Дуракам везёт

      Обернувшись на три четверти, Люмин еще раз взглянула в лицо Альбериха, который так бессовестно лежал на столе позади, даже не поднимая взгляда на тараторящего в отдалении лектора. Пусть даже этот самый лектор тараторил о совершенно неважных им сейчас вещах, о всем итак известной грядущей защите диплома, о дисциплине и нескончаемых консультациях, на которых обязаны присутствовать все ученики кафедры и бла-бла-бла. Кэйю итак не сильно то и жаловали преподаватели, но терпели, потому что тот исправно платил за собственное обучение и не нарушал дисциплину сильнее прочих. А сейчас, в начале сентября, когда никто толком не отошел от каникул, он откровенно плевать хотел на собственное саморазвитие и наскучившие обязанности, даже на Люмин, которая искренне пыталась его растормошить — кривился и еле-еле держался, чтобы не провалиться в сон. Его отвлекали от тоски разве что мелькающие за окном силуэты голубей, мотающихся из стороны в сторону, туда-сюда, со своими глупо прыгающими головами.       А Гесс честно пыталась сконцентрироваться на потоке совершенно бесполезной вводной информации. Это был какой-то новый совсем молодой учитель, явно не имевший опыта работы с детьми категории «за 18», а поэтому он несколько терялся, заговаривался, и в целом его речь была отрывистой и непоследовательной. Люмин старалась всячески поддерживать подобных персонажей, а за сем она выдавливала чрезвычайно вникающий взгляд и изредка кивала головой. Правда, в глубине души она уже была далеко от Берлина. Она была в Баварии. Сейчас там прохладно, думалось ей, но в то же время наверняка очень солнечно и по-домашнему уютно. Они с родителями часто ездили на огромном черном джипе в Прагу прямо оттуда, и в Праге тоже было хорошо. А в Берлине по возвращению что-то поменялось, и Гесс чувствовала тяжесть на собственных плечах и будто воздуха вечно не хватало.       Дверь аудитории хлопнула, и кто-то, на кого ни Люми, ни Кэйя не подняли взгляда, сделал несколько шагов и остановился неподалеку от кафедры. Преподаватель тотчас переключился на опоздавшего и принялся очень неумело, но деловито его отчитывать, на что несколько студентов с задних рядов глупо захихикали. В этот самый момент Люмин обернулась и ткнула друга в острое плечо. Тот вскинул голову и очень недовольно зыркнул ей в глаза, но следом тотчас обворожительно улыбнулся и склонил голову с немым вопросом. Она уже было хотела открыть рот, чтобы спросить что-то о грядущей поездке в Мюнхен, ведь именно ей были заняты мысли всю последнюю неделю, но неожиданно голос преподавателя раздался непозволительно близко, да так, что девушка дернулась всем телом. — Уважаемая Гесс, вы же помните о своих обязанностях? — Профессор Альберт стоял, склонившись над столом, и очень внимательно, даже чрезмерно, вглядывался в свои руки. — Профессор Варка мне рассказывал о вашей внеурочной деятельности, поэтому я вынужден поручить вам задание. — Гесс подняла голову и утвердительно кивнула; в эту же секунду мозг рьяно запротестовал. Пожалуй, каждая собака знала, что Люмин в вопросах «помоги и спаси» была безотказна. Кэйя сзади лишь закатил глаза. — Отлично, тогда после занятия подойди ко мне, я объясню суть.       Как только учитель отошел в собственному столу, в спину прилетело тихое:"зачем?», — на что девушка лишь отмахнулась, опуская потяжелевшую голову на собственные руки. Пара тянулась, казалось бы, бесконечно. Альберих успел сосчитать плитки на потолке, их было ровно восемдесят девять, не учитывая вентиляционный люк. И наконец преподаватель засобирался, резкими, ломанными движениями принялся закидывать материалы в нелепый портфельчик, и Кэйя уже был готов стартануть, подхватив за локоть подругу, чтобы избавить и себя, и ее от лишней работы, но «ответственная женщина» внутри Люмин была сильнее: она легко отстранила его и, чуть ссутулившись, подошла к кафедре. Альберих был готов завыть, никотиновая ломка преследовала его всё утро, и он уже был готов окачуриться прямо посреди коридора. — Что? — Профессор Альберт, поправляя спавшие на кончик носа очки, неопределенно взглянул в лицо своей студентке, — Ах да, Гесс. Так, подожди минуту. Где же…? — Вслед за преподавателем Люмин и сама растерялась и принялась озираться по сторонам. — Так. Ага! Вот ты где. Иди сюда немедленно! — Неожиданно девушка почувствовала боком чье-то едва ли ощутимое присутствие.       На нее не сильно заинтересованно смотрели два прищуренных темных глаза. Люмин оглядела паренька с головы до ног и мысленно застонала от вывода, который сам собой возник на языке. Следующие несколько часов, а то и того больше, пройдут явно не так увлекательно, как она предполагала; социализация иностранных студентов всегда была трудоёмким и продолжительным занятием, а особенно из стран дальнего востока, которые предварительно не проводили ознакомление с европейскими традициями.       Гесс всегда была тем самым «активистом» в группе, участвовала в большинстве университетских мероприятиях и даже хотела принять пост старосты, но Венти с Кэйей ее во время отговорили, указывая на печальный опыт Джинн, ушедшей с этого поста с клинической депрессией и тяжелой степенью утомления.       