В ночном переулке, что я проклинаю

Утро. Семь часов утра. Бабушка Антона уже встала, чтобы приготовить завтрак, разбудить внука и уйти на работу до девяти вечера, в то время как Шастун еще спит. — Тоша, вставай. — говорит она, подойдя к кровати мальчишки, потормошив того за плечо. Антон с ранних лет живет с бабушкой, так как мамы не стало, когда ему было четыре, а папу он не знает с рождения. Родительницу Шастун помнит только благодаря бабушке, что показывала ее фотографии. — Еще пять минут, бабуль... — неразборчиво пробормотал Антон, переворачиваясь на другой бок. — Знаю я твои пять минут, поэтому вставай. Я на работу опаздываю. — начинает сердиться бабушка, встав в позу «руки в боки». — Ладно, встаю. — сказал Шастун и с трудом разлепил глаза. — Все, давай. — сказала она, и, чмокнув внука в щеку, побежала обуваться. — Боже, как же я обожаю бабушкину яичницу! — непонятно для чего, вслух сказал Антон, откусив кусочек. Брямкнул телефон, что лежал на столе. Серижа, 07:22 Вы в курсе, что у нас вторая смена? Димазавр, 07:22 В смысле Серижа, 07:23 Значит не в курсе, так вот, у нас вторая смена

Вы, 07:24

Капец

Серижа, 07:24 Тох, это не капец, а пиздец Димазавр, 07:24 Давайте тогда погуляем?

Вы, 07:25

Так рано?

Димазавр, 07:25 Ну, а че Серижа, 07:26 Лично я за

Вы, 07:27

Ладно, я тоже. Где встречаемся?

