что были между мистером «я-справлюсь-со-всем-сам» и мистером «я-ничего-не-скрываю-с-чего-ты-так-решила», потому что общалась с ними обоими одинаково хорошо и умела соображать.       Это случилось чуть больше двух лет назад, когда их компания только-только сформировалась. Дилюк Рагвиндр был всеобщим эталоном нравственности, красоты и прочего самого лучшего, что есть на этой планете. В него была влюблена добрая половина его курса и четверть всего университета в целом. Невероятно обаятельный, организованный, преданный парень, который, наверное, единственный не имел за своей спиной грязных слухов, потому что и раздувать их было не из чего. Единственное о чем говорили люди — сдал вступительные без единой ошибки, первый на их потоке. Люмин вместе с остальными смотрела на него с немым восхищением, изредка замечая с ним стройную фигуру того, кто так сильно контрастировал с самим Дилюком. Кэйю тоже знали все, вот только говорили о нем гораздо с меньшей охотой.       С Альберихом они смотрели друг на друга будто знают вечность, даже действия предсказывали, и Люмин при первом взгляде на них вместе подумала:"либо братья, либо любовники». Она ошиблась во всем — оказалось что-то между. И это «между» длилось и по сей день, но сейчас все стало немного сложнее; изменилось слишком многое.       О той трагедии никто не говорил — не принято было. Тогда ребята во главе с Люмин впервые не увидели на Альберихе его так ладно держащегося лица; он был похож на высохший труп, а привычно смуглая кожа стала на тон синее. Они сидели в рекреации на третьем этаже, Гесс расчесывала его длинные запутанные волосы, потому что он не сделал этого дома, а Розария безуспешно пыталась разговорить. Над всем Берлином изо всех щелей несколько часов трубила весть о жестоком убийстве олигарха Рагвиндра; «заколот в собственной квартире». В университете Дилюк больше не появлялся — теперь-то слухов появилась масса. А Кэйя пару дней хромал и скрывал странную гематому на ноге, и повязка на лице вдруг стала сидеть как-то иначе. — Ты же знаешь, как я к нему отношусь. Мне незачем его избегать. — В голосе Кэйи мелькнуло деланное презрение и смешок. — Напрягать точно не будет, чего, правда, не могу гарантировать в обратную сторону. Надо признаться, он уже давно достаточно нелюдим, поэтому интересно, как вы собираетесь это провернуть. — Ну тогда отлично? Позвонишь ему, Люми? Меня он тоже терпеть не может. — На этих его словах Кэйя почему-то злобно усмехнулся и закусил губу. — Ладно… Но последствия вы сами будете разгребать. — Гесс приложила руку к лицу, стараясь унять нарастающую боль в голове. — Но не сейчас.       Для Люмин Дилюк был кем-то вроде старшего, мудрого брата-защитника. Он никогда не выказывал негодования или хоть малейшей раздражённости к ее часто опрометчивым поступкам, лишь понимание и искреннее желание помочь. Видел в ней что-то родное и близкое; быть может, напоминающее его богом забытую семью. А Люмин в нем — свою; и боялась, что однажды снова ее потеряет.        Она несколько раз взглянула на красующиеся на экране время и вздохнула, проговорив что-то из разряда:"Мне идти надо. Итэр снова будет выедать мозги». Кэйя подал ей сумку и понятливо кивнул с легкой полуулыбкой на лице, как бы мысленно произнося, что всё нормально; он понимал это состояние, когда вдруг ни с того ни с сего вспоминаешь что-то причиняющее боль и уже совсем не хочется радостно скакать, да и в принципе разговаривать. И Венти это понимал. — Загрузилась, — проговорил он в пустоту, когда стройная фигура девушки скрылась за поворотом, на что Кэйя усмехнулся и трясущимися руками вынул из кармана потрепанного рюкзака самокрутку. Где-то заскрипели машинные покрышки и в этот же момент пронзительно закричали чайки у недалекого водоема. И тишина. Венти посмотрел вверх, куда-то в небо и задумался. — Красиво здесь все-таки. Спокойно. - Ответом ему был лишь ветер, гуляющий между домов.       Спустя еще минут десять Синь Янь засобиралась и, прежде чем уйти прочь, поправила короткие шортики и громко, с ужасным акцентом, проговорила: «Auf Wiedersehen», — от чего мальчики залились таким неконтролируемым и необъяснимым порывом смеха, что и сама китаянка не смогла не захихикать, а через мгновение уже улизнула, скрывшись в тени близстоящего дома. Кэйя продолжил курить, а Венти — петь фоновую мелодию из Властелина Колец. На часах было, кажется, четыре утра.