Этот парень из Шанхая оказался крайне немногословным. С неравномерно покрашенными в оттенки сине-зеленого волосами и необычной для молодого человека прической он отчасти производил впечатление какого-то корейского айдола. Что уж говорить, он был красив. Даже больше чем красив, он был божественно красив. Его лицо будто закостенело, и ничего кроме безразличия ни глаза, ни губы, ни брови не выражали — и едва ли двигались вовсе. Он шёл за Люмин словно тень, с бесшумностью дикой кошки, и девушка невольно чувствовала ауру недоверия и враждебности, исходящую от его миниатюрной, стройной фигуры. Она, если честно, даже не понимала знает ли он немецкий или, быть может, ей стоит проводить ознакомительную экскурсию по корпусу на английском. Альберих вальяжно и немного вразвалочку двигался рядом, скрестив руки на груди, всем видом демонстрируя свое недовольство. — Меня зовут Люмин. — Гесс остановилась у выхода из аудитории и протянула руку. Чужие пальцы оказались сухими и, на удивление, крепкими; на кисти проступали вены и сухожилия, но само движение оказалось осторожным и, будто бы, выверенным. — Чжун Сяо. — При этих словах он почтительно склонил голову. Голос оказался не низким, но хрипящим; будто бы он его сорвал или же болел чем-то, затрагивающим связки. Люмин кивнула в ответ.       В оставшееся время он не проронил ни слова, и могло даже показаться, что Сяо был немым. Они шли по коридору в неловкой тишине, иногда разбавляемой историческими справками Люмин о создании тех или иных помещений или их предназначении в студенческой жизни. В лаборатории она поподробнее остановилась на электронном микроскопе, доступ к которому был у самых доверенных учащихся, и сразу познакомила новенького с профессором Минчи, которая быстро дала понять, какое именно наказание следует за невыполнение ее теоретических заданий и практических работ. Лиза Минчи была слишком молодой для своего места, но невероятно талантливой ученой, которую сразу после защиты докторской незамедлительно пригласили в преподавательский состав, опережая загребущие руки конкурентов из Британии. Люмин была наслышана о ее достижениях в области биологии, поэтому сразу отнеслась к ней с должным уважением и даже на скучных лекциях криминалистики слушала женщину с немым восхищением. По ее снисходительному или даже умилившимуся лицу можно было понять, что новенький ей понравился.       На выходе из кабинета Гесс немного замешкалась, а как только обернулась, чуть не столкнулась со слишком хорошо ей знакомым лицом. В голове прозвучали тысячи проклятий сразу на трех языках. Итэр выглядел, как и обычно, скучающе, но при виде Сяо его вечно мертвый взгляд чуть оживился, и он даже приулыбнулся, пропуская троицу перед собой. — Итэр! Какими судьбами? — При виде старого знакомого Кэйя встрепенулся и закинул руку на чужое плечо. Их отношения (не только с Кэйей) были натянутыми, но Альбериху этот смышленный, смазливый паренек нравился, а иногда даже больше, чем следовало бы. Он был похож на сестру как две капли воды, но в то же время с диаметрально другими повадками и привычками, и этим отношения брата с сестрой завораживали, подобно столкновению воды и пламени. Кэйя отчасти находил в Итере собственное отражение, в его тускловатом взгляде и некой показательной разочарованности. Люмин часто говорила, что переживает за брата, за его сомнительные знакомства и увлечения, когда-то даже пыталась вразумить, но получила противоположный эффект — он никогда не был так далек от нее, как теперь. И сейчас стоя на расстоянии вытянутой руки, Люмин видела перед собой человека, как две капли воды, схожего с ней, которого она не знала вовсе. — Привет. — Он улыбнулся присутствующим, а затем обернулся к Сяо. — Nǐ hǎo, hěn gāoxīng jiàndào nǐ. — Не пожимая рук, они сделали друг другу легкий кивок головой, и в этот момент, Люмин была готова поклясться, на губах китайца пробежала еле уловимая улыбка. И, надо признаться, это слегка задело самолюбие. — Вы знакомы? — Кэйя сделал вид, что удивлен, пока наблюдал за мелькающими эмоциями на лице подруги. — Да. Друзья по переписке. — Боже, Итэр, у тебя есть друзья! Поздравляю. — Итэр нисколько не обиделся на это едкое высказывание, а наоборот лишь приглушенно засмеялся, закрыв рот рукой. — Я все-таки ушел чуть дальше тебя. — Тут уж Альберих захихикал, узнавая своего товарища. Им обоим неоднократно приходилось встречаться вне университета по некоторым причинам, поэтому их общение шло весьма неплохо, но далеко от того, что можно было бы назвать доверительными отношениями. — А ты, Люмин, все занимаешься этой ерундой? — Что? — Привносишь вклад в коллективное дело. — Итер явно передразнивал когда-то сказанные сестрой слова. — Создаешь благоприятную социальную среду для студентов. Преподавателям это нравится. А тебе? — Я бы не занималась этим, дурачок. — Несмотря на пропасть непонимания между ними, сложившуюся по мере взросления, они любили друг друга, как могут любить лишь самые близкие родственники. Могли не разговаривать месяцами, живя в одной квартире, но как только кому-то на ногу упадет утюг или вдруг кто-то разобьет сердце, второй непременно будет рядом. Это была негласная договоренность. Поэтому на своеобразное проявление заботы от брата Люмин лишь улыбалась. — Врунишка. — Он обернулся к остальным. — Я пришел, чтобы забрать кое-что от профессора Минчи. Мы договорились на внеурочную практику, и мне надо бежать. Поэтому был рад с вами увидеться, до встречи. — Он снова склонил перед Сяо голову и удалился в лабораторию, провожаемый взглядом двух пар глаз.       Люмин постояла несколько секунд, рассматривая перед собой закрывшуюся дверь с металлической табличкой и выграверованным именем на ней, а потом вздохнула и, заправив за ухо спавшую на лоб прядь, неспешно зашагала дальше, увлекая иностранца за собой, едва касаясь его за плечо. От прикосновения он не ушел, но мыщцы под слоем черной трикотажной толстовки явно напряглись, поэтому Гесс решила не доставлять парню лишнего дискомфорта — он итак выглядел не в своей тарелке в окружении стольких незнакомых ему людей.       Спустя пять минут они остановились у мужского туалета и Люмин хотела было спросить у Кэйи, во сколько они должны отъзжать, как вдруг осознала, что его уже давно не было рядом. Кроме них с Сяо коридор был абсолютно пуст, где-то лишь слышался скрип половой тряпки о ламинат. Невыносимо.