Серижа, 07:27 Возле парка давайте — Так вот, потом я... — Серый, еще хоть слово о твоем героизме, и я те врежу. — перебивает Сережу Дима, пригрозив тому кулаком. — Ах так? Ну и пожалуйся. — наигранно обижается Матвиенко, сложив руки на груди. — У кого-то детство в попе заиграло? — хихикает Антон, что почти всю дорогу молчал. — Актер погорелого театра. — комментирует поведение друга Позов, махнув на него рукой. После ребята пошли в кафе, находящееся недалеко от дома Шастуна. Пробыв там часа полтора, они разошлись по домам, дабы собраться и встретиться снова, только у школьных ворот. — Че вы так долго, уже пятьдесят шесть минут. — ворчит Сережа, что живет недалеко от школы. — Ну блять, если бы мы жили в двух метрах от школы, мы бы тоже вовремя приходили. — заступается за них с Антоном Дима. Октябрь. Восемь часов вечера. Темнеет рано, поэтому если бы не редкие фонари, то Антон бы уже давно заблудился. Шастун нередко витает в облаках, поэтому он не сразу замечает того, как сзади кто-то идет. На миг обернувшись, он натыкается взглядом на силуэт высокого и не хрупкого по телосложению мужчины. Внезапно звонит телефон, от чего Шастун чуть ли не подпрыгивает, а достав его из кармана куртки, на экране которого написано такое любимое и родное «бабуля», он, не теряя ни минуты, принимает вызов. — Да, бабуль? — спрашивает Антон, ускоряя шаг. — Ты уже дома, Тош? — волнуется бабушка. — Я... Я скоро буду... Дома. — делая перерывы, отвечает Антон, то и дело оглядываясь назад. — Все хорошо? — Да, все отлично. — выдавливает из себя улыбку он, прекрасно понимая, что та его не увидит. Услышав хруст снега, он понимает что незнакомец позади перешел на бег, от чего у Антона срабатывает режим самосохранения и он тоже начинает бежать. Шастун бежит из последних сил, тяжело дышит, как оказалось, бежит совсем не к своему дому, а на незнакомую улицу. Забегая в темный переулок, он натыкается на стену — тупик. Не отчаиваясь, он дает полный назад, но его тут же опережает мужчина, что возникает из ниоткуда прямо перед выходом из этого злосчастного переулка. — Вот ты и попался. — ухмыляется мужчина. — Н-нет, п-пожалуйста... Я... — скомкано просит Шастун, делая шаг назад. — Бегаешь ты неплохо, посмотрим как будешь прыгать. Хотя сегодня тебе это не понадобится, поэтому как-нибудь в другой раз. — зло улыбается Арсений, полностью проигнорировав его просьбу и делает шаг вперед. — Не подходите! — вдруг выкрикивает Антон, с щек которого потекли слезы. Быстро преодолев расстояние между ними, тем самым прижимая юношу к стене, Арсений закрывает рот Антона своей рукой, от чего тот начинает пытаться вырваться. — На твоем месте я бы не дергался, а то больнее будет. — грозно заявляет Попов и убирает руку от розоватых губ Шастуна. А слезы отчаяния и безысходности так и катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки, которые тут же слизывают. Прямо сейчас он потеряет свою девственность в этом чертовом глухом переулке, в который никто из нормальных людей в поздний час сюда не заглянет. Поэтому все, что ему сейчас остается — смириться со своей судьбой. Арсений припадает к губам Антона, от чего тот пытается оттолкнуть его, но все безысходно, поэтому пока Арсений исследует рот Антона, проходясь языком по небу, а потом по ровному ряду зубов, Шастун пытается смириться и остановить эти чертовы слезы, что все еще быстрыми струйками вытекают из его глаз, только теперь их никто не слизывает. Может это и к лучшему, потому что Антону настолько мерзко только от того, что его вывели к подворотне, в которой сейчас будут наверняка долго и мучительно трахать, пока тот будет захлебываться в собственных слезах и умолять прекратить все это. А того в свою очередь это будет лишь забавлять, поэтому он будет делать все, чтобы сделать еще больнее. Прекратив свои манипуляции во рту младшего, Арсений спускается к этой шикарной тонкой шее, на которой в скором времени будет красоваться множество засосов. Сверху слышатся всхлипы, от чего Попов улыбается, а после припадает губами к шейке, что так и манит, и оставляет там первый засос. Антон от таких действий стонет, проклиная себя за то, что не сдержался и ударяет по стене сзади, вымещаяя на ней свою злость. Оставив после себя на шее Антона целую галактику, Арсений берется за куртку мальчишки, стаскивая и кидая ее в неизвестном направлении, а потом за края футболки Шастуна, поднимая его руки и стаскивает ненужный предмет одежды, от чего тот ежится и по его коже пробегает рой мурашек, а вдобавок к всхлипам добавляется еще и треск зубами. Попов руками оглаживает эту стройную фигурку, что полностью в его руках и изредка целует, вылавливая короткие стоны. Попов постепенно спускается ниже и дело доходит до джинс мальчишки, что сейчас крупно дрожит, обнимая себя руками. Сначала он снимает ремень с бедер юноши, откидывая его куда-то в сторону, а потом принимается за пуговицу и замок на джинсах. Стащив их вместе с боксерами до щиколоток, его забавляет открывшаяся ему картина: Антон крупно дрожит, пытаясь как-то прикрыться, а манящая к себе шея покрыта темно-фиолетовыми засосами, что придают ей большей сексуальности. Недолго думая, Попов разворачивает Шастуна на сто восемьдесят градусов, от чего Антон упирается руками в стену, уже не пытаясь что-то предпринять. Он уже смирился, но слезы из глаз напоминают ему о том, что не до конца. Он верит, верит до последнего. Арсений оттаскивает Антона за волосы, суя ему в плотно сомкнутые губы свои пальцы, на что тот все еще упирается, не желая вести себя как шлюха. — Давай, тебе же лучше будет. — уверяет его Попов, уже начиная закипать. Антон приоткрывает рот, куда сразу же попадают три пальца и без особого энтузиазма начинает их посасывать, боясь, что может получить за непослушание. Достаточно смочив пальцы, Арсений подносит их к розовой дырочке, что сводит с ума своими узкими горячими стенками, когда один из пальцев толкается вперед. После проделанного слышится рваный выдох, а позже громкий болезненный стон. Не обращая на это особого внимания, он вставляет второй палец, начиная двигать внутри двумя, а после и тремя, не особо заморачиваясь о том, больно ли его сегодняшнему партнеру. Антон еле сдерживался, чтобы не завыть в голос от этих противных ощущений, что отражаются болью во всем теле, но невольно вспоминает о бабушке, от чего недавно прекратившиеся слезы полились вновь. Арсений руками тянется к своей ширинке, расстегивая ее и доставая оттуда приличных размеров член, что вскоре окажется в этой тугой девственной дырочке и будет трахать ее до тех пор, пока его не станут умолять еще. Попов входит в Шастуна быстро и без нежностей, сразу до конца, вырывая из груди того душу. Антон плачет навзрыд от боли, злости и от своего унизительного положения в общем. Как Арсений и предполагал, в Антоне узко и горячо, а мягкие стенки обхватывают его член так правильно, что не описать словами, какие ощущения создаются. Попов переключается на бешеный темп, не давая привыкнуть, от чего больно вдвойне. Спустя пару минут боль стихает, уходя на второй план и приходит наслаждение, которого так не хватало. Теперь же Арсений слышит стоны удовольствия, что раздаются эхом по всей подворотне. Каково было его удивление, когда он увидел небольшой стояк мальчишки, что терся им об стенку, желая внимания к его персоне. — А-ах, еще! — вдруг выстанывает Шастун, сам не понимая, под воздействием чего он это ляпнул. Первым не выдерживает Антон, изливаясь на стену впереди, а следом и Арсений, что кончает глубоко в него. Просыпается Антон все в той же подворотне, только светлее стало, видимо рассвет. На удивление просыпается одетым, прекрасно помня вчерашний вечер. И как он не замерз? А бабушка? Бабушка!..