Вечное сияние Гермионы Грейнджер

Из улицы в гриффиндорскую башню просачивался тусклый вечерний свет. Комнату заливало аквамариново-синим. Лил дождь. Капли дорожками тянулись по стеклу, испещрённому железной решёткой. Тени падали на её лицо. Сто двадцатый День сурка. Скрестив ноги по-турецки, она рыдала, сидя на постели. Разрешала плакать себе лишь когда все разбредались из факультетской спальни. Вот сегодня умчали на квиддич, смотреть, как под проливным дождём сокурсники уделывают слизеринцев. На виниловой пластинке крутился Radiohead. Фальшивые пластиковые деревья. От минорных звуков хотелось заавадиться. — Грейнджер, ты продула! Выбора у тебя нет, — передразнивала она заносчивую Аббот, разговаривая сама с собой. — Иди и целуй Нотта! При всех! Драккл её дернул пойти в тот вечер в гостиную Пуффендуя, чтобы проиграть в карты этим троглодитам! Чёрно-жёлтые были падки на тыквенные пироги, сливочное пиво и леденцы Паддиффут. Но в последний раз их аппетиты выросли. Смит и Аббот сговорились, кровь из носа требуя, чтобы она поцеловала Нотта. И по-настоящему! Да ещё и в атриуме, или что хуже — в Большом зале на глазах у всей школы. Гермиона подоткнула ноги к груди, обхватила их руками, спрятала лицо, так, что лоб ударился о костяшки коленей. Закричала навзрыд. Боль. Ничего, кроме ошмётка сжимающего грудь комка ещё со времён похорон Рона. Словно земля, которую она бросала в его могилу, предательски застряла под ногтями и покоилась там месяцами с холодного мая. А она, сука такая, должна ещё поцеловать Теодора Нотта. It wears him out, it wears him out, — пел Том Йорк. — Weaaaaaaaars, — заорала она синхронно с Томом Йорком, вцепившись в нечёсаные кудри. Когда барабанщик отыгрывал громкое соло, Гермиона спрыгнула с кровати, чудом не подвернув ногу. В диком приступе беснования схватила с письменного стола, за которым обычно делали уроки, раскрытые ножницы. Рядом с разбросанной канцелярией валялись мятые бумажки, английские булавки, раскрытая банка засохшего клея и нож. Джинни лепила макет футбольного стадиона из всякого хлама. Задание по магловедению. Под гитарные рифы и вибрато Гермиона ворвалась в дамскую комнату, смежную со спальней. She looks like the real thing She tastes like the real thing My fake plastic love Зажимая ножницы и всхлипывая, подошла к зеркалу. Занесла лезвия над прядями волос. Одна за другой, кружа, как первые снежинки, ложилась в раковину. But I can't help the feeling I could blow through the ceiling If I just turn and run. Она, сука такая, не просто должна поцеловать Нотта. Проблема в том, что она хотела поцеловать Нотта. И это значило только одно — предательство памяти Рона. Гитарная партия стихла. Комнату напомнил тихий вкрадчивый вокал Йорка и еле-слышимые семплы. Гермиона бросила взгляд на макет футбольного стадиона. «Имени Рона Уизли». Так назвала его Джинни в память о брате, который тайно болел за ливерпульскую футбольную команду. Гермиона улыбнулась сквозь слёзы. Рон, как безумный, обожал футбол, но почему-то утаивал сей факт от общественности. Боялся, подумают остальные, будто предаёт квиддич. Силуэт призрака любимого радиопомехами рисовался в пространстве. — Быстрее начнёшь, быстрее закончишь! — произнесла она, словно уговаривая саму себя. Бросив ножницы на пол, рванула прочь из спальни. Она представляла, как команда Слизерина бежит по стадиону под проливным дождём, чтобы скорее укрыться в тепле замка.