***

      Зажигалка потерялась. Кэйя раздраженно рылся в карманах ветровки минуты три прежде чем окончательно осознать всю боль зависимого от порции химиката в крови человека. Ветер приятно бился о смуглые щеки, закрадывался под рубашку и заставлял все тело покрываться мурашками. Сигарета, которую он стрельнул у проходящего мимо делового мужчины, так и лежала в руке не зажженной. Он смотрел, как прокручиваются колеса проезжающих мимо автомобилей, и находил это занятие крайне занимательным. Отойдя от университета на метров пятьсот, он стоял на тротуаре рядом с оживленным шоссе, и как на зло никто не проходил мимо, кроме нескольких компаний детей лет десяти — просить у них прикурить было бы полным кощунством. Хотя, зная тенденции нынешней ребятни, Альберих ни сколько бы не удивился, будь у них не только зажигалка.       Захотелось оказаться где-нибудь в прохладном помещении, на мягком бархатном диване, и под джазовую музыку восьмидесятых прочитать наконец Ремарка, не дававшегося ему в детстве, или с закрытыми глазами подумать о собственном будущем; понять, какое оно может быть, если вдруг все наконец встанет на свои места. Его отец всегда мечтал увидеть в сыне стоящего бизнесмена или политика, может быть даже военного, и юному Альбериху тогда казалось, что не может быть ничего лучше и уважаемее, чем оправдать ожидания своего успешного родителя. А потом почему-то пошел вслед за Дилюком учиться чёрт знает куда, даже толком не изучив направления. «Следователь» звучало так абстрактно и неконкретно, что создавалась иллюзия последующей свободы. Кэйя мало себя предсавлял в роли стража порядка, хотя мозг у него работал хорошо, и он мог бы позволить себе что-то куда более амбициозное. Сейчас он мог бы с гордостью сказать, что на потоке нет человека, который соображал бы быстрее и точнее, чем он сам. Все-таки суровое воспитание родного отца, а затем менее жесткое, но все такое же практичное от Крепуса Рагвиндра и его сына давало свои плоды. — Кэйя? — Ах, вспомнишь солнце… В трех метрах стоял мужчина в бардовом костюме, явно сшитом на заказ — очень уж ладно сидел — и с некоторым удивлением смотрел перед собой. — В универе наконец-то закрыли курилку и ты прибежал дышать бензином? — Увидеть после почти месячной разлуки этого человека вызывало смешанные эмоции. Дилюк раздраженно потер нос кончиками пальцев и откинул небрежно собранный хвост за спину. В его движениях было незатаенное благородство, грация и одновременная жесткость. Кэйя видел, как из угловатого подростка его товарищ превращался в настоящего члена семьи Рагвиндр, почти что точную копию своего покойного отца. Держался так же уверенно, как когда-то Крепус, и от этого сравнения в груди появлялось странное чувство тревоги и сожаления. — Преувеличиваешь. Всего-лишь тебя искал. — Альберих осторожно приблизился и приулыбнулся. — Не смеши.       Неожиданный собеседник уже не смотрел в его сторону, а вглядывался в потухшую неоновую вывеску на противоположной стороне дороги. Кэйя вновь окинул его оценивающим взглядом, отмечая про себя золотые часы, появившиеся на руке — кажется, дела завода шли на славу. Тяжело было представить, что чувствовал человек, чей отец положил жизнь в пространствах, окруженных винными бочками и бутылями; человек, который каждую неделю был вынужден возвращаться туда, где пахнет молотым виноградом и кислотой и где всё еще ощущалось присутствие того, кого уже давно нет. Альберих всегда критиковал это решение «продолжить семейное дело», оно не приносило ни удовлетворения, ни радости — только боль. Ну и немного денег. Что ж, ладно, много денег. Пожалуй, это все окупало. — И не думал, поверь. — Кэйя облокотился на резной забор совсем рядом. — Нет зажигалки? — Ты неисправим. — Даже не видя лица, можно было уловить, что Дилюк закатил глаза. — Я не курю. — Врешь. — Нет. — Да. — Кэйя. — Что? — Это ребячество в прошлом. — Альберих еле сдерживался, чтобы не засмеяться. Глаза предательски заслезились, и он прикрыл рот рукой. Зная, каким впечатлительным и раздражительным бывает Рагвиндр, когда кто-то с ним спорит, Кэйя предпочел не испытывать судьбу. Как однажды заметил Венти, Альберих все еще продолжал относиться к старому другу, как к эмоционально неуравновешенному подростку, что было уже далеко не так. И он и сам это понимал, но почему-то не хотелось думать иначе. Тогда многие поступки приобретали совсем другой окрас. — Ладно, как скажешь. — Кэйя вдруг вспомнил, что оставил подругу наедине с каким-то подозрительным китайцем, по первому впечатлению смахивающим на социопата. — Уже собрался в поездку? Около шести все будут у твоего коттеджа, поэтому не принимай пенных ванн и не устраивай оргий раньше времени, по рукам?       Дилюк предпочел не отвечать, тяжело вздохнул, а затем выдворил из заднего кармана брюк минималистичную зажигалку и протянул по-кошачьи довольному Кэйе, в который раз убедившемуся в своей неоспоримой правоте. На предложение выкурить сигарету на двоих, как в старые добрые, Дилюк тактично отказался, отдернул пиджак и хотел было что-то сказать, но его прервал телефонный звонок с противной заводской айфоновской мелодией.       Погода не переставала удивлять, дожди продолжали лить беспрерывно; менялась лишь их интенсивность. Мокрый сезон в этом году или опоздал месяца на полтора или не дождался октября. Туман, поднимающйся над городом, придавал ему антуража и чего-то загадочного; вечером, возвращаясь домой, можно было ощутить пальцами эту влажность, витающую в воздухе. Это было по-настоящему красиво и, пожалуй что, чувтсвенно. В такие редкие моменты, когда на коже ощущались микроскопические капельки и легкий холодок, получалось чувствовать себя хоть немного живее. Близость с природой в каменных джунглях была той самой редкой отдушиной.       Глупые мечты о лошадях, полях и нескончаемых просторах завлекали еще с самого детства. Альберих помнил, как занимался верховой ездой еще в средней школе, и тогда, за год занятий, его бедра стали подтянутыми настолько, что он позволил себе носить слишком облегающие штаны прямо на учебу, за что получил нагоняй от классного руководителя и предупреждение о неэтичности. Розария с некоторой периодичностью ездила с ним на конюшню, чтобы покормить коней морковью и кубиками сахара, которые она специально на протяжении недели прятала в собственном рюказке от надоедливых соседей по квартире. Впервые увидев Фэнтона, показалось, что его морда была больше, чем они оба целиком, и такой мягкий нос, который смешно дергался от людских прикосновений — это был диковатый арабский жеребец лет пяти, почти не объезженный, а от того самодурный и опасный. На такого и опытный седок не сразу бы согласидся, а подростку с бушующими гормонами было в кайф. Кэйя держался в седле как мешок с картошкой месяца два, пока не оказался нагло сброшенным в песок. Он очень долго плевался, а на зубах чувствовался противный скрежет еще несколько дней, но с Фэнтоном они тотчас поладили. Будто тот учуял своего и даже позволял хлопать по попе.       Из размышлений его вырвало прикосновение к собственному плечу. Дилюк выжидающе смотрел на него, чуть склонив голову. — Меня ждет Эльзер, поэтому я пойду. — Кэйя резко открыл глаза и выдыхнул дым прямо в чужое лицо, наблюдая как оно перекашивается в гримасе отвращения, и кивнул, давая понять, что не держит. Но Дилюк уже этого не видел, он резко отвернулся и его силуэт с каждой секундой отдалялся прочь, слабо помахивая перед носом рукой, стараясь прогнать едкий дым из собственного носа.

***

      Люмин еще очень долго ходила насупленная, и при виде Альбериха демонстративно отворачивалась и всячески игнорировала любые его попытки выйти на контакт. На самом деле, она не обижалась, давно уже не обижалась; но в последнее время Кэйя зачастил с этими глуповатыми и импульсивными выходками.       В нескольких метрах уже во всю дребезжжал двигатель компактного, но вместительного Фольксвагена, рядом суетился Венти, попеременно читая старые скороговорки и распевая главную мелодию из недавно нашумевшого бродвейского мюзикла. Дилюк, переодевшийся в более приземленный и обывательский наряд уже сидел на водительском сиденье и очень увлеченно листал один из новоиспеченных форумов (на самом деле не очень-то и увлеченно), томясь в ожидании уже больше часа. Все опоздали. Это было неудивительно, а скорее наоборот крайне ожидаемо. И Дилюк знал, что они опоздают — не могут не опоздать, боже, это же компания Кэйи, — но все равно его внутренняя пунктуальность не могла не подготовить все в срок, а потом ворчливо пыхтеть, не зная чем себя занять. Только Розария несколько раз сочувственно посмотрела в его глаза и как-то по-товарищиски кивнула. Она, кстати, не выглядела светящейся от счастья в отличие от Люмин (хоть и насупленной) или Венти; даже на лице Альбериха, сквозь нисходящую улыбку просвечивалось что-то действительно похожее на предвкушение. Хотя эта девушка никогда не отличалась особой эмоциональностью: в ее голове каждое действие имело смысл и расчет, а особенно такое действие, как эмоция; что уж говорить, наверное, несмотря на всю ее противоречивую натуру, она была самой практичной из них всех. То ли нищета, в которой ей пришлось вырасти, то ли общество сделали из нее эдакую холодную пантеру.       Спустя еще минут пятнадцать, когда от нескончаемых перепалок и крика все соседи встали на уши, двери автомобиля наконец хлопнули, и, чуть повернув голову, рядом с собой Дилюк обнаружил довольного, как тощий кот, наевшийся рыбы, Венти. Остальные деловито перепихивались и ворчали сзади. Это было достаточно глупо с их стороны — самого «компактного» сажать вперед; а впрочем, не его это было дело. Сами будут виноваты, когда конечности затекут так, что проще будет их отрезать. — Хватит пинаться. — Сама не пинайся, ты заняла пол тачки. — Помолчите оба. — Мы все взяли? — Если не брать ту сумку, которая стоит во-он там на бордюре, то да. — Твою ж мать! — Маму не трожь. — У тебя же ее нет. — Боже помилуй, я не хочу уже с вами никуда ехать. — Ты первая начала!       Хотя, если поразмышлять, Дилюк был рад тем нескольким часам ожидания и сопутствующей им тишины, и теперь хотелось с размаху удариться головой об руль и разбить себе нос.       