***

— Ну, Драко им показал! Гойл глухо отстукивал кулаками. Делал странные непонятные для Тео движения маньяка-убийцы. Тот едва ли он скрывал отвращение. Шёл с натянутой улыбкой, изо всех сил делая вид, что квиддич ему и правда интересен. Надеялся, со стороны выглядит убедительным. Тео, Гойл, Пайк, Панси, Дафна, Милиссента и десятки студентов в чёрных мантиях с зелёными капюшонами вошли в замок, чтобы встретить команду факультета во главе с Малфоем, держащим триумфальный кубок по квиддичу. Как вдруг. Она влетела вихрем в полумрачный коридор. С раздувающимися от злости ноздрями. Он едва ли узнал её с обкорнатыми волосами. В глазах темнело по мере того, как Гермиона Грейнджер приближалась к нему. Со скоростью летящей вниз кометы. Сердце делало кульбит. Провал. Чёрный экран. Будто он беззащитный кот, которого засунули в ящик Шрёдингера. Летит ли комета по имени Гермиона Грейнджер к нему? Или мимо? Крышка ящика захлопнулась над ним. Щелчок сдавил уши. Её губы накрыли его. Сердце подскочило вверх, а потом сжалось так сильно, что уменьшилось до мелкой виноградины. Мерлин! Почему ты не можешь растянуть поцелуй навек? Всего лишь три секунды. Но каменный пол пошатнулся под Тео в тот недолгий миг, когда ловил пряное дыхание её губ, дрожание ресниц под веками. Он поставил бы всё поместье Ноттов на кон, утверждая — у неё там, под мантией такая же кавалькада мурашек танцует. — Ты идиот, Нотт! — она отстранилась, насмешливо бросая. Его зрак удивлённо замер на её карих радужках. Кругом плыли чужие силуэты. Едкие слова, хлёсткие фразы, смешки сокурсников смешивались в коктейль нечленораздельных звуков и шумов. Губы Тео растянулись в улыбке. И, если бы Грейнджер умела читать свои затёртые книжки между строк, догадалась бы прочесть по лицу его следующее: тебе понравилось, я знаю. Когда тряхнула волосами, Тео заметил спутанные пряди, висящие обрубками. — Грейнджер, кто общипал тебя так? — едко бросил Малфой, появившийся из неоткуда, важно скрещивал руки на груди. — Иди в ад! — она показала средний палец и, деловито вздёрнув нос, принялась расталкивать окруживших слизеринцев. Смотря ей вслед, Тео невыносимо злился до зубного скрежета. До боли хотелось, чтобы Гермиона послала в ад его, бросив томный взгляд ему, а не этому.

***

— Боже, пуффедуйцы такие дети, ну ей-богу! Им сколько, чтобы спорить на поцелуи? Тринадцать? — Блейз, лениво подоткнув подбородок рукой, следил одними глазами за Тео, сидящим напротив. Нотт понуро уставился в жёлтые солнца, плывущие по тарелке. Секунда. Взгляд его снова набрёл на неровно стриженые волосы. Рот у неё, кажется, не затыкался. Руки неистово жестикулировали. Словно жили отдельной жизнью. Но больше, чем вопрос о том, что она там доказывает, просился другой: «Зачем ты отрезала волосы?» –…меня слушаешь, Тедди? — Он встретился с хищной улыбкой мулата. Блейз, сощурившись по-кошачьи, наклонил голову. Будто бы намерено преграждая обзор на Грейнджер. — Ты скажи мне по-братски, пока тут ни Малфоя, ни Гойла… тебе она же нравится? Нотт впал в ступор. Замер, словно ребёнок, которого поймали на краже леденцов. Его накрыла такая ошеломляющая оторопь, что стало шевельнуться страшно, не то, чтоб слово вымолвить. Немую паузу разрезал резкий хлопок ладони Блейза о крышку стола. — Что ж ты как маленький?! — разозлился Забини не на шутку. Лучше не выдавать свой секрет — решил Тео, продолжая сидеть каменным изваянием. Иначе засмеют. Или того хуже поднимут крамольную тему его девственности. Вечером, в дортуаре Малфой часто подкалывал Тео: мол вишенка твоя ещё не сорвана, дружок. Грэг, Винсент и Блейз подтягивались, дразня до тех