Кстати, о носах. Спустя минут семь, когда машина наконец тронулась, Люмин взглянула на проносящиеся городские пейзажи, башни, ларьки и редких прохожих, перебегающих шоссе под звуки накрапывающего дождя. Как-то Венти сказал ей: «Ты как Гермиона Грейнджер», явно намекая на ее гиперответственность. Иначе она не могла объяснить, почему вдруг подумала о том, как чувствовал себя в новом общежитии тот самый Сяо. И из всего его образа первым в голове материализовался именно нос. Он был истинно азиатский — Гесс редко видела в Германии настолько ровные и миниатюрные, той самой идеальной формы, которой добиваются некоторые женщины, а оттого в какой-то момент возникло резкое желание легонько ударить пальцем об его кончик. Ей нравилось подмечать в чужих лицах забавные и милые мелочи, ямочки, изгибы скул, насколько впалы глазницы или ширину бровей. «Надо прекращать общаться с Кэйей…» Сейчас Люмин не могла представить, каково было бы ей самой, если бы она вдруг по воле судьбы оказалась в незнакомой стране, единственным знакомым человеком в которой был не совсем психически здоровый парень, которого знаешь лишь по переписке. Она волновалась. Волновалась за Итера, хотя, в любом случае, никак не смогла бы повлиять на его нестабильное поведение, и, как-то так получилось, что и за иностранца тоже. Он не выглядел человеком, нуждающимся в социуме, как, например, Синь Янь, и все-таки было в нем что-то тоскливое; у счастливых не бывает таких глаз.       Раздался щелчок, и Люмин аж дернулась всем телом и, ударившись коленом об дверцу, сдавленно зашипела. Перед её испуганно-удивленным лицом был желтый, обклеенный снизу-доверху глупыми наклейками в стиле 90х, полароид. Венти, чье хитрое лицо смотрело, чуть обернувшись, сквозь щель между сиденьем и обшивкой, противно и очень довольно захихикал. Думать о печальном больше не получалось, особенно, когда на глаза попадалось фотография с собственной перекошенной от резкого звука рожей. — Будем остановку делать? — После того, как все, кроме Дилюка и Розарии, наконец (чтоб их), просмеялись, формальная виновница сей поездки подала охрипший голос. Альберих пожал плечами и сделал какое-то странное, не совсем явное движение рукой, укладывая ее на бедро соседки. — Ты как, Дилюк? — Она решила не акцентировать внимание на развязных действиях Кэйи и даже взглядом того не удостоила.       Дилюк пробубнил что-то из разряда: «К трём будем в пригороде Мюнхена, не вижу смысла задерживаться, бу-бу-бу», — и вновь замолчал, демонстративно включая радио чуть громче, ставя этим самым огромную точку на его диалоге со всеми пассажирами данного авто. Ну, кроме Люмин, которая в следующщие десять минут старалась очень активно выяснить, каким лосьоном для волос он пользуется и не тот ли это лосьон, который она потеряла два года назад при очень таинственных обстоятельствах. Атмосфера, несмотря на некоторые недомолвки между ребятами, была приятная и, пожалуй что, спокойная: никто не припирался, а если и препирался, то делал это больше в шутку; Венти вытащил из огромного пакета, что стоял у него в ногах, маленькую укулеле и что-то насвистывал себе под нос, явно пытаясь создать конкуренцию горлопанящему из динамика Линдеманну.       Автомобиль летел по шоссе, обгоняя плетущиеся джипы — водил Рагнвиндр, не церемонясь и немного даже «лихача»; при вынужденных поворотах руля он хмурился и закусывал нижнюю губу, а когда дорога выравнивалась мог даже позволить себе повернуться на троицу сзади или переключить радиостанцию, а иногда даже вовсе утыкался в телефон.       Розарии не хотелось говорить. В голове было слишком много сторонних мыслей. О ней, о ребятах; об этой совершенно идиотской поездке, аргументированной еще более идиотской причиной. Это ж надо было обыграть так ее день рождения. «Не надо делать меня ответственной или обязанной за ваше желание набухаться. И уж тем более не надо делать меня предлогом для этого». Она давно оставила в прошлом привычку обижаться или даже скорее никогда ее не имела, и даже так всё происходящее казалось глупым фарсом. Она сверлила взглядом красные волосы, выглядывающие из-под верхушки сиденья и продолжала игнорировать чужую руку в наглую и совсем не случайно устроившуюся на собственной ноге. Смуглые пальцы легонько продавливали ткань черных вельветовых штанов, а вместе с ними и кожу бедер; от таких движений по спине невольно пробежали мурашки, но ни единый мускул лица не дрогнул — слишком много этот цыган на себя берет. — Ну-ка улыбнитесь! — Крик Венти заставил Дилюка дернуться и сказать вслух несколько не очень лестных слов, направленных в адрес нерадивых пассажиров, как только Фольксваген тряхнуло и чуть не впечатало в забор, огораживающий шоссе от оврага. Послышался шелест, и в тонких руках, обрамлённых несколькими хиппи браслетами красовалась уже новая фотография, которую тотчас вырвала Люмин и разразилась звонким смехом. Лицо Кэйи на ней выражало что-то между «пойманным с поличным» и «пойманным с поличным, но очень этим довольным», а привычный покер-фейс Розарии делал картинку еще более очаровательно-смешной.       Люмин и Венти в этом были очень похожи: оставлять воспоминания было чем-то необходимым, личным и очень-очень важным, без чего не могла обойтись любая авантюра. Розария начала понимать ценность этого, лишь когда увидела в комнате девушки несколько светящихся гирлянд, обвешанных их фотографиями, и вечно апатичное сердце пропустило удар, разглядывая по-настоящему счастливую себя в чужом объективе.       Оставалось ехать чуть более двух часов; все пятеро вымотались в компании друг друга и молчали — Венти надел громоздкие наушники и покачивался из стороны в сторону в такт громыхающей из них, приглушенной музыке; Люмин задремала, слегка облакотившись на острое плечо Альбериха, а сам Кэйя смотрел на собственные ноги, думая о том, чем займется, когда приедет в отель. Хотя, он уже прекрасно это знал. Розария посмотрела на него и снисходительно усмехнулась в кулак, отворачиваясь к окну.

***

      Спать не хотелось. Розария смотрела, как в разные стороны развевается тюль от гуляющего по ее комнате ночного ветра. Местечко было неплохое, хоть и в пригороде — чисто, опрятно, пусть и не богато. Кровать с коричневым, застиранным покрывалом и белыми простынями, деревянный шкаф с покосившейся верхней полкой и прикроватная тумбочка. А еще несколько гераней на подоконнике. Подобный интерьер очень ладно сочетался с хозяйкой гостиницы — пожилой старушкой с толстыми круглыми очками, скрючившейся как вопросительный знак, но с очень добрым голосом. Она дала каждому по паре цветастых полотенец и зубные щетки, а потом удалилась спать, оставив ребят наедине с двумя жирными рыжими котами, которые при уходе хозяйки начали в наглую горлопанить — их успокоили только консвервы, которые Дилюк добродушно пожертвовал на прокорм животине.       В дверь постучали три раза, а затем в темное помещение просунулась патлатая голова, звеня чем-то в руках. — Ждала? — Голос Альбериха прозвучал как-то неестественно и глухо в этой непроглядной тишине спящего дома. Где-то вдалеке раздавался храп. — Сходил тут, купил кое-что. Будешь? — Он вскинул руку, и под поток лунного света, струящегося из полуприкрытого окна, попала бутылка чего-то явно спиртного, отливающая тёмно-алым. — Где ты это взял? Магазины закрыты. — Розария облокотилась на стену и не спешила приближаться, смотря исподлобья, притворно враждебно. Время действительно уже давно перешагнуло отметку легальной продажи алкоголя даже у неисполнительных продавцов. Кэйя лишь улыбнулся одними губами и с присущей ему грацией прошмыгнул внутрь комнаты, чуть задевая бедром дверной косяк. От глаз не ускользнуло, что этот прохвост успел переодеться: выглядел как альфонс или дорогой стриптизер, еще не успевший отработать смену. Он всегда любил вычурный, иногда даже вульгарный гардероб — мех, перья, открытая грудь и обтягивающие штаны; и даже так не терял ни грамма врожденного обаяния или маскулинности.       Бесцеремонно проигнорировав слова девушки, Альберих прошел вперед и выхватил откуда-то два бокала. — Сегодня можно и выпить. — Через пару мгновений в руку Розарии опустилось пряное вино, аромат которого уже наполнил всю крошечную комнатушку. — В последнее время я не часто пью вина. Но в твоей компании пить пиво кажется мне настоящим кощунством. — Прекрати этот приторный флирт. — При этих ее словах Кэйя зсмеялся, обножая белые зубы. Розария видела, каким взглядом он смотрел на нее: зрачки расширены, кончики пальцев подрагивают в подобии ломки и всё лицо немного перекошено от плохо скрываемого психологического возбуждения. — Тогда тост! — За честность. — Они сверлили друг друга взглядами несколько секунд, пока, наконец, Альберих не отвел глаз и не засмеялся. — За честность. — Тут же горло обожгло терпким, кислым и суховатым вкусом, оставив после себя на языке отвратительную горечь. Кэйя скривился. — Ну и жуть. Надо было все-таки пиво.       Розария никогда не позволяла себе полностью расслабиться, даже под действием спиртного, а уж тем более в компании нынешнего Кэйи. Она относилась к нему приятельски, часто выручала в критических ситуациях, как и он ее, но было в нём что-то отторгающее, а особенно последние несколько лет. Он был мастером притворства, мастером показать «как ему хорошо». Кто знает, был ли он хотя бы секунду искренен с ней? Хотя, Розария знала ответ — был и очень часто. И в те моменты он пугал еще сильнее. Она не была ему мамочкой, поэтому не обязывала себя следить за ним или же за его состоянием, будь то ментальное или физическое, и в то же время чувствовала какую-то ответственность и вину, смотря, как худеет его и без того стройное тело, как проявляется позвоночник эдакой змеей и как ремень становится застегнут на одно отверстие дальше.       Спустя несколько рюмок сего сомнительного пойла, которое и пить то не хотелось, но жалко выкидывать, тело стало ватным и податливым. Девушка запрокинула голову и воброла грудью воздух. — Не пора ли обсудить, что происходит между нами? — Кэйя, лежащий на кровати меньше чем в полуметре и вырисовывающий дымом что-то наподобие колец, заметно напрягся, и до Розарии донесся усталый вздох. — Меня не отягощают подобные отношения, даже наоборот, мне от этого легче. Но ты ведь не я; ты — другое дело. Если что-то изменится между нами, то дай мне знать. — О чем ты, дорогая? — И без «дорогой», пожалуйста. Не надо переступать грань, которую мы провели. — Кэйя привстал на локтях и непонимающе уставился на крашенный затылок девушки. — Не смей заставлять себя делать что-то для, как ты их называешь, «здоровых отношений». Мы не входим в эту категорию. — Да я всегда так к тебе обращался, ты не замечала? — Девушка отставила в сторону бокал и забралась с ногами на матрас, который тотчас отозвался противным скрипом, показавшимся неприлично громким в точной тишине. — Это никак не связано с сексом. И разве мы не обсуждали этого раньше?       