пор, пока щёки Тео не наливались краской смущения, а тот буквально умолял их заткнуться. Нотт комплексовал. Но, что поделать, если не хотелось ложиться в постель с кем попало, для галочки. Не доказывать же ребятам, срывая горло, свою правоту. Потому что хотелось лишь одну. «Кто девушка твоей мечты?» — в голове возник подначивающий голос Малфоя, эхом отлетающий от едко-зелёных стен дортуара. Её имя нельзя произносить вслух, как грёбанное имя Волди. Он боялся, что лишь одна мысль о Гермионе выдаст его с потрохами. Что говорить о фантазиях, касательно близости? Слишком сокровенно. И соблазнительно. Стоит только подумать о том, как она расстёгивает свою мантию, вожделенно облизывая губы, — не остановишься. Пылает. Господи. Мерлин. Его щёки снова выдают его. А он даже и фантазировать не начал о том, чтоб коснуться её. Даже и малейшей мысли не допустил о Грейнджер. А уже цепенеющими руками теребил полы мантии под столом. Малейшая полумысль о расстёгнутых пуговицах на сером джемпере и откинутом в сторону полосатом галстуке вызывала бурю в стакане. — Значит, так, — муштрующее зашептал Блейз, перегибаясь корпусом через стол. — Через месяц Хэллоуин! И я ставлю тебя в паре с ней! — Что? Забини назначили старостой школы. Но о бале Тео слышал впервые. — Маскарад, Нотти! — Блейз щёлкнул пальцами буквально перед носом Тео. — Я ставлю тебя в пару с ней! — С кем, с ней? — С Грейнджер, болван! — А… Что? — Нотт моргнул, ощущая тяжесть собственных век. — С Грейнджер? — Нет, блядь, с Милисентой Булстроуд! — Только не с ней! — обречённо выдохнул Тео. — Отлично! — заговорщицки улыбнулся. — Готовь лучший костюм! Ты будешь танцевать с Грейнджер! — Нет! Нет! Нет! — чуть ли не вопил Тео. — Что случилось, Нотти? — неожиданно раздался едкий тон Малфоя, сочащийся любопытством. Драко, Грег и Винсент синхронно опустились рядом. Дракклова троица, не расстающаяся друг с другом ни на секунду. — Ничего не случилось, — выделил каждое слово Тео, спрятав взгляд в тарелку. Пока тот терялся от неясности накрывших его чувств, Блейз встал из-за стола. Отвернулся, сунув руки в карманы, направился прочь. Гребаный кидос! — Уже решил с кем сорвёшь вишенку на Хэллоуин? — Драко задиристо пнул локтём в плечо. — Не трогай меня! — огрызнулся он, зло всплеснув руками. Тео спешно встал из-за стола под грохот издевающегося смеха сокурсников. На душе стало так противно, будто десятки злых кошек разом впустили свои коготки в сердце. Тот лёгкий флёр очарования, навеянный образом Грейнджер, вмиг улетучился. Склонив голову Тео побрёл, куда глаза глядят, не особо понимая, в какой части Большого зала находится выход. Запруженный чёрными, как воды озера, мыслями, судорожно вздёрнул голову. Поддался какому-то странному импульсу. И вдруг… Между ними метров пять-семь. Она вставала из-за стола. Её голова случайно оказалась повёрнута в его сторону. Их взгляды пересеклись. Гермиона застыла. И Тео словно бы приворожили. Нет. Они не просто нашли друг друга в оживлённом гулком зале. Каждый человечек, оказавшийся случайно по той траектории, которой их взгляды летели друг до друга, исчезал. Словно им в тыквенный сок подмешали зелье Невидимости. Или растащили по сторонам корнуэльские пикси. Один за другим в зале пропадал. Только, чтобы Тео и Гермиона пересеклись взглядами. В ту секунду мир остановился. Планета перестала вертеться вокруг своей оси. Все, до микроскопической пылинки в воздухе, вдруг замерло. Думая обо всём этом сразу, Нотт улыбнулся. Вечером сложится ещё один прекрасный стих. Пальцы Уизли потянулись к ней, тряхнули её за плечо. Гермиона отвела взгляд, обернулась к подруге. Магия рассеялась.