Они действительно обсуждали и обсуждали это даже больше, чем следовало бы. Зная друг друга настолько долго, что можно было вспомнить, как твой друг описался на линейке в младшей школе, этот переход отнюдь не тонкой грани «дружбы» и «секса по дружбе» дался немке тяжело, но крайне стремительно. Спонтанная встреча, случайная выпивка и слишком много травы. Розария сейчас с некоторой душевной болью вспоминает тот день. Кэйя, опьяненный и впервые под кайфом, вел себя скованно и неумело до пугающего, как малолетний ребенок, хотя опыта у него должно было быть предостаточно. Глаза бегали из стороны в сторону, пот катился по смуглой спине при каждом движении, а из глотки вместо стонов вырывались странные хрипящие звуки, напоминающие тяжелое дыхание туберкулезников. И впервые увидеть друга таким было по-настоящему больно и страшно. Но осознание этого пришло намного позже. Им тогда было около девятнадцати — последний год гимназии, и тогда Розария окончательно завязала. Не совсем сразу, спустя еще несколько подобных вечеров в компании своих старых знакомых, которых и вспоминать сейчас не хочется, и Альбериха, который с каждым разом начинал выглядеть все увереннее и увереннее — взгляд перестал быть рассеянным, а руки хватали всё крепче. Принюхался. И эта негласная, отчасти неправильная сексуальная связь сохранялась на протяжении вот уже нескольких лет, никоим образом не потупляя их статусы «друзей», пусть по началу это было и сложно. Сейчас же чуйка подсказывала, что что-то изменилось. Что-то в самом Кэйе и в ней. Даже не так, изменилось очень давно — замечать девушка стала только сейчас. — Всё стало слишком сложно. Как для тебя, так и для меня. — Она посмотрела достаточно холодно. В глазах Кэйи мелькнул азарт. — Если у тебя появился кто-то, то так бы и сказала. — Теперь смуглое лицо озаряла хитрожопая ухмылка. — Твой верный друг только бы порадовался за эту счастливицу. — Нет. С чего ты вообще взял, что это была бы девушка? — Этот Кэйин беспечный и забавный комментарий тотчас разрядил обстановку, и Розария даже засмеялась, воображая у себя в голове всех тех людей, которые ей когда-либо нравились. — А что, мужик что ли? Давай будем честны, я, скорее, исключение из правил. — При этих словах он крайне самодовольно и театрально перекинул хвост за спину. Его торс облачала серая водолазка с пикантным вырезом посередине, открывающим часть поджарой груди. На самом деле он был прав. Розария редко испытывала эстетическое наслаждение, глядя на мужские тела, пусть даже ухоженные и бритые; другое дело женщины — каждый изгиб — произведение искусства. Но Кэйя был чем-то вне. Чем-то по-настоящему особенным. С его огромным уродливым шрамом на глазу из-за которого хрусталик отказал и радужку заволокла белая пелена, с этими редкими тёмными волосами на теле и несимметричными ступнями, а еще самой стремной формой ногтей, которая только может быть. Люмин часто кричала о том, как по нему плачет модельный бизнес. - Ты загоняешься. Хватит думать.       И все-таки с каждым разом отдаваться процессу становилось всё тяжелее. Иллюзорная ответственность начинала давить всё сильнее, нсемотря на формальность их отношений. Его лицо стало таким родным за эти более чем десять лет, проведенных вместе, что целовать его казалось слишком извращенным, пусть и чертовски возбуждающим. Но иногда, быть может, и правда стоило просто не думать. Розария закрыла глаза и неспешно подалась вперед, чувствуя как воздух обволакивает тело и как крепкие и одновременно грациозные руки опускаются на талию. Она обязательно всё это прекратит. Обязательно. Но не сейчас.       Чужое дыхание ощущалось на губах, как свое собственное. Резкие прикосновения, срывающие одежду слились в единый поток, обвивающий их тела. Кэйи было слишком много. Не хотелось показательно сопротивляться; в кой века хотелось полностью отдаться чувству и животным ощущениям — их это связывало. Они обязались никогда не думать головой во время интимности — действовали на чем-то подсознательном, на инстинктах, в противном же случае ничего бы не вышло. В глазах Альбериха Розария видела собственное отражение, слишком непривычное и слишком другое — она не могла назвать себя обладательницей высокого либидо, но всегда подходила к процессу основательно. Брала быка за рога. Кэйя тяжело выдохнул: от него пахло этим отвратительным паленным вином и не лучшим парфюмом, а еще его собственным запахом — чем-то еле уловимым, нейтрально-вязким, перемешанным с впитавшимся в поры вечным запахом дыма.       Он легонько прикоснулся к оголенной ключице девушки полураспахнутыми губами и прошелся ниже, опаляя кожу теплым дыханием, заставляя короткие волосы вставать дыбом. Розария не поднимала головы, разглядывала потолок комнаты, вслушивалась в собственные ощущения и интуитивно предугадывала действия партнера. Он льнил к ней, как бездомный пес, терся щекой о грудь и забирался рукой в волосы, дергаными движениями поглаживая затылок, а потом обводил языком вокруг напряженных сосков, заставляя непроивзольно выгинаться в пояснице. Его касания были и нежными, и, в то же время, в некоторой степени хаотичными. Он переключался с одного на другое в считанные секунды: с губ на шею, с шеи на губы, потом на рельефный живот и по кругу.       