***

Если этому суждено случится, оно произойдёт. Эта мысль настигла Гермиону, когда она прочла на пергаменте выверенные курсивом имя и фамилию. Которые и так не выходят у неё из головы. Теодор Нотт выпал ей в жребии. С ним она будет танцевать на хэллоуиновском балу. Сощурившись, она сунула пергамент в карман. — Кто у тебя там? — любопытная макушка Джинни влезла в поле зрения. Грядущий бал, по словам МакГонагалл, призван сплотить факультеты. Идея директрисе пришла после перепалки Гермионы со слизеринцами на сентябрьских занятиях по Трансфигурации. Всем выпадали партнёры с разных факультетов. Таков жребий. Джинни, встречающейся с Гарри, — Захария Смит. Она успела выразить возмущения минутой ранее. Теперь очередь Гермионы негодовать над несправедливостью судьбы. Но она молчала. Словно её партнёр по танцам в формальном мероприятии — тайна, выдав которую, нарушит непреложный обет. — Да, кто там, Грейнджер? Ты такая бледная… это что, Малф… Пулей Гермиона выскочила из-за стола. С таким грохотом, что приборы на лязгнули об округлые края тарелок. Она подбежала к слизеринскому столу. Змейки вольготно раскинулись, над чем-то увлечённо похихикивая. Лишь Тео задумчиво молчал, внимая их переговорам. Запоздало слизеринцы среагировали на появление девушки, синхронно задрав головы. Новая хлёсткая волна гогота разразила компанию Малфоя, Крэба, Гойла, Забини и Паркинсон. Нотт даже не успел натянуть улыбку. Гермиона схватила его за плечо и тут же отпустила. — Нужно поговорить, Нотт! Идём! Ядовитые смешки продолжали лететь в спину, пока она, зажмурившись, бежала вдоль факультетских столов. Оранжевый свет парящих под потолком свечей остался позади. Перед ней раскрылись двери Большого зала. А она всё бежала и бежала, расталкивая недоумённых школьников. Продолжала мчатся, убегая то ли от Нотта, то ли правды, что жгла напалмом глаза. Октябрьский ледяной воздух врывался в коридоры через внешние атриумы. Пространство, по которому Гермиона бежала, казалось, растягивалось туловищем чёрной гадюки, удлинялось, как страшном сюрреалистичном сне. И казалось слёзы уже щипали глаза. Но вдруг отпустило. Словно с каждым преодолённым шагом она становилась свободнее. Точно! В этот миг бег приносил невероятное чувство свободы. Словно Гермиона стала одним целым с пронзающим холодом, летящим по хогвартским коридорам. Так хорошо. Она бегом взобралась по лестнице, минуя отлетевшего в сторону Безголового Ника. Среди темных силуэтов колон показался выход в открытый атриум. Оттуда виднелось хмурое серое небо и покрытый туманной дымкой горизонт деревьев. Она и плакала, и смеялась, влетая в каменный, обдуваемый ледяными вечерними сквозняками атриум. Отчего вдруг так прорвало? Тупик. Балкон. Мозги встали на место. Летя, сломя голову, можно упасть, разбиться. От мысли этой хотелось засмеяться до боли в животе. Гермиона остановилась. Пыталась отдышаться. Из лёгких летел странный свист. Надо меньше курить. Определённо. Октябрьский холод щипал ноздри. Глотку саднило. Она закрыла глаза, слегка откинув голову назад. Мерлин, как же хорошо всё-таки. Свободно. Бег по холодным коридорам действительно принес невероятный катарсис. — Так о чём ты хотела поговорить? — от резкого голоса Нотта передёрнуло. Она развернулась к нему. Показательно вытащила клочок пергамента, вложила в ладонь. Он бросил беглый взгляд, смял бумажку в кулаке, дёрнул плечами. Типа хотел сказать «не знаю». Но что-то знал? — Ты моя пара на бал, — выпалила Гермиона. — Ага, — эмоции на его лице не поменялись. На стене вспыхнули факелы. Только по ним поняла: вечереет. Лицо в жёлтом мерцающем огне такое ровное, красивое. А кожа гладкая. Привлекательная мертвенной бледностью. Так хотелось пройтись по ней губами, опробовать, потереться. Вгляделась в серо-голубые радужки, испещрённые чёрными крапинками. Как глубокие бушующие волны, бьющиеся о скалы. — В каком костюме пойдём? — в тоне его не менее пронизывающий холод безразличия, чем в гудящем на высоте ветре. Она горько прыснула, комично прикрыв рот полусогнутой кистью. Заметила, как пристально он застыл на ней. Наверно, смотрит на оборванные кривостриженые волосы, которые она до сих пор не привела в порядок. Мысль, скользнувшая в голове, заставившая съёжиться. В ответ на её реакцию, он вдруг занес руку над собой, а затем нелепо коснулся указательным пальцем щеки, почесал висок. — Ты не понял, Нотт… Начала говорить быстрее, чем бежал поток мыслей в голове. — …с чего ты решил, что мы пойдём вместе? Знал бы кто-нибудь, Мерлин, как хотелось пойти с ним на треклятый бал! На самом деле, первая мысль, которая пришла Гермионе в голову, когда она раскрыла пергамент и прочитала заветное имя, была о платье Лидии из фильма Битлджус. И о том, как Нотту подошел бы полосатый костюм. Прошло тысяча четыреста сорок часов с того момента как взгляды их пересеклись в один из вечеров в Большом зале. Без малого двадцать дней ходила словно сомнамбула в надежде хотя бы на миг уловить его присутствие рядом. Даже текст из книжек пропал, — не могла сосредоточиться над чтением, тупо видела буквы. Ходила как дурочка в проклятую башню, растягивалась на ступеньках, грела своим телом гранит. А окурки вокруг нее множились и множились ритуальным кругом. Пускание дыма, словно заклинание, которым она призывала его. И если размышлять по-честному, то волосы состригла только ради того, чтобы Нотт заметил. Пускай бы отпустил смешную шутку. Хоть бы так. Но бросал колкости лишь Малфой. Невозможно терпеть эти муки. — Твоя взяла, Нотт! Пошли на Битлджуса! — Куда? — нахмурил он лоб.

***

Руки неуверенно сжимали дугу потертого руля Форда. Коричневый салон пах кожей и яблочными пирогами. Она открыла окно заклинанием, впуская влажный ветер. Но запах, принадлежащий ему одному, выветрить невозможно. Она свернула за угол, щурясь, всматривалась в пустынные улицы, обдуваемые промозглым ветром. Сегодня он вторгнется в пространство Рона Уизли. Надо как-то пережить это. От этой мысли пальцы до боли в костяшках пуще сжали потертый руль. Затормозив, опустила голову вниз, резко тряхнув кудрями. Вот Нотт удивится тому, какого цвета сегодня ее волосы! Они договорились встретиться на пересечение Асмунс Хилла и Эрскин Хилла. Окраина Лондона, где есть дешевый кинотеатр под открытым небом. Стыд и страх захватили Гермиону. Казалось, настолько сильные, что попробуй дементоры насладиться ими, — отравились. Впервые в жизни ей, смелой, не лезущей за словом в карман, стало страшно. Подняв голову, вдруг увидела его. Силуэт его словно материализовался из темноты. Он стоял в тусклом свете фонаря, сжимая лацканы кожаной куртки. Горбился. Желтоватое пятно освещало профиль. Боже, как он прекрасен! Если б Гермиона умела молиться, то попросила немножечко сил развеять гребанные страхи. Эту гребанную дрожь, что сковывает конечности и заставляет язык молчать. Она выжала сцепление. Подъехала к краю улицы и молча отворила дверь заклинанием. Выпрямилась так, что лопатки хрустнули. — Привет, — сказал он, захлопнув за собой дверь. — Пристегнись, — цедила Гермиона сквозь зубы. — Что, прости?! — Драккл с тобой, — махнула она. — Все равно кино за углом. — А что такое кино? — с детским любопытством поинтересовался Нотт. — Это двигающиеся картинки, — они подъехали к перекрёстку. Остановились. Гермиона покрутила головой по сторонам, пытаясь разглядеть в кромешной тьме малейший намек на свет фар. Голос её обнажил лёгкое недоумение, но она договорила, — как на колдографиях. Убедившись, что кругом пусто, хоть пускай перекати-поле, дала на газ. Салон на несколько мгновений озарил круг света. Но его хватило, чтобы Нотт разглядел цвет её волос. — Вау, ты синяя?! Она ожидала чего угодно. Укора. Насмешки. Брезгливого ворчания. Но никак не удивления. — И что с того? — огрызнулась. — Это неправда, что синий — цвет грусти, — философски растянул Нотт. — Синий — самый глубокий