Он вот-вот должен был перейти к основному, но по каким-то неясным причинам медлил, продолжая ласкать внутреннюю сторону бедра и пах, совершенно бесстыдно забираясь тонкими пальцами под резинку трусов. Собственное возбуждение пульсировало по всему телу, сквозь пелену, окружившую сознание. Она оглаживала чужую спину, специально царапала вдоль позвоночника, дабы услышать чужое раздражение, выраженное в змеином шипении, и улыбалась самыми краями губ. Наконец заслышался шорох будто что-то прошлось по джинсовой ткани и скрежет пластика. И снова это убивающее бездействие — кольнуло неприятным воспоминанием. Кэйя неожиданно отстранился и, судя по звукам, почти что перестал дышать. Розария вскинула голову — он выгляел… растерянным? Тотчас разум вернулся; девушка подтянула ноги к груди и вопросительно склонила голову. — Что ж. Я забыл презерватив. — Кэйя сразу прояснел и раскинул руки, одновременно пожимая плечами. Шейные жилки нервно подрагивали, успокаиваясь от пережитого всплеска адреналина. Он стоял абсолютно голый посреди комнаты и производил впечатление античной статуи. Всё это очень напоминало дешевый цирк. — Не думаю, что есть смысл продолжать. Виноват. — Слишком дергано; Розария окинула его более осознанным и внимательным взглядом — тремор рук, кадык ходит вниз-вверх, бедра непроизвольно напрягаются. — Ты врешь. — Её голос прозвучал слишком хрипло. — Что? — не понял Альберих и развернулся спиной, принимаясь слишком уж быстро собирать вещи, разбросанные рядом с кроватью. — Ты врешь. — Я серьезно. — Он говорил это с привычной улыбкой, источающей ауру уверенности и похуизма. На нём уже были штаны, и осталось лишь закинуть подальше мысль о продолжении вечера. — Прости. Давай оставим это до нашей следующей встречи? Я подготовлюсь основательнее, и уж точно без всяких неожиданностей. — В его глазах играло искреннее сожаление, но что-то определенно было не так. Даже если предположить, что Кэйя, который всегда при параде и всегда с пачкой резинок в сумке, вдруг забыл их. Немка за несколько секунд дотянулась до собственного белья и, отточенными движениями натянув его, поднялась и подошла совсем вплотную, кладя руку на чужую кисть. — Кэйя… — Что? — От неожиданности он отпрянул и скорчил непонимающую рожу. — Мы все на взводе из-за поездки, вот и запамятовал. — Кэйя, я видела его в кармане твоих брюк. Да, черт возьми, он у тебя в руках был. Что случилось? — Последние два слова были выделены жесткой и бескопромисной интнацией, давая понять, что без должных ответов Розария не позволит ему уйти.       Они глядели друг на друга секунд пятнадцать, не произнося ни слова; ведя своеобразную немую войну взглядов, из которой раза в раз выходила победительницей Розария. Альбериху, несмотря на всю его непритворную силу духа и уверенность в собственных действиях, до нее было еще идти и идти, поэтому он тяжело вздохнул и сел на диван, сгорбившись и уперев лицо в собственные руки. На нем до сих пор были только штаны, да и те не застегнутые на пуговицу. — Я не хочу говорить с тобой по этому поводу. — Обычно открытый к любому, даже самому провакационному диалогу, Альберих неожиданно начал источать ауру враждебности. Голос сочился желчью, норовил задеть. — Но ты же не оставишь меня в покое. — Если бы были знакомы только год, я бы так и сделала, не переживай. — Терпение начинало трещать по швам. Мало кому Розария позволяла разговаривать с собой в таком тоне, даже в самых патовых ситуациях. Она резким и раздраженным движением накинула на плечи кофту и чуть не порвала ее в рукавах. — И позволь напомнить — ты сам сюда пришел, поэтому изволь объясниться.       Кэйя лишь показательно цыкнул. — Окей. Хорошо. — Он вскинул руки в сдающемся жесте. — Мое тело меня подвело. Довольна? — Розария следила за каждым чужим микродвижением, стараясь найти что-то, что окончательно его выдаст. С перодичностью в секунд тридцать он заламывал пальцы и ёрзал, будто бы в теле осталось слишком много неизрасходованной энергии (хотя, это вполне можно списать на неудавшийся половой акт). — Что? — Боже! Ты соображаешь вообще? — Он и правда был потерян и даже испуган. Девушка давно не видела старого друга таким. — У меня не встал. Ты довольна? Я могу идти?       От этого заявления Розария окаменела и встала, как вкопанная, пытаясь переосмыслить сказанное. «Не встал...?». Это он про член так? — Ты издеваешься сейчас? — А ты смеешься надо мной? — Как только в голове появилось четкое ощущение, что Кэйя не врёт, на лице чуть ли не промелькнула предательская улыбка. Обычно апатичный и действующий по правилу «как слуичлось, так случилось» мужчина сейчас сидел и нервничал по причине, которая совсем этого не стоила. Организм вообще сложная штука, а мужское половое влечение и того сложнее. Розария от своих приятелей по работе часто слышала уморительные истории о том, как их «младший брат» подводил в самые ответственные моменты. — Почему ты так испугался этого? Это нормально и со всеми бывает. — Если честно, ей впервые приходилось успокаивать человека в подобной ситуации. — Ты мог бы сказать мне, и мы бы придумали что-то другое. Как будто без твоего стоячего члена бы не справились. — Я знаю себя и свое тело. — Слова подействовали немного отрезвляюще, но Альберих все еще продолжал плеваться ядом. — Пойми, для меня это НЕ нормально. Я могу контролировать этот процесс, я давно уже не пубертатный подросток. И чувствовать разлад своего мозга с собственными ощущениями и телом пугает. — Он взглянул на нее единственным открытым глазом и успокоился. Не так. Выдохся. В один момент вся его прыть куда-то улетучилась. От лица отхлынула кровь, и он разом побледнел, из-за чего давно залегшие синяки под глазами стали совсем явными, как у полутрупа. — Иди спать.       Кэйя не стал возражать. Лишь, стоя уже в дверях с оставшейся одеждой подмышкой, оглянулся на девушку и слабо улыбнулся, одновременно с этим, небрежно махнув ей рукой. Розария проводила его удаляющийся в темноту неподсвеченного коридора взглядом и тяжело вздохнула. Снова немного кольнуло чувство вины.