цвет. И, реалистичный, пожалуй. Небо над головой — синее, реки подо льдом, — тоже. Даже машина твоя… тоже синяя. — Она голубая, — железно произнесла Гермиона. — И она не моя, а Рона. — Хочешь поговорить об этом? Гермиона резко выжала тормоз. Так, что Нотт резко подался вперед, едва не ударившись носом о переднюю панель. За влажным от мороси стеклом виднелась парковка с россыпью автомобилей, над которыми возвышался белым тканевым навесом проектор. — Мы приехали, — отрезала она тоном, не терпящим возражений, и нажала на кнопку у руля; заработали дворники. Вмиг экран почернел. По нему побежали буквы. Фон титров сменился с чёрных на панораму города с высоты птичьего полёта. Гермиона знала «Битлджуса» наизусть. Потому и рыскала глазами в сторону Нотта. Повернуть голову хотя бы на миллиметр, шелохнуться, боялась. Да, что уж там — вдохнуть глубоко, чтобы он услышал, обратил внимание. «И зачем пошла сюда с ним, если ты боишься?» Хотелось ударить себя по лбу. От нелепости ситуации. Минута. Пять. Десять. Вдруг поймала себя на мысли, что Нотт перестал сидеть натянутой струной, а откинулся назад. Это заставило её расслабиться и Гермиона невербально опустила его сидение. Тот рвано вздохнул. — Это, чтобы удобно было, — мягко проговорила она. В тусклом отсвете меняющихся на экране картинок разглядела его томную улыбку. Предательство памяти Рона. Комок в груди сворачивается. Душит. Душит. Душит. — Наслаждайся магловскими радостями, пока твои друзья не видят. Понимает ли, что говорит? На переносице, на маленьком треугольнике кожи, куда прилипли короткие черные волосы, собрались морщинки. То, что она услышит через пару секунд, Гермиона и вовсе не могла себе представить. — Это говорит та, что лезла ко мне месяц назад целоваться? Оглушительно раскатисто засмеялась. С долей истерики и надрыва. Сквозь опущенные стёкла соседних машин донеслось недовольное шиканье. Она не слышала себя. Всматривалась в его бездонные глаза, занесённые поволокой печали, гнева и непонимания. Боже, как же манит этот потерянный взгляд! И бледная кожа, поглощающая кадры проектора. По лицу его скакали едко-зелёные пятна вперемешку с оранжевыми. Адамово яблоко Нотта скользнуло вниз, словно бы в унисон её сердцу делало кульбит, опускаясь вниз, залезая в пятки. В ушах зашумело радиопомехами, как тогда, в гриффиндорской башне. Хотелось лупить себя по лбу от неловкости. Но она просто замолкла. — Всего лишь спор. Знаешь, мне вообще всё равно. Этот поцелуй вовсе ничего не значит. Вообще ничего! Уголок губ Нотта уже готовился скользнуть вверх… Не успел. Потому что Гермиона сама вонзилась в его губы. И как тогда, в коридоре после слизеринского матча, он замер. Лишь его протяжный вздох ошпарил участок кожи над верхней губой, став спусковым крючком. Тогда Гермиона раздвинула его губы языком, с напором проникая в рот. В тот миг она почувствовала, как по её лицу заскользили цветные пятна, отражения проектора. А он всё также редко, но протяжно выдыхал. Но с прошествием десятки секунд, растянувшихся в вечность, начал отвечать смелее. Вдруг пальцы её руки в абсолютно случайном порыве обнаружили его где-то в районе кожаного подлокотника. Так странно: у Нотта пальцы такие… сухие. А у Рона, когда они целовались, вечно были потными. Рон. Нет. Через секунду она оттолкнула Нотта. Их губы разлепились с опозданием. Словно жили своей жизнью и существовали отдельно от них, сомневающихся, боящихся открыться чувствам. — Уходи! Убирайся отсюда! — прошипела она, как кошка, которой наступили на хвост. — Ну, ты и дура! Грейнджер! — железно бросил Тео, вылетев из салона. Он оказался под моросящим дождём. Одними глазами продолжала следить за тем, как костяшки пальцев цепляют лацканы куртки. Драккл, холодно там, наверно — думала она. А у самой скулы от досады сводило. До боли она вжалась в руль. Принялась ковырять ногтем облупившуюся обивку дуги. Оперлась лбом о руль. Провал. Занавес. Тёмный экран. Забилась и горько заревела.